Взявшие меч

8

22 марта 1920 года

Феодосия

Антон Иванович придвинул чистый лист бумаги, окунул перо в чернильницу и, торопясь, словно его подгоняли, начал писать.

Приказ, датированный сегодняшним числом, уже имел номер. Его первым параграфом генерал-лейтенант барон Врангель назначался главнокомандующим Вооруженными силами Юга России.

Было желание ограничиться этими двумя строками, но Деникин, подумав, решил – документ за № 2899 – исторический, в нём обязана присутствовать душа автора.

К клювику стального пёрышка что‐то пристало, должно быть бумага оказалась рыхловата. Генерал поднёс ручку к глазам, намереваясь снять ворсинку. Впитавшаяся за годы службы в плоть и кровь штабная культура обязывала исполнить текст безукоризненно. Далёким потомкам (хочется верить, что – благодарным) предстоит разглядывать пожелтевший от времени артефакт в музее.

На бумагу грешил зря. Виною оказалась слеза, замутнившая взор. Антон Иванович медленно снял очки и промокнул глаза платком.

Нужные слова родились в унисон с участившимся сердцебиением.

«Всем честно шедшим со мною в тяжёлой борьбе – низкий поклон. Господи, дай победу армии, спаси Россию».

Подпись получилась растянутой и вялой, хвостик загнулся вниз. Отрекшийся от власти главком минуту просидел в тишине. Препарировал ситуацию. Нельзя хлопнуть дверью молча. Уход по-английски будет воспринят, как личная обида. Преемник заслуживает напутствия. Опять же для истории.

На свежий лист легла короткая фраза: «Благословляю генерала Врангеля на его трудный путь».

Звонком Деникин вызвал порученца, молча передал бумаги. Как ими распорядиться, полковник Колтышев знал. Минуя машинописное бюро, минуя шифровальщика – в аппаратную. Адресат обеих телеграмм – генерал Драгомиров.

Деникин вновь остался один. Шторы плотно задёрнуты. В гостиничном номере полумрак. Освещён лишь угол с письменным столом.

Итак, Врангель. Получается, барон взял верх в ожесточённом споре о стратегии борьбы с большевиками, который они вели на протяжении целого года.

Язвительных мыслей, наподобие: «Пусть теперь покомандует, раз так рвался к власти», не возникло. Охватила безмерная усталость, будто после ломовой физической работы, с которой Антон Иванович был незнаком. Но разве солдатский труд легче крестьянского или пролетарского?

Отвлекаясь от чёрных дум, Деникин похвалил себя за то, что, решая государственные задачи, выкроил время позаботиться о родных и близких. Заранее вывез в Константинополь супругу Ксению Васильевну с годовалой дочкой Мариной. Совокупно пришлось взять на себя заботу о семействе Ксении. В эмиграцию отправились её мать, отчим и дед. А ещё дети покойного Лавра Георгиевича Корнилова и Наденька Колоколова, осиротевшая дочурка одного из боевых соратников.

Забота об этих людях, которые сейчас ютятся в двух комнатках русского посольства, легла на изнурённые генеральские плечи. Средства к существованию ограничены скромными накоплениями Антона Ивановича. Другой профессии, кроме военной, у него нет. Вся надежда на литературные заработки. Удастся ли прожить писательством на чужбине?

Полковник Роппонет обвёл скептическим взглядом ударников, назначенных в оцепление.

– Инвалидная команда. М-да…

Подтянутый артиллерист с рубиновым «владимирским» крестиком на груди и саблей с георгиевским темляком на боку контрастировал с расхристанной шеренгой выздоравливающих. Кое-кто в ней пошатывался, словно колыхаемый ветром. Другие давились сухим кашлем. Низкорослый замыкающий опирался на палку.

На общем фоне Маштаков с Цыганским выглядели чуть ли не лейб-гвардейцами.

– Ваш пост на набережной, господа офицеры. Заступайте и стойте, пока я вас не сниму.

Правая сторона лица поручика Цыганского забинтована. Досталось ему в день эвакуации. При обороне станции Гайдук крохотный осколочек гранитной щебёнки, вздыбленной разрывом вражеского снаряда, срезал верхнее веко, контузив глазное яблоко. Сам глаз не вытек чудом. Рана, пустяковая с виду, была препоганой.

– Или дёргает, как будто раскалённый гвоздь в висок забивают, или чешется, хоть на стенку лезь, – пожаловался поручик.

– Глаз‐то видит? – Маштаков страдальчески морщился, примеряя на себя злосчастье однополчанина.

– Доктор пока не разрешает повязку снимать. Я не тороплю. Боюсь потому что, Михаил Николаевич. Кривой кому буду нужен? Призна́ют нестроевым, помру не с голодухи, так с тоски.

– Ты останешься в строю, Анатоль! Мы без тебя пропадём, – как мог, успокаивал штабс-капитан.

Их отношения были приятельскими. Добровольческую карьеру оба начинали рядовыми в офицерской роте.

Цыганский вступил в полк в Харькове летом прошлого года. Выносливый, бойкий, смелый, он быстро проявил себя в деле. По заслугам дважды переводился с повышением в первый батальон. Правда, вскоре возвращался в родную «дисциплинарную». Старые корниловцы, кичившиеся своим «первородством», отторгали командиров из числа неофитов.

Но популяция походников [45] неуклонно таяла от боевых потерь и болезней. В очередной заход Цыганский прижился в третьей роте. Даже обязанности помощника ротного командира там исполнял.

По дороге поручик делился новостями. Рассказал о самоубийстве капитана Кромова.

– Вы, помнится, с ним были знакомы?

– Эх, Сергей Васи-ильич, – горестно завздыхал Маштаков.

Ему чертовски жаль молчаливого сухощавого офицера с ястребиным профилем, с которым они бежали из бандитского плена. Это Кромову он обязан зачислением в полк мимо реабилитационной комиссии. Капитан поручился за нового соратника честью.

– Если уж идейные не выдерживают, какой спрос с нас, плебеев? – бормотал Маштаков себе под нос. – Зачем?! Сергей Васильич, зачем? Суда за неисполнение приказа испугался? Ну, сняли бы тебя с батальона. Ну, в чине бы понизили. Но не расстреляли бы?

– Как знать? – Цыганский, оказывается, всё слышал. – Мелким сошкам каждое лыко в строку ставится. Мы ж не «олимпийцы»! Вот кому всё с рук сходит. Разве кто‐то из них ответил за новороссийскую катастрофу? Кого‐то под суд отдали? Вряд ли даже пожурили. Ваше счастье, Михаил Николаевич, не видели вы по болезни, какой ад творился в порту.

– Упокой, Господи, душу раба твоего Сергея, невзирая на свершённый им тяжкий грех, – штабс-капитан на ходу обнажил голову и размашисто перекрестился.

Остановились на перекрёстке в виду гостиницы «Астория», чью охрану несла Особая офицерская рота. Элитное подразделение было укомплектовано чинами, прошедшими через Кубанские походы и вернувшимися в строй после ранений.

Преданные отставному главкому бойцы надёжно – мышь не проскочит – оцепили вход в «Асторию». Их жёлточёрные фуражки смотрелись подсолнухами, надолго опередившими сезон созревания.

Задрав головы, Маштаков с Цыганским в три глаза разглядывали огромное здание. Пять этажей были возведены в новаторском стиле модерн. Фасад украшали статуи и вазы, на крыше высилась пара башенок с ажурными куполами.

– Говорят, самый большой дом в Феодосии. Всё, как в Европе. Даже лифт есть. Михаил Николаевич, вы на лифте катались?

– Бывало.

– Счастливчик. А мне не довелось.

– Попросите у «особистов». Вдруг разрешат.

– Смешно. Как вы их назвали? «Особисты»? Холодает, однако, – Цыганский передёрнул литыми плечами. – Бр-р…

Вечерело. Оранжевое солнце, смирившись с неизбежным, медленно тонуло в море. Описывать словами палитру заката – занятие бессмысленное. Дивная картина подвластна исключительно кисти знаменитого художника Айвазовского, который, к слову, здесь в Феодосии родился и умер.

Маштаковскую хромовую куртку посвежевший ветер не пробирал, однако в мотне противным сквознячком пошаливал. Не комильфо без нижнего белья в марте месяце. Даже в Крыму.

Цыганскому ещё хуже. Он уже не ёжился, он уже зубами полязгивал. Поручик заступил в наряд в одной рубахе, правда, в шерстяной. Шинель осталась в роте, а рота умотала за сто вёрст в Симферополь.

– Как вообще нам доверили заботу о высочайшей особе? Пусть даже во второй линии оцепления? – боль поотпустила, и Анатолий вновь сделался разговорчивым. – В Новороссийске слух прошёл, будто кто‐то из наших готовит покушение на Царя Антона. Так он стремглав к англичанам под крылышко нырнул. Поставили бы сюда «дроздов». Этим за счастье выслужиться! Они же – «латыши» Деникина. Мне вчера рассказали, как они в Севастополе за него глотки рвали на генеральском совете.

По сути корниловское усиление носило бутафорский характер. Цыганский вооружён трёхлинейкой с примкнутым штыком. Патронов ему не выдали. Кобура на боку Маштакова холостая. Наличие карманного браунинга штабс-капитан на разводе скрыл. Резонно подумал – отберут, ищи-свищи потом.

Поручик на полуслове умолк. Сморщился, как от кислятины. Застонал сдавленно. Ладонью принялся тереть через бинты надбровье, пытаясь унять зуд в недрах глазницы.

– У-у-у…

Маштаков отвернулся. Занял себя разглядыванием достопримечательностей Генуэзской улицы. От местных он знал, что это главная улица города. Широкая и полностью вымощена булыжником. Застроена солидными каменными домами. На том, что примыкал к «Астории», растянулась вывеска «Петербургский Международный Банк». По краю тротуара ровненько высажены деревья. Там же уличные фонари, их шпале́ра [46] пореже. Прохожих мало, время военное, да и темновато уже. Светильники не зажжены, надо думать, из экономии.

Охрана у входа гостиницы умолкла и подтянулась. Верный признак того, что на подходе начальство.

– Подберёмся-ка поближе, – Маштаков проявил любопытство к историческому событию.

Всего на десяток шагов удалось корниловцам приблизиться к эпицентру. Сурового обличия «особист» в коричневой шинели осадил их властным жестом.

Из подъезда вышли двое военных. Первый, с купеческим брюшком, был хорошо знаком по осваговским [47] портретам. Клинышек бородки выбелен благородной сединой. Сохранившие природный чёрный цвет длинные усы, обычно торчащие вразлёт, сейчас уныло обвисли. Деникин был одет в серый плащ-накидку без погон.

«Видимо, правда, боится покушения, раз конспирируется», – логический вывод Маштаков оставил при себе.

На шаг от Антона Ивановича отставал осанистый генерал в двубортном серо-голубом пальто. У него были отёчные щёки, коротко подстриженные усики и сердитые глаза навыкате.

– Романовский! – громко шепнул поручик, – Вот он злыдень! Драпает…

Свергнутых с Олимпа «богов» поджидал автомобиль, в который они уселись с проворством, завидным для их солидных комплекций. Хлопнули дверцы и авто рвануло в направлении порта. Поспешивший за ним рысью конвой состоял из четырёх всадников.

– Финита ля комедиа! Генералы бегут за границу, чтобы писать там мемуары о своих подвигах, – к бедняге Цыганскому вернулось красноречие. – А рядовым бойцам предстоит до конца расхлёбывать кашу, которую их превосходительства заварили. Правильно я говорю, Михаил Николаевич? Царь Антон сулил нам скорую победу, а сам всё просрал. По какому праву он сам себя в почётную отставку отправил? Не справился с командованием армией? Ладушки. С полком‐то, поди, должен справиться? Воюй дальше, генерал!

– Он старый, чтобы с нами по степям рысачить.

– Ничего страшного! Заодно жирок сбросит. А то с них всё как с гуся вода.

– Они оба заплатят, Анатоль, – многозначительно намекнул Маштаков. – Каждый по своему счёту. Один, причём, очень скоро.

– Вы опять прознали какой‐то секрет, господин капитан, – у поручика заблестел единственный глаз. – Как тогда в Орле с заминированным дворцом Скоропадского! [48] Приоткройте завесу тайны. Я настаиваю!

– Да что я могу знать? Мелю всякую чушь. После тифа в голове каша.

– Предскажите тогда что‐нибудь попроще. Например, когда нас снимут с поста? – Цыганский легко сменил тему разговора. – Жрать охота, мочи нет. У вас сухаря случаем не завалялось?

– Увы. Но есть деньжата от продажи часов. С утра намерен совершить вылазку на рынок.

– Возьмите меня в пайщики, Михаил Николаевич.

– Отставить болтовню, поручик. Разводящий на горизонте.

Изящный, будто вырезанный из картона силуэт полковника Роппонета красиво, с чёткой отмашкой правой руки вышагивал на фоне богатых красок догоравшего заката. Аккомпанементом его маршу был кликушеский плач чаек.

На рейде меж плавучей «мелюзги» выделялась подсвеченная сигнальными огнями громада «Императора Индии». Броненосец готовился к отплытию. Деникин с Романовским уже поднялись на борт. Их свиту англичане не приняли.

Вероятно, сочли – не по Сеньке шапка. Другой причины отказа не было, места на дредноуте хватало с избытком. Бывшие адъютанты нашли приют на французском миноносце, стоявшем с холодными котлами. Никто не предполагал, что это маловажное обстоятельство сыграет на руку террористу, задумавшему свести счёты с тем, кого окопное офицерство назначило злым гением Добрармии.

9

15–23 марта 1920 года

Феодосия

Линия дач, повторяя изгибы морского побережья, уходила за мост, за урочище Ташлык, а потом за железнодорожное полотно, где тянулась дальше, до самых казарм Рожнова.

За шикарным двухэтажным особняком табачного фабриканта Майтопа, на берегу речки Байбуга́, вблизи её устья, находилась дача инженера путей сообщения Чалаева. Сам инженер, не познав горестей мировой войны и ужасов русского бунта, достигнув преклонных лет, удачно отошёл в мир иной в благословенном 1913 году. Его вдова, нуждаясь в средствах, сдавала комнаты в наём.

В марте г-жа Чалаева по рекомендации давней подруги Натали Трефиловой пустила на лето её племянницу Ирину, бежавшую от большевиков. Племянница пожаловала с материка не одна. Помимо малютки сына, при Ирине имелся представленный её мужем Георгий Поликарпович Курганов, габаритный, бородатый, вечно голодный господин, ряженный под простолюдина, с плохо скрываемыми замашками хваткого негоцианта.

Вторая пара, ещё более странная, состояла из Светланы Петровны Баженовой и Алекса Пляскина. Непонятно, кем приходилась молодому красавцу с внешностью английского денди завядшая светская дама, носившая траур по сыну-офицеру. То ли любовницей, то ли компаньонкой. Возможно, здесь обе ипостаси присутствовали.

Зато понятной как пареная репа была харьковчанка Антонина Васильевна, в прошлом кухарка, теперь прислуга за всё.

Не успели гости разобрать вещи, как получили пополнение в свои ряды. В ворота требовательно постучался гвардейский полковник. Смуглолицый, горбоносый, он выглядел щёголем до кончиков ногтей, если не брать во внимание закованную в гипс ногу и обшарпанные костыли.

Но и этим дело не закончилось. На следующее утро объявилось ещё двое господ. Торопясь открыть им дверь, схватившийся за сердце Курганов охнул: «контрразведка». Полномочия новоприбывших оказались столь исключительными, что великолепный лейб-гренадёр без спора освободил для них мезонин. Поспешную ретираду полковник объяснил тем, что ему затруднительно скакать на костылях по крутым лестницам.

Старший контрразведчик назвался Аверьяном Аполинарьевичем. Был он молчалив и чрезвычайно силён физически. Играючи перекрестился двухпудовой гирей, год назад забытой на веранде постояльцем из цирка шапито.

Его подручный, щекастый, губастый увалень лет сорока, одетый в длинную синюю поддёвку со сборами на пояснице и высокий картуз с лаковым козырьком, старательно прикидывался добряком. Этот выказал завидную сноровку в растопке самовара.

От внезапного многолюдья почтенная вдова сперва опешила. К счастью, квартиранты оказались людьми приличными. Попоек и скандалов не устраивали. За проживанье заплатили вперёд. И даже в меру способностей помогали по хозяйству – кто от скуки, а кто по привычке.

Бесценной помощницей оказалась Антонина Васильевна. Переболев в Новороссийске тифом, она быстро поставила себя на ноги. Разлёживаться ей было недосуг. Страстную неделю труженица начала, как полагается, с уборки дома. Управившись, подбила хозяйку съездить на рынок за провизией. Близившееся Христово воскресенье обязывало позаботиться о праздничной трапезе.

Экспедицию затруднило, но не отменило дальнее расстояние.

– В прежние времена сюда пароконные фаэтоны из города с ветерком катали, – ностальгировала вдова. – За проезд брали сорок копеек днём и шестьдесят ночью.

– Батюшки, и тогда была дороговизна! – прислуга меряла жизнь по своим доходам.

Вернулись к полудню с увесистыми кошёлками. Перетаскав припасы на кухню, Антонина Васильевна, обуреваемая неким безотложным посылом, заторопилась во двор. Гулявший там Курганов пытался убаюкать младенца.

– Георгий Поликарпыч, кого я нонче на базаре встрен́ у-ла… Вы не поверите!

Об обещании помалкивать, данном часом ранее, женщина забыла напрочь.

– Кого? – Курганов перестал качать коляску.

Хныкавший ребёнок в тот же миг разрыдался.

– Ирэн, забери его! – перекрикивая наследника, зло гаркнул любящий отец.

Ирина вышла непричёсанная, с бесцветным измученным лицом. Тягуче зевнула.

Толкнув коляску в её сторону, Курганов подцепил под локоть кухарку и увлёк за угол. Какую бы ересь ни собиралась поведать дражайшая Антонина Васильевна, она дала повод освободиться от постылого ярма няньки.

– Слушаю тебя.

– Ой… Вот прямо так, носом к носу, столкнулася я с тем штабс-капитаном, Витеньки нашего покойного команде-ром, который давешним летом на Соборной у нас гостил. Фамилию евонную я не знаю, и тогда не знала. А звать его, кажись, Михал Николаич. Вы ещё ругалися на него, Георгий Поликарпыч, говорили, что он альфу́с…

– Альфонс. И чего он там делал?

– Так, в рыбном ряду толокси. Приценивался к чему подешевше. С им ещё офицерик был, одноглазый. Оба худющие, грязные, как побирушки. Штаны дырявые, сапоги каши просют… Сообчил, что он в околотке бедует… Чи ранетый, чи хворый…

– И ты, добрая душа, конечно, сказала ему, что Светлана Петровна в Феодосии?

– Сказала. Не надо было? Ой, дура я, дура! Я ить, жалеючи, в гости его позвала.

– Он принял приглашение?

– Сказал, как силёнок наберётся, придёт проведать.

– Языку твоему, Антонина, поганая метла позавидует! Наболтала ты зря. Но слово не воробей, обратно не поймаешь. Теперь рот на замок и никому больше! Светлане Петровне, в том числе. Ни полслова! Проболтаешься – вылетишь на улицу! С поросячьим визгом вылетишь!

– Ой, куды ж я в чужом краю подамси?

– Это если проболтаешься. А будешь держать язык на привязи, будешь и дальше как у Христа за пазухой барствовать на генеральской даче. Побожись, что не расскажешь.

– Вот вам крест! – преданно тараща глаза, женщина осенила себя знамением.

– Ладно. Поверю. Ступай на кухню, поторопись с обедом. Кишка кишке уже стучит по башке!

Двумя часами позднее, принося в жертву законный послеобеденный сон, Курганов караулил за воротами жильцов мезонина. Контрразведчики с рассветом уходили в город по своим тайным делам. Возвращались в разное время, злющие.

– Викентий Викторович! – тяжёлым галопом дозорный ринулся к старшему агенту.

Напоровшись на испепеляющий взор, осёкся:

– Извините… Не привыкну никак… Не запомню… Память слабая стала от недоедания…

– Переходи к сути, Жорж!

Курганов пересказал новость, принесённую на хвосте прислугой.

Адуев воспринял её спокойно:

– Совпадение не случайно. Полагаю, ваш приятель Маштаков здесь с той же целью, что и я. Что ж, появился шанс задать ему вопросы, которые при прошлой встрече помешал поставить один скользкий господин. Проявим гостеприимство. Когда Маштаков заявится, немедленно сообщите мне или Порфирьичу. Если нас не будет, задержите его до нашего возвращения. Любым способом! Надо будет ночевать оставить, оставляйте. Хоть в койку к Баженовой кладите.

– Она ещё слаба после болезни.

– Ничего. Ей надо взбодриться. Сколько можно хандрить? Я шучу, Жорж. Где ваше хвалёное чувство юмора? Можете не отвечать. Что у нас с путешествием за море? Поговорили с раненым героем?

– Да какой он раненый, Аверьян… э-э-э…

– Аполинарьевич.

– Да-да, спасибо, извините. Его, оказывается, корниловцы в порту мобилизовали. Он – бежать. Когда лез через забор, упал. Весь его подвиг. Расспросил, конечно. Говорит – нужен Анатолий Кузьмич, который паспортами заведует. Это второй полковник, его друг. Он должен сюда прийти. У них так договорено было.

– Что ж, надеюсь на вас, Жорж. И перестаньте уже путать меня с другими, – глядя в глаза Курганову, контрразведчик пальцами сжал его рыхлое плечо.

Тот охнул от боли и просел в коленях.

10

18–24 марта 1920 года

Феодосия

Адуев с Порфирьичем рыскали в поисках золота РусскоАзиатского банка. След давным-давно остыл, сыскачи шарили вслепую. Делали много лишних ходов. Попадал́ и в передряги. Одна из катавасий увенчалась пальбой. К счастью, потери понесла другая сторона, портовые мазурики.

Для феодосийского КРО [49], куда Адуев наведался в первый же день, они устанавливали связи красного шпиона Макарова. Опальный адъютант Мая благодаря прессе приобрёл скандальную известность, поэтому приезд коллег из Севастополя местных не удивил. Их насторожило рвение гостей. Возникли вопросы, на которые пришлось давать развёрнутые пояснения.

– У нас вакансия по должности начальника, – Адуев убедительно разыграл откровение. – Отчего бы её не занять мне? С грядущим приходом к власти барона Врангеля отношение к чинам корпуса [50] изменится кардинально. Во главе контрразведки армии будет поставлен генерал Климо́вич. Помните его приоритеты, ротмистр? Евгений Константинович бездельников не жалует. Хочу показать его превосходительству товар лицом.

Четверо суток пахоты вхолостую были вознаграждены серьёзной удачей. Нашёлся помощник машиниста из паровозной бригады поезда командармдобра.

Причина, по которой он застрял в Феодосии, была простой. Свалился в тифу. Когда выкарабкался, обнаружил, что родной Царицын под красными. Возвращаться домой страшновато, комиссары обязательно спросят за службу у Деникина. Да и через фронты как пробраться? Осмотрелся. Молодые рукастые мужики в цене. Сошёлся с пригожей домовитой солдаткой, зарабатывавшей на жизнь выделкой пакли. Сперва ей подсоблял, потом устроился в депо, обезопасился от мобилизации.