Двойная петля

Глава 8.

Даниил.

Я стоял неподвижно, чувствуя, как виски щиплет глаза и липкими каплями стекает по груди к поясу штанов. Запах алкоголя смешался с запахом её дерзости. Она плеснула мне в лицо. Моя маленькая, почти прирученная «сестренка» только что вытерла об меня ноги на моей собственной кухне.

Внутри меня всё клокотало. Это не была просто ярость, это было темное, густое торжество. Она не сломалась. Она отрастила клыки за одну ночь, и теперь мне безумно хотелось проверить, насколько глубоко она решится вогнать их в мою плоть, прежде чем я снова заставлю её признать мою власть.

Я медленно вытер лицо ладонью и слизал каплю виски с губы. Горько.

— Даня? — голос Кристины сверху, с лестничной площадки, прозвучал жалобно и неуместно. — Ты скоро? Что там произошло?

Я поднял голову. Кристина стояла в моей рубашке, такая понятная, такая предсказуемая и такая… ненужная.

— Вызови себе такси. Охрана тебя выпустит, — бросил я, не оборачиваясь..

— Что? Но… сейчас три часа ночи! Даня, что случилось?

— Уезжай, — отрезал я, и в моем голосе было столько льда, что она вскрикнула.

Я слышал, как она убежала в мою комнату, как через десять минут хлопнула входная дверь. Мне было плевать. Весь этот маскарад с Кристиной потерял смысл в ту секунду, когда Аврора посмотрела на меня с этим ледяным равнодушием.

Я вернулся в кабинет отца, достал новую бутылку и сел в кресло. Жидкость в стакане казалась черной в тусклом свете единственной лампы. В голове набатом стучало её «мне плевать».

Никто и никогда не смел смотреть на меня так, словно я пустое место, раздражающий шум, досадная помеха. Она думает, что победила, потому что выплеснула виски мне в лицо? Она думает, что этот акт неповиновения купил ей свободу?

Наивная. Она только что подняла ставки до предела.

Я чувствовал, как алкоголь обжигает горло, но он не мог заглушить ту ярость, что ворочалась внутри. Кристина уехала, оставив после себя лишь шлейф своих приторных духов, которые теперь казались мне вонью. Весь этот спектакль, который я разыграл за стеной, все эти усилия… ради чего? Чтобы она разбила вазу и вышла на кухню с высоко поднятой головой?

Я закрыл глаза, и перед внутренним взором тут же всплыла она. Рыжие волосы, разметанные по плечам, и золотая змея, плотно обхватившая горло. Мой подарок. Моё клеймо. Она может говорить что угодно, может плеваться ядом, но это золото всё еще на ней. Она не сорвала его. Не смогла.

Я крепко сжал стакан.

Этой ночью я не пойду к ней. Пусть посидит в тишине. Пусть прислушивается к каждому шороху в пустом коридоре. Пусть вкус победы на её губах постепенно сменяется вкусом страха. Потому что завтра наступит новый день. И завтра я заставлю её забрать каждое слово обратно.

***

Аврора.

Потолок над кроватью стал единственным, на чем удавалось сосредоточить взгляд. В доме наконец воцарилась настоящая, тяжелая тишина, без постыдных стонов за стеной. Кристина уехала, яростно хлопнув входной дверью.

Дрожащие пальцы коснулись шеи, где змея обжигала кожу холодом. Я сделала это. Перед глазами всё еще стояла картина: виски, стекающий по его лицу, и этот миг, когда в зрачках отразилось чистое, незамутненное шоком бешенство. Пожалуй, это было лучшее, что случилось за весь этот бесконечный день.

Но почему тогда мне так холодно?

Я свернулась калачиком, натягивая одеяло до самого подбородка. Завтра будет новый раунд. Даниил не из тех, кто оставляет такие выходки безнаказанными. Он вернется с новым планом, с новой жестокостью, с новыми способами доказать мне, что я принадлежу ему.

Я закрыла глаза, пытаясь уснуть, но в ушах всё еще стоял его низкий, вибрирующий голос: «Я пометил тебя. Ты моя».

***

Слишком яркое солнце бесцеремонно резало глаза, вырывая из тяжелого сна. В висках набатом отдавались остатки ночного виски, превращая каждое движение головы в пытку. Тело казалось чужим, тяжелым и до сих пор хранило фантомную ломоту от тех самых грубых, судорожных объятий в кладовке.

Превозмогая тошноту и ватность в ногах, я заставила себя сползти с кровати. Зеркало ждало впереди, готовое предъявить счет за всё, что произошло. Следы на шее стали еще темнее — сине-багровые пятна, которые теперь выглядели как откровенное признание. Золотой чокер сверкал на их фоне, словно дорогая оправа для синяков.

Я выбрала блузку из плотного темного шелка с высоким воротником-стойкой. Ткань была легкой, почти невесомой, но совершенно непрозрачной, надежно скрывая шею от любых взглядов. Застегнув мелкие пуговицы до самого подбородка, я вышла из комнаты. В доме было подозрительно тихо. Виктора не было слышно, скорее всего, он уехал на утреннюю партию в гольф или в офис.

Я замерла на пороге столовой. Пахло свежесваренным кофе и поджаренными тостами. Обычное утро в обычном доме, если не считать того, что я чувствовала себя так, будто иду на казнь.

Даня сидел на стуле, откинувшись на спинку. Его внимание было полностью поглощено смартфоном. Большой палец лениво скользил по экрану, а в другой руке он держал чашку из тонкого фарфора. На нем была простая черная футболка, которая слишком хорошо подчеркивала разворот его плеч, и серые спортивные брюки. Он выглядел расслабленным, почти домашним, если бы не этот тяжелый взгляд.

Его волосы были слегка растрепаны, словно он только что из душа. Ничто в этом спокойном парне не выдавало того, что несколько часов назад он рычал мне в губы в пыльной кладовке или стоял на кухне, обтекая виски.

Я медленно прошла к своему месту и села, стараясь не производить ни единого лишнего звука. Плотный шелк блузки холодил кожу, но воротник-стойка казался удавкой, скрывающей следы его собственности. Мне чудилось, что Даня всё равно видит их, как будто для его взгляда вовсе не существовало преград.

Он не поднимал глаз, пока не допил кофе. Только когда чашка с сухим стуком коснулась блюдца, он отложил телефон экраном вниз и посмотрел на меня.

— Доброе утро, — произнес он. Его голос был ровным, но от этого спокойствия у меня по спине пробежал холод. — Как спалось? Надеюсь, тебе не снились... разбитые вазы?

Я вцепилась в край салфетки под столом.

— Спалось прекрасно, — соврала я, глядя прямо перед собой. — Особенно когда в доме наконец стало тихо.

Даня усмехнулся. Эта улыбка не предвещала ничего хорошего. Он медленно встал и подошел ко мне. Остановился прямо за моей спиной. Его горячие, тяжелые руки легли мне на плечи. Я почувствовала, как он слегка сжал их, заставляя меня замереть.

— Виктор уехал за город. Вернется только поздно вечером, — он наклонился ниже, его дыхание коснулось моего уха, вызывая противную дрожь. — И раз уж ты вчера так громко заявила о своей независимости, я решил пойти тебе навстречу. Мы проведем этот день вместе. Только ты и я. Чтобы ты окончательно поняла: в этом доме нет места, где ты могла бы спрятаться от меня.

Он коснулся пальцами моего высокого воротника.

— Сними блузку, Аврора.

— Что? Нет! — я вскинула голову, пытаясь отстраниться. — Даня, перестань.

— Сними, — его голос стал тише и жестче. — Я хочу убедиться, что ты не пыталась содрать мой подарок вместе с кожей. И если я увижу, что змея не на своем месте... обещаю, вчерашняя кладовка покажется тебе детской игрой.

— Я не сниму её, Даня. Мне холодно, — я сжала пальцами высокий ворот, чувствуя, как под ним пульсирует кровь.

— Тебе не холодно, Аврора. Тебе страшно, — он обхватил мои ладони своими, легко сминая моё сопротивление, и заставил отпустить воротник. — Ты пытаешься спрятаться за этим тряпьем от реальности.

Его пальцы нырнули к моему горлу, вцепляясь в плотный воротник. Я вскрикнула, когда он резко дернул ткань на себя. Раздался сухой, короткий треск — пара мелких пуговиц не выдержала, отлетела куда-то на пол, обнажая мою кожу.

— Даня, перестань! Пусти!

— Пойдем, — он не слушал. Он просто схватил меня за локоть и потащил наверх. — Раз ты не можешь выбрать одежду сама, это сделаю я.

Он распахнул шкаф и швырнул на кровать тонкое, почти невесомое платье из шелка цвета ночного неба. Оно было настолько прозрачным, что под ним невозможно было ничего скрыть.

— Надень это. Без белья, Аврора. Я хочу видеть каждую метку, которую оставил вчера.

Я стояла, дрожа, пока он наблюдал за мной, прислонившись к косяку. Он не отвернулся. Он смотрел, как я, сгорая от стыда, снимаю блузку и облачаюсь в этот невесомый плен.

***

Даниил.

Она выглядела в этом платье как хрупкая фарфоровая кукла, которую я сам только что разбил и склеил заново. Золотая змея на шее на фоне темного шелка казалась живой.

— Теперь в зал, — бросил я, не давая ей опомниться.

Я заставил её встать на беговую дорожку. Сам сел на скамью напротив, делая вид, что качаю пресс, но на самом деле я не сводил с неё глаз. Тонкая ткань платья прилипала к её телу по мере того, как она ускорялась. Я видел, как вздымается её грудь, как потеет ложбинка между ключицами. Это была эстетика боли и подчинения.

— Быстрее, Аврора, — подгонял я, подходя сзади и кладя ладони на её талию, чувствуя, как мышцы под моими пальцами натягиваются струной. — Ты же хотела убежать? Беги.

Когда она была уже на грани обморока, я выключил дорожку и подхватил её, не давая упасть.

— Теперь бассейн. Тебе нужно остыть.

В зоне бассейна было влажно и душно. Я не дал ей переодеться в купальник.

— Прямо так, — я толкнул её в воду, и через секунду прыгнул следом.

Я настиг её у бортика. Мокрое платье облепило её, став практически невидимым. Я прижал её спиной к холодному кафелю, наши тела были разделены лишь тончайшим слоем мокрого шелка. Я чувствовал каждый её вдох, каждый удар сердца.

— Смотри на меня, — я обхватил её шею, мои большие пальцы легли на змею. — Ты говорила, тебе плевать? Почему тогда ты дрожишь? Почему твои соски так твердеют под моими руками?

Я грубо прикусил её плечо, оставляя новый след рядом со старым. Она всхлипнула, закидывая голову назад, и я тут же впился в её губы, забирая её дыхание. Это была охота в замкнутом пространстве, где я был и охотником, и самой ловушкой.

***

Аврора.

Обед прошел в тягостном молчании. Я сидела в этом промокшем, едва подсохшем платье, чувствуя себя обнаженной. Даня вел себя так, будто мы обычная пара, его рука постоянно находилась на моем бедре под столом. Его пальцы то сжимали до боли, то лениво поглаживали кожу, напоминая о том, что он может сделать в любой момент.

— Посмотрим кино, — распорядился он после обеда.

В домашнем кинотеатре было темно. Он заставил меня лечь на огромный диван, положив голову ему на колени. Шел какой-то старый нуарный фильм, но я не видела экрана. Я чувствовала только его пальцы, которые медленно, методично перебирали мои волосы, а потом спускались к шее, очерчивая контуры золотого чокера.

— Знаешь, что самое забавное, Аврора? — его голос в темноте звучал как рокот приближающегося шторма. — Ты можешь плевать мне в лицо, можешь ненавидеть меня... но ты никогда не забудешь этот день. Ты будешь искать мои руки на своей коже, даже когда меня не будет рядом.

Он наклонился и лизнул мою мочку уха, а потом резко прикусил её.

— Потому что я не просто трогаю тебя. Я прорастаю в тебя.

Я закрыла глаза, чувствуя, как по щеке катится слеза. Я ненавидела его. Я искренне, всей душой желала ему смерти. Но в этой душной темноте, под его тяжелой рукой, я понимала, что он прав. Он медленно уничтожал во мне всё человеческое, оставляя только одну потребность: принадлежать этому чудовищу.

***

Даниил.

Экран домашнего кинотеатра заливал комнату холодным синим светом, но я не видел фильма. Я смотрел на Аврору. На то, как она застыла на моих коленях, затаив дыхание, словно надеясь стать невидимой в этом полумраке.

Её рыжие волосы рассыпались по моим бедрам огненным пятном. В сиянии экрана её глаза казались огромными колодцами, в которых плескался страх, перемешанный с той темной тягой, которую она никогда не признает вслух. И эти ямочки… Когда она нервно прикусывала губу, они едва заметно проступали на её щеках. Это невинное проявление её слабости сводило меня с ума мощнее любой открытой провокации.

— Ты так боишься меня, Аврора, — прошептал я, и моя ладонь скользнула вниз, по шелку её платья. — Но при этом ты горишь. Я чувствую это каждой клеткой.

Моя ладонь скользнула под тонкий шелк, сминая ткань и находя её лихорадочно горячую, влажную от подступающего желания кожу. Я ласкал её, не сводя глаз с её лица, пока не почувствовал, как она окончательно теряет волю. Её тело, вопреки всем протестам разума, уже тянулось навстречу, готовое принять неизбежное. Это была полная, безоговорочная капитуляция.

Я рывком перетянул её на себя, усаживая верхом. Тонкая ткань задралась до самых бедер. Мы соединились без малейшего сопротивления в одном глубоком и плавном порыве, как части одного целого. Я почувствовал, как она судорожно выдохнула мне в шею, обмякая в моих руках.

— Двигайся, малышка, — прошептал я, впиваясь пальцами в её талию и заставляя её почувствовать каждый дюйм моего обладания.

На этот раз я был непривычно медленным. Я не хотел просто ломать её, я хотел чувствовать, как она сама сдается, как она добровольно растворяется в моей воле. Я гладил её бедра, направляя каждое движение, и видел, как она запрокидывает голову, подставляя мне горло с золотой змеей.

— Даня... — её голос был едва слышным стоном. В нём больше не осталось той колючей ненависти. Осталась только чистая, животная потребность в человеке, который заставил её мир замереть.

Она начала двигаться. Сначала неуверенно, несмело, пробуя на вкус этот новый, разрушительный ритм. Это было восхитительно. Я чувствовал, как её сопротивление плавится, как она подстраивается под меня, принимая каждое движение всё глубже, словно пытаясь слиться со мной на молекулярном уровне. Я не выдержал, мои руки жестко легли на её бедра, помогая, направляя, задавая тот беспощадный темп, от которого у обоих перехватило дыхание.

Я чувствовал холодное золото её чокера своей кожей, когда она в порыве безумия прижималась ко мне. Змея была зажата между нашими телами, раскаленная от общего жара. Осознание того, что я единственный, кто смог высечь этот пожар из ледяной принцессы, пьянило.

В какой-то момент контроля стало слишком мало. Зверь внутри сорвался с цепи. Я рывком переложил её на широкий кожаный диван, не разрывая нашей связи. Она раскинулась на нём, рыжие волосы на темном фоне, прозрачный шелк платья и эти огромные, затуманенные глаза. Я начал брать её сам, делая это мощно и собственнически, чтобы вбить в неё осознание того, чья она теперь. Я не оставлял ей пространства даже для вдоха, заполняя собой всю её вселенную. Мы были настолько наэлектризованы часами этой «охоты», что воздух в комнате, казалось, начал трещать.

Она сдалась первой. Её тело содрогнулось в конвульсии, она выгнулась дугой, впиваясь ногтями в мои плечи. Её крик, в котором моё имя смешалось с мольбой и проклятием, разорвал пустоту кинотеатра. В этот миг её гордость окончательно рассыпалась в прах под моим напором.

Глава 9.

Аврора.

Я лежала на кожаном диване, глядя в мерцающий экран, где титры фильма бежали вверх, словно уходя в бесконечность. Внутри была пустота. Тело горело, мышцы подрагивали, а в голове эхом отдавался собственный крик.

Даня застегнул ремень, поправил футболку и провел рукой по волосам. В его движениях снова появилась эта невыносимая, холодная дисциплина. Никакой одышки, никакого хаоса, он снова выглядел как Громов: самоуверенный, закрытый и абсолютно равнодушный ко всему, что не касалось его личного триумфа.

Он подошел к дивану и посмотрел на меня сверху вниз. В его взгляде было сытое удовлетворение хищника, который получил всё, что хотел.

— Молодец, — произнес он, и в его голосе проскользнула едва уловимая насмешка. — Ты была неплоха, малышка. Намного лучше, чем я ожидал после твоего вчерашнего выступления.

Он наклонился и лениво провел кончиком пальца по моей щеке, прямо там, где затаилась ямочка.

— Можешь отдыхать. Я доволен.

Он развернулся и вышел, оставив меня одну в полумраке кинотеатра. Его короткое «я доволен» полоснуло по нервам хуже самого грязного оскорбления. В этом ледяном одобрении не было страсти, только сухая оценка хозяина, выдавшего разрешение на отдых дрессированной собаке после удачного трюка.

Я поднялась, чувствуя, как шелк платья неприятно липнет к коже. Добравшись до своей комнаты, я заперлась на все замки и включила душ. Я стояла под ледяной водой, потом под кипятком, терла кожу мочалкой до тех пор, пока она не начала гореть. Было невыносимое желание смыть его запах, смыть ощущение его рук, смыть само воспоминание о том, как легко я сдалась.

Но смыть предательство собственного тела было невозможно. Оно помнило каждый толчок, каждую ласку. Я ненавидела его всей душой, но в то же время… какая-то часть меня, самая темная и постыдная, ждала, когда дверь снова откроется.

«Стокгольмский синдром», — пронеслось в голове. — «Неужели, я начинаю влюбляться в своего мучителя?». От этой мысли меня передернуло. Это была не любовь. Это была зависимость, которую он вшивал в меня слой за слоем, используя золото, страх и удовольствие.

***

Завтрак понедельника проходил в гнетущей тишине. Виктор быстро допил кофе и уехал в офис, оставив нас с Даней наедине. Я сидела, уткнувшись в тарелку, чувствуя на себе его тяжелый, собственнический взгляд. Каждое движение Дани, то, как он откладывал приборы, как поправлял манжеты, казалось мне наполненным скрытым смыслом после вчерашнего.

— Собирайся, — коротко бросил он. — Я отвезу тебя на учебу.

В машине пахло его дорогим, терпким парфюмом, от которого у меня кружилась голова. Даня вел машину уверенно, одной рукой придерживая руль, а вторую положил на мое колено.

— Послушай меня внимательно, Аврора, — его голос был низким и опасно спокойным. — Ты сегодня идешь в Лицей. Будешь сидеть на парах, улыбаться преподавателям и делать вид, что ты прилежная девочка. Но не вздумай забывать, чья ты.

Он резко затормозил на светофоре и повернулся ко мне, впиваясь взглядом в мое лицо.

— Если этот паршивец... как его там, Дэн? Если он хотя бы посмотрит на тебя дольше положенного или, не дай Бог, решит подойти, я узнаю об этом в ту же минуту. И тогда я ему ноги переломаю. Прямо на глазах у всей твоей группы. А тебя... — он сделал паузу, и его глаза потемнели, — тебя я накажу так, что вчерашний день покажется тебе невинной прогулкой. Ты меня поняла?

— Поняла, — прошептала, чувствуя, как внутри всё сжимается.

Когда мы подъехали к воротам Лицея, он наклонился, властно поцеловал меня в уголок губ, задевая ямочку.

— Иди. Я приеду за тобой ровно в три.

Лицей встретил меня привычным гулом, который сегодня казался невыносимо громким. Я шла по коридору, стараясь не поднимать головы. Каждое случайное касание прохожих вызывало у меня дрожь. Я чувствовала себя меченой.

— Эй, Аврора! — знакомый голос заставил меня вздрогнуть.

Денис. Тот самый парень, с которым у нас всё так странно и оборванно закончилось из-за Громова. Он стоял у окна, прислонившись к подоконнику, и в его взгляде была смесь обиды и недоумения. Мы так и не договорили, я просто исчезла с его радаров после той ночи, когда Даня решил, что имеет на меня исключительные права.

— Денис... привет, — прошептала я, озираясь по сторонам. Страх перед Даней сидел внутри меня как дрессированный зверь.

— Ты пропала. На звонки не отвечаешь, в мессенджерах молчишь. Тебя что, в башне заперли? — он сделал шаг ко мне, пытаясь заглянуть в глаза. — Аврора, что происходит? Ты выглядишь так, будто не спала неделю.

Я хотела ответить, хотела всё рассказать, но краем глаза заметила вспышку света в конце коридора. У колонны, делая вид, что увлечена своим маникюром, стояла Кристина.

Она не училась в моем потоке, но сегодня почему-то оказалась здесь. Крис следила за мной. Я видела, как она мельком взглянула на нас с Денисом, а потом снова уткнулась в свой телефон. Её пальцы быстро запорхали по экрану.

Она точно строчит Дане. Прямо сейчас.

— Денис, уходи, пожалуйста, — я отступила на шаг, прижимая учебники к груди. — Нам нельзя разговаривать. Это опасно.

— Опасно? Для кого? — он нахмурился, перехватывая меня за локоть. — Тебя этот псих Громов запугал? Слушай, я не боюсь его денег и его связей...

— Зато я боюсь! — сорвалась я на вскрик.

Я увидела, как Кристина вскинула голову и победно улыбнулась, не скрываясь. Она медленно подняла телефон и, кажется, сделала фото. В этот момент я поняла: мой день закончился, даже не начавшись.

***

Даниил.

Экран телефона на приборной панели вспыхнул. Уведомление от Кристины. Я открыл фото и почувствовал, как внутри всё заливает горячим свинцом.

На снимке Аврора стояла в коридоре Лицея, и этот щенок Денис держал её за руку. Она смотрела на него так... как не должна была смотреть ни на кого, кроме меня. Испуганно? Виновато? Мне было плевать.

Я предупреждал её, сказал утром: «Если кто-то коснется, то я переломаю ему ноги».

Я завел мотор, и стрелка тахометра дернулась вверх. Моя маленькая дрянь решила проверить мою серьезность? Решила, что в Лицее она в безопасности? Она забыла, что Кристина — мои глаза и уши, когда меня нет рядом.

Я долетел до учебного заведения за тридцать минут, припарковал машину прямо на тротуаре у главного входа, наплевав на правила. Я собирался зайти внутрь, вытащить её за волосы из аудитории, если потребуется, но в этот момент двери распахнулись. Началась перемена.

Толпа студентов хлынула на улицу, заполняя крыльцо гулом и смехом. Я остановился. Студенты, выходя наружу, натыкались на мой взгляд и тут же замолкали, обходя меня по широкой дуге. От меня за версту веяло насилием, и они это чувствовали.

И вот показалась она.

Аврора шла в компании этого Дениса. Он что-то жарко ей доказывал, почти прижимаясь к ней плечом, и снова, я видел это отчетливо, пытался перехватить её за локоть. Она выглядела затравленной, испуганно озиралась, как будто искала путь к отступлению, но парень не давал ей уйти.

— Аврора, — негромко произнес я, но мой голос, пропитанный ледяной угрозой, перекрыл весь шум толпы.

Она замерла. Лицо в секунду стало бледным, как полотно, а ямочки на щеках, которые я так любил подчинять, превратились в скорбные тени. Денис нахмурился и выставил плечо вперед, пытаясь закрыть её собой. Глупый, обреченный жест.

— Тебе чего, Громов? — дерзко бросил он. — Мы разговариваем.