Босс в тундре. Минус сорок и без плана Б
- -
- 100%
- +
Я откидываюсь в кресле, и плечи сами собой расправляются. Ребята справятся. Я в них верю. А еще я верю, что сейчас мне позвонит кто—нибудь и скажет, что все это страшный сон.
Как по заказу, телефон в кармане трясется, вибрирует и пищит так, будто его месяц держали в клетке без малейшего сигнала, а теперь выпустили. Уведомления посыпались водопадом: пропущенные звонки, сообщения, уведомления. Я быстро пролистываю, задержавшись лишь на одном от Лены, отправленном еще в день моего прилета: «Марк, есть две новости и обе плохие. Нам не увеличили срок на исправление. И вторая: с «Честного понедельника» звонили, хотят снять ток—шоу. Приглашали сотрудников. Юра Толстый согласился».
Срок не увеличили. Ну и черт с ним, неделя еще есть. А вот Толстый… вечно ноющий интриган из отдела маркетинга. «Согласился». Ну держись, Юра. Приеду — первым делом уволю с таким рекомендательным письмом, что ты потом дворником не устроишься.
Я нахожу в контактах юриста и набираю.
— Влад, это я. Говори, что там.
— Марк! Слава Богу! Со «шпионажа», слава богу, сняли. Пока формально — «недостаточно данных». Но копья теперь ломают над «нарушением обработки персональных данных». Это полегче, но тоже…
— Понял, — перебиваю я. — Борешься дальше. Главное, что не шпионаж. Уже прогресс.
Откладываю трубку — снова звонок. Артем Лагутин. Старый друг, который недавно нашёл свою «ту самую» и теперь ходит, сам на себя не похожий, будто боится спугнуть своё счастье. А он у нас был записан в вечные холостяки.
— Марк! Ты где, черт возьми? Пропал! Не дозвониться!
— Я там, куда вы с Якутом меня сослали, Артем. В Сибири.
— А я—то причем? Решение ты принимал сам. Ну как тебя там хорошо встретили? — в его голосе слышатся и смех, и неподдельный интерес.
— Встретили. Если считать, что «хорошо» — это минус сорок за окном, дом без интернета и стратегический запас сала в холодильнике.
— Сало! — залился он смехом. — Ну, а чего такой недовольный? Красота же!
— Красота. Еще и собака тут есть. Размером с небольшой внедорожник. А я, напомню, с детства не в восторге от этих пушистых друзей человека.
— Собака! Да ты в сказке живешь, Власов! — он хохотал так, будто я рассказал лучший анекдот в его жизни. — Ладно, держись там. Вернешься, будет что вспомнить.
— Обязательно, — бормочу я. — Вспомню. И даже кое—кому припомню. Как Вера?
— Марк, не хочу обсуждать. Я счастлив и боюсь даже думать об этом. Боюсь сглазить. Из главного, моя Снегурочка со мной и мы решили оставить енота себе.
— Ха! Он вам попьет еще кровушки. Но я рад за вас.
Разговор закончился. Я смотрю на телефон, а в голове крутится одна мысль. Нужно позвонить Роману. Спросить, где он тут, черт возьми, продукты нормальные покупает.
Я набираю Романа по видео. Соединение устанавливается мгновенно. Хорошо, что хоть что—то тут работает, как надо.
Роман отвечает почти сразу. На экране — мой диван, мой умный дом. И Роман посреди этого всего, в джинсах и рубашке, будто тут всегда жил. Только лицо у него какое—то… потрепанное. Как будто он не спит вторые сутки.
— Ну? — говорит он, прищурившись. — Жив, герой Арктики?
— Я сейчас буду орать, — предупреждаю я спокойно, чувствуя, как тепло злости начинает растекаться от груди к горлу. — Просто чтобы ты знал.
— Давай, — кивает он, откидываясь на спинку моего дивана. — Я как раз собираюсь на встречу. Минуты три могу выдержать.
— Ты… — я делаю глубокий вдох, будто перед прыжком. — Ты не предупредил меня о СОБАКЕ.
На том конце наступает короткое, виноватое молчание.
— Байкал? — осторожно спрашивает Роман.
— Байкал, — говорю я с ледяной сладостью. — Милейшее создание. Весом под центнер. С которым, как я выяснил, очень полезно совершать утренние прогулки на собственной спине. Спасибо за кардиотренировку.
— Значит, Байкал тебя принял, ты ему понравился. Он чужих так не катает.
— О, как мило! — голос мой срывается на сарказм. — Значит, это знак высшего доверия? Лечь лицом в снег и прокатиться на собачьей тяге? Спасибо, тронут! А еда, Ром?! У тебя в холодильнике сало, лук и кусок мяса, похожий на артефакт ледникового периода. Я что, по—твоему, пещерный человек?!
— Это все очень полезно.
— Особенно сало! Я не трактор, Ром.
— А чего ты хотел? Рябчиков и низкокалорийных йогуртов? — улыбается Роман. — Тут же…
— Я хотел предупреждения! — перебиваю я, с силой проводя рукой по лицу. — Или, на худой конец, инструкцию «Как не умереть с голоду в доме дикаря».
Я смотрю в потолок кабинета, пытаясь собраться. Потом опускаю взгляд обратно на экран.
— Ладно. Сало переживем. Но дальше — женщина. Ты где ее взял?
— Наташа? — Роман оживляется, его усталое лицо на миг освещается улыбкой. — Ну как, познакомились? Золотой человек, правда?
— Золотой, — соглашаюсь я. — Если золото отлито в форме ледоруба. Это не человек. Это робот без эмоций и без жалости. Она на меня смотрит, как на бракованную деталь. Она милейшая. Настоящее северное солнышко.
Роман громко смеется уже своим, обычным, грудным смехом, который я слышу даже через динамик.
— Понравилась, значит? Я же говорил — характер!
— Характер — это мягко сказано. У нее, я уверен, в детстве вместо игрушек были гвозди и инструкция по сборке трактора. Она меня ненавидит.
— Не—ет.
— Она меня презирает.
— Марк, — Роман чуть наклоняется к экрану, и я вижу, как у него дрогнул уголок глаза, — если бы она тебя презирала, ты бы сейчас звонил из морга. Или не звонил вообще.
Я молчу, глотая ответ. Злость потихоньку сменяется знакомой усталостью.
— Я зол, Якут, я очень зол, — бурчу я, постукивая пальцами по столу. — А ты там как? Освоился?
— Освоился?! — он срывается на смешок, похожий на хрип. — У тебя тут кондиционер живет своей жизнью. Он только что назвал меня «уважаемым пользователем» и предложил обсудить погоду. ОБСУДИТЬ! Марк, он мне предложил.
Я замираю. Уголок рта сам собой дергается вверх. Возмущение внутри меня мгновенно стихает, потому что тот, кто привык командовать оленями и тракторами, попал в лапы моего умного дома.
— Ну, он вежливый, — говорю я, стараясь сохранить серьезность. — Просто скажи «нет, спасибо».
— Я ему сказал, — голос Якута звучит так, будто он на грани. — Я ему сказал: «Отстань, железка!» А он ответил: «Понял вас. Буду стараться меньше беспокоить». И затем скинул мне на телефон ссылку на статью про стресс. Марк, твой дом пытается меня психологически консультировать!
Я не могу сдержаться. Короткий, хриплый смешок вырывается у меня. Я представляю эту картину: двухметровый Якут, который одним взглядом заставляет замирать цех, стоит посреди моей гостиной и ведет переговоры с кондиционером.
— Это фича, — объясняю я, вытирая ладонью внезапно навернувшиеся слезы от смеха. — Он учится. Дай ему неделю, он поймет, что ты не нуждаешься в светских беседах.
— Неделю?! — почти кричит он, и на экране видно, как он зажмуривается. — Марк, я тут вторые сутки! Мозг уже плавится! А этот… это кожаное чудовище!
— Кот? Цербер?
— ЛЫСЫЙ КОТ, Марк! Лысый и злой. Он ходит за мной по пятам и смотрит, не моргая. Как будто оценивает, насколько я годен в пищу. Я утром проснулся, а он сидит на тумбочке и смотрит. Я чувствую себя на обеденном столе.
Мое раздражение по поводу сала, собаки и Натальи тает, как снег на печке.
— Но с котом—то я справлюсь… надеюсь, — говорит Якут, и в его голосе звучит настоящее страдание. — А что мне делать с соседкой твоей? Она… ей лет восемнадцать, Марк!
— Не надо с ней ничего делать, — отвечаю я, снова едва сдерживая смех. — Хорошая девчонка, светлая. Кота кормит, когда я в отъезде. А что с выставкой? Удачно все складывается?
— Да я пока сосредоточиться не могу. — рычит он. — Я не могу тут находиться. Тут все пищит, мигает, разговаривает. Холодильник предлагает рецепты. Кофеварка спрашивает про мое настроение. Туалет… Марк, я вообще молчу про туалет с подогревом и музыкой! Это вообще, что такое?! Я приехал на выставку, а попал в психоделический кошмар!
И мне внезапно становится дико весело.
— Значит, мы официально обменялись адом, — говорю я, чувствуя, как последняя капля злости испаряется.
— Временно, к счастью, — поправляет он. — Главное, с ума не сойти.
Я выдыхаю, и выдох получается легким, почти свободным.
— Ладно, давай. Но если твоя Наталья еще раз посмотрит на меня, как на идиота…
— Значит, есть за что, — пожимает он плечами, и на его лице появляется знакомая, спокойная усмешка. — Давай, Марк. Я побежал. Если что, ты знаешь, где сало.
Экран гаснет. Я смотрю на свое отражение в темном стекле кабинета и впервые за день чувствую, как губы сами растягиваются в усмешку.
— Отлично, — говорю я сам себе. — Просто отлично.
У меня — мороз, собака, сало и женщина—робот. А у него — умный дом, лысый кот и сумасшедшая соседка. Мы квиты. И, черт возьми, это справедливо.
Один—один, Якут.
Настроение поднялось, а значит, пора пообедать. Я выхожу из офиса и ныряю обратно в морозный воздух. Ветер утих, но запах снега и дыма стал только гуще. Впереди тот самый барак—столовая, из трубы которого валит самый соблазнительный здесь пар. Желудок отзывается на этот запах резким, требовательным урчанием.
Захожу внутрь. Тепло, шумно, пахнет едой. Стою с подносом и сканирую раздачу. Это целый арсенал северной кухни. В огромных металлических емкостях:
Строганина, гуляш из оленины, похлебка из дичи, гречка, конечно, и макароны. Отдельный стол, святая святых: сало разной степени солености и репчатый лук.
Я вздыхаю, но это вздох капитуляции. Ставлю на поднос похлебку, гуляш с макаронами и кисель. И, как финальный аккорд этой симфонии выживания, кладу увесистый ломоть сала и целую луковицу. Пусть будет.
Впереди касса. Женщина лет пятидесяти в клетчатом фартуке с уставшим, но бдительным лицом. Рядом с ней, прикрепленное скотчем к стеклу, красуется объявление, напечатанное на обычном листе А4.
«Оплата — ТОЛЬКО НАЛИЧНЫМИ»
Я замираю. Поднос вдруг становится невыносимо тяжелым в моих руках. Я смотрю на эти буквы, и мозг отказывается их обрабатывать. Наличные. Наличные. Я держал в руках бумажные деньги… когда? Год назад? Два? Для этого есть карты, телефоны, часы. Весь мир.
Парень передо мной, с руками, по локоть в смазке, легко швырнул на стойку смятые купюры, взял свой поднос и растворился в шуме зала. Его мир работал. Мой — завис.
Вспыхивает яркое желание просто швырнуть этот дурацкий поднос на пол, чтобы макароны и сало разлетелись по всему полу в знак протеста против этого каменного века. Я даже чувствую, как напряглись мышцы предплечья. Я сглатываю, в горле пересохло.
— Что, милок, с деньгами туго? — беззлобно, по—матерински спрашивает кассирша.
Я открываю рот, чтобы сказать что—то умное, но звук не идет. И в этот момент краем глаза я замечаю ее...
Глава 10. Марк
— Карты не принимаете? — спрашиваю я спокойно.
— Не принимаем, вот же написано — отвечает женщина в клетчатом фартуке ровным голосом. — Только наличка.
Я автоматически тянусь к телефону. Это уже отточенная привычка, если не карта, то перевод, QR—код… Идиотизм. Связь есть, а терминала нет. Архитектура реальности, где все есть, кроме смысла.
— Занесу позже, — говорю, чувствуя легкий приступ клаустрофобии. — Сейчас без бумажника.
— Да ладно, иди кушай, — она машет рукой, будто отмахиваясь от мухи. — Завтра принесешь.
Я стою как вкопанный. В моем мире так не бывает. Нет денег — нет услуги. Точка.
— Вы меня даже не знаете, — произношу я, пытаясь до нее достучаться.
— А что тебя знать? Ты же с Натальей Петровной.
Так вот в чем логика местной бухгалтерии. Статус передается не по визитке, а по факту, с кем ты вошел в помещение. Примитивно и раздражающе.
Я беру поднос и иду к столику Натальи. Она сидит у окна. Свет падает сквозь мутное стекло, выхватывает линию скулы, тень от ресниц. Перед ней тарелка с гречкой и тушенкой. Она ест спокойно, не торопясь, как человек, которому не нужно никому ничего доказывать и который знает точную стоимость своего времени.
Она видела весь спектакль на раздаче. Конечно, видела. Я ставлю поднос напротив, пластик глухо стучит о дерево стола. Она поднимает взгляд.
— Наличные для вас уже экзотика? — спрашивает она, не поднимая глаз с тарелки.
— Вымирающий вид, — сажусь напротив. — Не думал, что вернусь в девяностые с их культом барсеток.
— В моем мире наличные не вымирали, — говорит она просто.
Я пробую похлебку. Густая, наваристая, с крупными кусками мяса. Это злит больше всего.
— Вы могли предупредить, — говорю, глядя в тарелку.
— О чем? — в ее голосе искреннее удивление.
— Что здесь не принимают карты. Что я вернулся в каменный век.
Она медленно кладет вилку параллельно краю тарелки.
— Вы взрослый человек, Марк. Предполагается, что взрослые иногда думают наперед.
— Я привык, что система работает.
— Она и работает, — пауза, — просто не по вашим правилам.
Я отламываю хлеб. Злость начинает пульсировать где—то под ребрами. Она такая… неприступная, как ледник.
— Интересно, — начинаю я, и тон выходит колючим, — вы так и сына воспитываете? В этой парадигме полного… самообеспечения?
Она замирает. На секунду в ее глазах появляется что—то острое, почти животное.
— Да, — говорит она тихо.
— И отец, — лезу я дальше, уже зная, что перехожу черту, но не могу остановиться, — он как? Участвует в этом… воспитании?
Молчание. Она не дышит. Потом выдыхает одним словом:
— Нет.
Вот и весь пазл. Все сама. Контроль до последней пуговицы. Мужчина в такой системе — лишняя переменная.
— Понятно, — произношу я, и сам слышу, как в этом слове больше диагноза, чем вопроса.
Она слышит. Поднимает на меня холодный взгляд. От этого становится не по себе.
— Что именно вам понятно? — в ее голосе теперь появляется металлическая нота.
— Теперь ясно, почему вы все держите на расстоянии, — не удерживаюсь я.
— Что именно?
— Людей.
Уголок ее рта дергается.
— А вы, Марк, привыкли, чтобы женщины были… удобными? Чтобы нуждались в вашем руководстве? В вашем одобрении?
Это попадание в цель. В яблочко. Я чувствую, как сжимаются челюсти.
— Я привык к партнерству, а не к осаде крепости.
— Вы делаете выводы слишком быстро, Марк. Здесь это может стоить дорого., — говорит она, и в ее голосе впервые пробивается не усталость, а что—то хрупкое. Раздражение? Боль?
— А вы даете шанс узнать? — бросаю я.
Между нами повисает густое, колючее молчание. Шум столовой отдаляется, будто нас накрыли стеклянным колпаком.
Наталья встает, достает из кармана связку ключей и бросает ее на стол передо мной.
— Машина Романа Серая «Тойота». Стоит у третьего корпуса, пользуйтесь.
— Почему только сейчас? — спрашиваю я, не отрывая глаз от ключей. — Раньше нельзя было?
— Не считала нужным. — ее голос снова ровный, отстраненный.
— Интересный у вас способ вводить гостей в курс дела., — говорю я, и это звучит как детская обида.
— Я не ввожу, я наблюдаю, — констатирует она. — Банкомат во втором корпусе. Магазин за мостом, работает до семи.
Она медленно надевает перчатки.
— Дорогу назад найдете?
— Найду, — отрезаю я.
— Хорошо. Мне за сыном.
Она разворачивается, чтобы уйти.
— Вы всегда так… обрываете? — спрашиваю ей в спину.
Она замирает. Поворачивает голову ровно настолько, чтобы я увидел ее профиль.
— Я не люблю пустых разговоров. Когда есть дело, его делают. Когда его нет — какой смысл?
И она уходит, не оглядываясь.
Я беру ключи в руку. Металл холодит ладонь сильнее, чем мороз за окном. Еда остывает.
А я вдруг понимаю, что сказал больше, чем хотел. И услышал меньше, чем мог.
Глава 11 Наталья
Я иду к машине и каждый шаг отдается в голове. Внутри меня все кипит. Горячая, глухая злость, которая поднимается из самой глубины, откуда появляется крайне редко.
Этот невыносимый москвич, с его умным взглядом и дурацкими выводами. «Понятно, почему вы такая». Как он смеет? Он меня не знает. Не знает, как я ночи не спала, принимая сложного олененка. Не знает, как вытаскивала из стойла старую Ягодку, когда у той отказали ноги. Не знает, что я спасла его друга Романа от банкротства, когда пришла сюда три года назад и навела порядок в ветеринарной службе. Он ничего не знает! А уже все понял, все решил. Самодовольный, самоуверенный…
Я с силой открываю дверь машины и сажусь за руль. Сжимаю руль изо всех сил, вкладывая все свое негодование. Дышу ровно и глубоко. Морозный воздух обжигает легкие, но не гасит огонь внутри.
Нужно за Ваней, эта мысль возвращает меня в реальность и вытягивает из водоворота гнева. Ванечка уже ждет. Он самое важное, что у меня есть в жизни. Он и есть моя жизнь. А этот Марк… временное недоразумение.
Завожу мотор и еду по укатанной дороге к поселку. И тут телефон оживает на панели от звонка.
— Наталья Петровна, на дальнем стойбище у Семена Чингиса проблема. — Голос пастуха, Алексея, срывается от ветра. — Наш лучший племенной самец, Чемпион, с утра лежит, не встает. Живот вздут, дыхание тяжелое. Семен говорит, похоже на заворот. Температура падает.
Лед пробирается вдоль всего позвоночника. Заворот кишок у оленя. Да еще у самца—производителя, главной ценности стада. Это не просто проблема — это катастрофа, если не успеть. Счет идет на часы, а потом и на минуты. Там, на дальнем стойбище, нет ни оборудования, ни навыков для полостной операции. Только я.
— Колете спазмолитик? Перенесли в тепло? — автоматом спрашиваю я, уже прокручивая в голове список того, что нужно взять с собой: набор для экстренной лапаротомии, антибиотики, растворы…
— Колем, перенесли. Но ему хуже, Наталья Петровна. Очень хуже.
Черт. Семен не юнец, но ночь в такую погоду в чистом поле… Это риск. Большой риск.
— Кто рядом? Кто может помочь?
— Все бригады либо на линии, либо только вернулись, заправляются. Ближайшие свободные — через три часа минимум.
Три часа. А до темноты — четыре. И каждый час для Чемпиона может стать последним. Ванечка… Ваню нужно забрать сейчас. Я быстро соображаю. Галина Сергеевна? Соседка, которая иногда сидит с ним. Набираю ее номер.
— Галя, ты где? Мне срочно нужно…
— Наташ, милая, я в Якутске! — перебивает она. — У внучки маленькая температура, я на пару дней приехала помочь. Ты как? Ваня?
Все. В голове пустота. Все варианты, все запасные выходы, как по закону подлости, один за другим гаснут. Ребенка оставить не с кем. От слова — совсем.
И тут, как назло, из самого темного угла подсознания выползает неприятная и скользкая мысль, от которой мороз по коже.
Марк.
Нет. Ни за что. Абсолютно нет. Я даже озвучиваю это вслух в пустом салоне, чтобы прогнать идею:
— Не может быть и речи.
Но мысль не уходит. Она обрастает аргументами, как ледяной ком. Он сейчас в теплом кабинете. Он не пьян, он не псих. Он, конечно… нелепый. Безответственный? Возможно. Но явно не злонамеренный. Роман доверяет ему свой дом, называет его надежным парнем. И… он не выглядит тем, кто обидит ребенка. Скорее тем, кого ребенок заткнет за пояс в словесной перепалке.
Это плохое решение, даже отвратительное. В животе холодеет, будто я проглотила кусок льда. Оставить сына с чужим мужчиной. С тем, который вчера не смог справиться с печкой.
Меня подташнивает от одной мысли, но вариантов нет.
— Не на сутки, — говорю я себе жестко, вслух, устанавливая правила. — На два часа максимум. Я доеду, прооперирую, и сразу назад. Он будет в кабинете. Рядом люди, целая бригада. Если что, любой из наших подстрахует, заглянет.
Это звучит уже почти убедительно. Я не оставляю Ваню одного с ним. Я оставляю его в охраняемом рабочем комплексе, где десятки людей, которые знают и меня, и его. А Марк… будет просто формальным взрослым в комнате рядом. В роли сиделки. Дорогой, раздражающей, но временной сиделки.
Я выдыхаю, решение принято. Оно мне не нравится, оно противно каждой клетке моего материнского существа, но другого у меня сейчас нет.
Забираю Ваню из садика. Сегодня он особенно оживленный, розовощекий, пахнет детством и печеньем.
— Мама, а мы сегодня будем лепить из пластилина?
— Позже, солнышко. Сначала тебе нужно немного побыть у меня на работе. Там будет… один дядя. Он с тобой посидит.
— Какой дядя? — Ваня смотрит на меня большими глазами.
— Дядя Марк из Москвы. Друг дяди Ромы.
— Тот, что с Байкалом гулял? — глаза у Вани становятся круглыми от восторга и любопытства.
— Да, тот самый. Ты будешь сидеть с ним в кабинете дяди Ромы, рисовать. А я быстро съезжу по делу и вернусь.
Я стараюсь говорить максимально спокойно, но внутри все сжато в тугой, болезненный узел.
Везу Ванечку обратно в «АрктикАгро». Веду за руку в кабинет Романа. Марк сидит за компьютером, на экране какие—то графики. Он поднимает на нас взгляд, и в его глазах — сначала удивление, потом мгновенная оценка ситуации. Умный, черт бы его побрал. Он все понимает без слов.
— Марк, — начинаю я, не давая ему заговорить первым. — У меня экстренный вызов на дальнее стойбище. У оленя заворот. Ребенка оставить не с кем. Вы побудете с ним? Не больше двух часов.
Марк медленно откидывается в кресле, его брови ползут вверх.
— Я… с ребенком? — он произносит это так, будто я попросила его провести операцию на сердце.
— Он будет рисовать. Вам нужно только быть в этом кабинете. Если что, за стеной полно людей. — Я ставлю на стол Ванин рюкзак с красками и блокнотом. — Ваня, веди себя хорошо. Я скоро.
— Наталья, — голос Марка звучит слишком спокойно. — А почему ехать должны именно вы? Разве у вас нет смены, помощников? Как говорят, незаменимых людей нет.
От этих слов меня будто обжигает. Он не понимает. Не понимает ничего. Ни про ответственность за жизни, которые от тебя зависят, ни про то, что ты не просто «сотрудник», а последняя инстанция, когда на кону смерть живого существа.
Я не отвечаю сразу, просто долго смотрю на него.
— Для этого оленя, — произношу я медленно, — я незаменима. И если я не поеду, он умрет.
Я вижу, как он сжимает губы. Хочет парировать, но Ваня тянет его за рукав:
— Дядя Марк, а вы умеете рисовать оленей?
Марк смотрит на мальчика, потом на меня. В его глазах полная беспомощность, и что—то еще… раздражение, смешанное с вызовом.
— Хорошо, — говорит он наконец. — Два часа мы рисуем оленей.
Я наклоняюсь, целую Ваню в макушку, чувствуя, как сердце разрывается на части.
— Слушайся дядю, — шепчу ему. — Я очень быстро.
И ухожу, не оглядываясь. Потому что, если обернусь и увижу большие, доверчивые глаза сына, ноги прирастут к полу.
На улице уже заметно стемнело. Ветер крепчает, тянет с севера, предвещая недоброе. Я завожу УАЗ и выезжаю на трассу. В радиоэфире диспетчер передает: обещают усиление ветра до штормового, снегопад, пургу к ночи.
«Успею, — упрямо думаю я, прибавляя газ. — Прооперирую и сразу назад. Точно успею, не в первый раз».
На дальнем стойбище все оказывается хуже, чем я ожидала. У Чемпиона не просто заворот, а заворот, осложненный перитонитом. Операция в полевых условиях, при свете керосиновой лампы и в стужу, затягивается. Я работаю на автомате: разрез, поиск перекрученного участка кишки, резекция, анастомоз, промывание брюшной полости. Каждая минута на вес золота, и не только для оленя.
Когда я накладываю последний шов и ввожу антибиотик, небо уже становится свинцово—черным. Снег идет не хлопьями, а колючей, горизонтальной метелью. Настоящая, нешуточная пурга.
— Наталья Петровна, оставайтесь ночевать, — уговаривает меня Семен Чингис, указывая на теплую ярангу. — До поселка сейчас — самоубийство. Дорогу уже за полчаса замело так, что и на оленях не пройти.
— Я проскочу, — говорю я, уже упаковывая инструменты. Голос звучит хрипло от усталости. — Мне нужно обязательно вернуться. Там ребенок остался.
— Да позвоните, предупредите! Пусть переночует у пастухов…
— Не уговаривайте, — перебиваю я его. — Я проскочу, Семен. Не в первый раз.
Он качает головой, но не спорит. Здесь все знают мой характер. Знают, что переубеждать бесполезно.
Я выезжаю на трассу. Вернее, на то, что было трассой три часа назад. Теперь это просто белая равнина с едва угадывающейся колеей. УАЗ ревет, продираясь сквозь снежную кашу. Видимость метров пятьдесят, не больше. Фары выхватывают из мрака только бешеный круговорот снежинок.
Я еду, стиснув зубы. В голове только одна мысль — Ваня. Надо позвонить. Протягиваю руку к телефону — нет сети. Это ожидаемо.
Рация. Нужно попробовать вызвать диспетчера на базе. Где рация? Я смотрю на привычное место между сиденьями — пусто. Черт! В спешке, когда оставляла Ваню и хватала хирургический набор, не забрала рацию из своего служебного УАЗ, который сейчас стоит в гараже. А в этом, личном, рации нет. Идиотизм. Непростительная халатность.