Капкан времени. Невеста темного дома
- -
- 100%
- +
Рабочая гипотеза: я попала в прошлое. В восемнадцатый век. На Кавказ. В горную крепость. В тело — в судьбу — девушки, которую отдали замуж за местного князя в уплату долга.
Рабочая гипотеза, от которой хотелось кричать. Но кричать было некогда.
— Фатима.
Старуха стояла в дверях — маленькая, чёрная, неподвижная. Как тень, которая отбилась от хозяина и решила жить самостоятельно.
— Расскажи мне про князя.
— Зачем?
— Мне нужно знать, к чему готовиться. Если меня завтра… увидят. Покажут. Оценят. Как товар на ярмарке. Мне нужно знать, кто покупатель.
Фатима хмыкнула. Посмотрела на меня с чем-то, отдалённо напоминающим уважение.
— Ты не так глупа, как выглядишь.
— Спасибо, Фатима. Ты тоже очень мила.
Она фыркнула. Но села — на свой табурет у очага, скрестив руки — и начала говорить.
— Князь Тамерлан. Кара-Даг. Молодой — тридцать лет. Высокий, сильный. Прозвище — Чёрный Барс. Зовут так, потому что быстрый, тихий и опасный. Воин. Хороший воин — из лучших в горах. Владеет крепостью, аулами, перевалами. Люди его уважают. Или боятся. Часто — и то, и другое.
Чёрный Барс. Господи. Это звучало как персонаж из тех самых книжек, которые я читала под одеялом. Тёмный герцог, мрачный князь, Повелитель Ночи. Только обложки с голым торсом не хватало.
— Какой он? — Спросила я. — Как человек?
Фатима помолчала. Когда она молчала, морщины на её лице, казалось, углублялись — как ущелья, в которые уходит свет.
— Холодный, — сказала она наконец. — Не жестокий — справедливый. Но холодный. Как камень зимой. Был другим — давно. До того, как…
Она замолчала. Резко, как будто наткнулась на стену.
— До того, как — что?
— Не моя история, — отрезала Фатима. — Не мне рассказывать. Узнаешь сама. Или не узнаешь — как Аллах решит.
— Он был женат?
Пауза. Длиннее предыдущей.
— Был.
— И?
— Она умерла. И ребёнок — тоже. Три года назад. С тех пор он не берёт жён. Не смеётся. Не… живёт. Ходит, дышит, правит — но не живёт.
Три года. Мёртвая жена. Мёртвый ребёнок. Тёмный дом с тёмным хозяином.
В книжках на этом месте героиня обычно чувствовала трепет и предвкушение. Загадочный вдовец с трагическим прошлым — что может быть романтичнее?
В реальности — если это была реальность — я чувствовала только холод. И желание оказаться где угодно, только не здесь. В своей квартире. В маршрутке с дедом в папахе. В лифте районной больницы. Даже на кушетке хирурга Ахмедова, с задранной футболкой и бесполезной гордостью.
Где угодно.
— Почему он взял меня? — Спросила я. — Если три года не брал жён — почему сейчас?
— Род, — просто сказала Фатима. — Ему нужен наследник. Без наследника — род умрёт. Крепость перейдёт к двоюродным, а двоюродные… — она скривилась, — не те люди, которым можно доверить Тёмный Дом. Старейшины давили. Мать давила. Три года давили — он не слушал. А потом твой отец пришёл с долгом — и князь согласился. Не потому что хотел жену. Потому что устал сопротивляться.
Прекрасно. Жених, который взял меня не потому, что хотел, а потому что устал отказываться. Мечта любой женщины.
Хотя — чем это отличалось от Игоря? Тот тоже был рядом не потому, что хотел именно меня, а потому что… ну, так получилось. Удобно. Под рукой. А когда стало неудобно — ушёл.
Стоп, Ковалёва. Не время для рефлексии. Соберись.
— Что будет завтра? — спросила я. — Когда он меня «увидит»?
— Тебя приведут в большой зал. Он посмотрит. Задаст вопросы. Решит — годишься или нет.
— А если нет?
Фатима посмотрела на меня. И впервые за всё время нашего общения я увидела в её глазах что-то тёплое. Не жалость — нет. Скорее, понимание. Глубокое, горькое, женское.
— Если нет — тебя отправят обратно к отцу. Он должен будет вернуть долг деньгами. У него нет денег. Значит — тюрьма. Или хуже.
Значит, я должна «подойти». Должна понравиться. Должна быть… годной.
Как скот на ярмарке. Проверят зубы, копыта, подсчитают вес. Решат — берём или нет.
Вес.
Я посмотрела на себя — на свои руки, выглядывающие из широких рукавов. Полные, мягкие, с ямочками на локтях.
— Фатима, — мой голос звучал ровно, почти безразлично, и я гордилась этим. — Как здесь… относятся к полным женщинам?
Она моргнула. Очевидно, вопрос был неожиданным.
— К полным?
— К таким, как я. С широкими бёдрами. С большим… — я обвела руками контур своего тела. — С этим всем.
Фатима посмотрела на меня так, как смотрят на человека, который спрашивает, мокрая ли вода.
— Ты — женщина, — сказала она, как будто это объясняло всё.
— Да, но…
— Женщина должна быть женщиной. Мягкой. Тёплой. Чтобы дети были здоровые, чтобы мужу было за что держаться в холодную ночь. Кому нужна сухая ветка? Ветер дунул — и сломалась.
Я открыла рот. Закрыла. Открыла снова.
— То есть… здесь это — нормально?
— Что — нормально?
— Быть… такой. Большой.
Фатима посмотрела на меня — долго, внимательно, с выражением, которое я классифицировала бы как «недоумение, граничащее с беспокойством».
— Девочка, — сказала она медленно. — Ты больна была. Голова ещё горячая. Конечно, нормально. Больше мяса — больше жизни. Худая невеста — позор отцу. Значит, кормить не мог. Значит, бедный. Значит, дочь не ценил.
Я села на кровать.
Медленно. Как будто ноги подкосились — а они, в общем-то, и подкосились.
Двадцать шесть лет. Двадцать шесть лет я жила в мире, где моё тело было проблемой. Где каждый лишний килограмм — повод для стыда. Где «ты бы похудела» звучало чаще, чем «доброе утро». Где мать вздыхала. Где парень извинялся. Где блондинка на пляже сравнивала меня с китом. Где зеркало каждое утро показывало мне женщину, которая занимала слишком много места в мире, рассчитанном на размер S.
А здесь — в горной крепости восемнадцатого века, у чёрта на рогах — старуха-знахарка смотрела на меня, как на сумасшедшую, потому что я спросила, нормально ли быть собой.
Нормально ли быть — мной.
Что-то внутри меня — что-то маленькое, забитое, сжавшееся в комок за двадцать шесть лет извинений за собственное существование — шевельнулось. Подняло голову. Моргнуло.
Не расправилось. Нет. До этого было далеко. Но — шевельнулось.
— Ладно, — я вытерла глаза. Незаметно. Тыльной стороной ладони. — Допустим. Допустим, я здесь, и это не бред, и не кома, и не загробная жизнь. Что мне делать?
— Выжить, — сказала Фатима просто. — Понравиться князю. Стать его женой. Родить сыновей. Остальное — приложится.
Программа-минимум. Ясно.
— А если я не хочу? Если я хочу… домой?
Фатима наклонила голову. Вороний жест. Глаза-угольки.
— Куда — домой?
Я открыла рот — и закрыла. Потому что ответить было нечего. Мой дом — в двадцать первом веке. За два с половиной столетия. За дверью лифта, которого здесь нет.
— Ты здесь, — мягко сказала Фатима. — Ты — здесь. И завтра — здесь. Князь увидит тебя. Он решит.
— А если я решу?
Она усмехнулась. Впервые — по-настоящему, с теплом.
— Тогда ты умнее, чем я думала. Но сначала — поешь. И помойся. И наденешь нормальное платье. Завтра тебя увидит не только князь — весь Тёмный Дом увидит.
Она поднялась и пошла к двери. Остановилась на пороге.
— И, девочка… Он не берёт жён по любви. Он берёт по долгу. Горе той, кто ему не угодит.
Дверь закрылась.
Я осталась одна. В каменной комнате, с саблей на стене и горами в бойницах. С телом, которое не болело, и душой, которая болела за двоих.
Я встала. Подошла к бойнице. Прижалась лбом к холодному камню — как тогда, в лифте, к стене кабины, — и закрыла глаза.
«Ладно, — подумала я. — Ладно, вселенная. Ты выиграла. Я здесь. В восемнадцатом веке. В горной крепости. Без телефона, без антибиотиков, без подруги. С князем, который коллекционирует мёртвых жён, и свекровью, о которой я ещё ничего не знаю, но уже боюсь. С телом, за которое тут, видимо, не стыдно — и это единственная хорошая новость за последние двести сорок лет».
Я открыла глаза. Горы стояли в бойнице — близкие, огромные, залитые утренним солнцем.
«Тото, у меня такое чувство, что мы уже не в Канзасе», — сказала Дороти, когда торнадо унёс её в волшебную страну.
У меня не было Тото. И торнадо был не торнадо, а больничный лифт. И волшебная страна пахла не маками, а козьим сыром и дымом.
Но чувство было то же самое.
Абсолютно то же самое.
Глава 5. Чужая невеста
Дарина
Я провела остаток дня как следователь на месте преступления — собирала улики.
Улики того, что моя жизнь окончательно и бесповоротно сошла с рельсов.
Фатима, надо отдать ей должное, оказалась неплохим информатором. Ворчливым, скупым на слова, с привычкой отвечать на вопрос притчей или молчанием, — но информатором. Нужно было просто правильно спрашивать. И не спрашивать лишнего — потому что на лишнее она смотрела так, будто я предлагала ей съесть жабу.
Итак. Факты. Я разложила их в голове, как карточки на столе, — аккуратно, по порядку, как нас учили систематизировать данные на вызовах.
Факт первый: я находилась в крепости Кара-Юрт, которую местные называли Тёмный Дом. Крепость принадлежала роду Кара-Дагов — «чёрная гора», если переводить буквально. Располагалась в горах, на перевале, контролирующем несколько торговых путей. Стратегический объект, как сказали бы военные. Или — удобное место, чтобы грабить караваны, как сказали бы караванщики. Впрочем, Кара-Даги, по словам Фатимы, караваны не грабили. Они с них брали «плату за проход», что, в общем-то, было тем же грабежом, только в красивой обёртке.
Факт второй: год — тысяча семьсот восемьдесят третий. Правление Екатерины II. Присоединение Крыма — если мне не изменяла память, это случилось именно в этом году. Кавказ — буферная зона между Российской империей и Османской. Территория, где русские офицеры, горские князья, персидские купцы и турецкие эмиссары варились в одном котле, и котёл этот кипел непрерывно.
Я помнила это из школы. Смутно, обрывочно, как помнят сон — общие контуры без деталей. Кавказская война начнётся позже, в девятнадцатом веке. Но напряжение уже было. Империя давила. Горцы сопротивлялись. Между ними — тонкая линия из торговых договоров, военных союзов и браков по расчёту.
Браков по расчёту.
Как мой.
Факт третий — и самый болезненный: я была здесь как Дарья Ковалёва. Дочь русского купца — нет, Фатима поправилась, дворянина, обедневшего дворянина, — Ивана Ковалёва, который перебрался на Кавказ торговать и влез в долги. Настоящая Дарья, судя по всему, была примерно моего возраста, моего телосложения и — невероятное совпадение — моей фамилии.
Совпадение?
Я не верила в совпадения. Шесть лет на скорой отучили. Когда у пациента «совпадают» симптомы трёх разных заболеваний — это не совпадение, это неправильный диагноз.
— Фатима, — я сидела на кровати, скрестив ноги, и грызла лепёшку, которую старуха принесла вместе с чашкой кислого молока. — Расскажи мне про Дарью. Какая она была? До болезни.
— Я её до болезни не видела, — Фатима помешивала очередной отвар. Она, кажется, только и делала, что помешивала отвары. — Привезли на арбе. Завёрнутую в одеяло. Горела, бредила. Я думала — горячка. Или чума. Но нет, не чума. Живот у неё болел. Низ. Корчилась, кричала. Вот здесь, — она показала на правый бок, — вот здесь горело.
Правый бок. Низ живота. Корчилась и кричала.
Те же симптомы.
Та же киста? Тот же перекрут? Тот же диагноз — у девушки из восемнадцатого века, которая умерла от того, от чего я не умерла?
Я поставила чашку. Руки тряслись — мелко, почти незаметно, но я чувствовала.
— Как она выглядела?
Фатима пожала плечами.
— Как ты. Большая. Рыжая. Лицо в пятнах — вот этих, — она ткнула пальцем в мои веснушки. — Я думала — оспины, но нет, просто пятна. Красивая. Кровь с молоком, как русские говорят.
Рыжая. Пышная. С веснушками.
Я.
Она выглядела как я.
«Стоп, — сказала я себе. — Стоп, Ковалёва. Думай. Ты умеешь думать. Ты каждый день принимаешь решения, от которых зависят жизни. Подумай сейчас. Рационально. Логически. Без паники».
Вариант первый: я переместилась в тело другого человека. Классический «попаданец» из книжек. Душа Дарины вселилась в тело Дарьи. Проблема: тело — моё. Мои веснушки, моя родинка, мой шрам на пальце. Если бы я вселилась в чужое тело, у меня были бы чужие руки. Чужие шрамы. Чужая родинка — или её отсутствие.
Вариант второй: я переместилась целиком — с телом. Физически. Как посылка, отправленная не по тому адресу. Из лифта районной больницы — в каменную комнату горной крепости. Из двадцать первого века — в восемнадцатый.
Но тогда — что с настоящей Дарьей? Она была больна. Фатима три дня её выхаживала. А потом — «очнулась». Только очнулась уже не Дарья, а я. Подмена? Замена? В какой момент Дарья стала мной?
В момент смерти?
Она умерла — и я заняла её место?
Мне стало нехорошо. Не физически — морально. Как будто я украла что-то. Чью-то жизнь. Чьё-то место в мире. Чью-то кровать, чью-то рубаху, чьего-то жениха.
«Ты ничего не крала, — сказала я себе строго. — Ты не просила об этом. Ты не выбирала. Ты лежала в лифте и теряла сознание. Тебя сюда не пригласили — тебя сюда забросило. Как щепку — в водоворот».
Не помогло. Чувство вины — иррациональное, глупое, неуместное — сидело в груди, как заноза.
— Фатима, — я сглотнула. — Когда она… когда я очнулась. Три дня назад. Ты заметила что-нибудь странное?
— Странное, — повторила Фатима. Не вопросительно. Задумчиво. — Ты заговорила иначе. До болезни — молчала. Или плакала. Тихая была, как мышь. А очнулась — и заговорила. Громко. Быстро. Слова другие. Вопросы — странные. «Какой год», «где больница»… — она посмотрела на меня. — Я старая. Много видела. Людей, которых лихорадка меняла, — тоже видела. Но так… — она покачала головой. — Ты — не она. Та девочка, которую привезли — она была другая.
Пауза. Тяжёлая, как камень.
— Я знаю, — сказала я.
— Знаешь — что?
— Что я — не она. Не Дарья.
Фатима замерла. Рука с ложкой застыла над котелком. Глаза-угольки впились в меня — острые, немигающие.
— А кто?
Вот он — момент. Рассказать? Не рассказать? Если рассказать — примет за безумную. Или за одержимую. В восемнадцатом веке одержимых лечили молитвами — или не лечили вовсе. Привяжут к кровати, позовут муллу, и до свидания, Дарина Ковалёва, приятного путешествия в мир вечных галлюцинаций.
Если не рассказать — придётся врать. Притворяться Дарьей. Которую я не знала. Чью жизнь не прожила. Чей язык не до конца понимала. Чьи привычки, чьё прошлое, чьи отношения с отцом-купцом — всё это было для меня чёрным ящиком.
Рано или поздно меня раскусят. Один неверный ответ. Одно слово, которого Дарья не могла знать. Одна реакция, которая выдаст.
Но — не сейчас. Не сегодня. Сегодня мне нужно выжить. А для этого нужно быть Дарьей.
— Лихорадка, — сказала я. — Ты сама сказала — меняет людей. Я многое забыла. Всё путается. Ты поможешь мне вспомнить?
Фатима смотрела на меня. Долго. Так долго, что мне стало трудно дышать. Она знала. Я видела — она знала, что я вру. Или, по крайней мере, подозревала. Эти глаза — чёрные, древние, видевшие рождения и смерти, — они видели насквозь.
Но она кивнула.
— Помогу, — сказала тихо. — Что хочешь знать?
К вечеру у меня была карта.
Не бумажная — в голове. Карта моей новой жизни, составленная из обрывков, недомолвок и скупых ответов Фатимы.
Дарья Ковалёва. Двадцать три года — на три года младше меня. Дочь Ивана Фёдоровича Ковалёва, обедневшего дворянина из Тульской губернии, который подался на Кавказ торговать. Мать умерла при родах — Дарья росла без матери. Отец любил — как мог, как умел, между торговыми поездками и долговыми расписками. Дарья выросла тихой, послушной, богобоязненной. Читать умела. Вышивать умела. Улыбаться, когда хотелось плакать, — тоже умела.
Я слушала — и думала о том, как похоже и как непохоже. Обе Ковалёвы. Обе без матери — моя мать жива, но иногда это было хуже, чем если бы она… нет. Нет, я так не думаю. Но она никогда не была рядом — не так, как нужно. Не так, как Зулейха была рядом — за одни сутки.
Обе пышные. Обе рыжие. Обе — отданные мужчинам, которые не просили.
Игорю — по инерции. Князю — за долги.
Параллели, от которых мурашки ползли по спине.
— Отец задолжал князю четыре тысячи рублей серебром, — рассказывала Фатима, помешивая очередной котелок. — Закупил товар в кредит. Караван ограбили. Товар пропал. Деньги — тоже. Князь ждал год. Потом — ещё год. Потом сказал: «Плати или отдай дочь». Отец… — пауза. — Он плакал, когда привёз тебя. Я видела. Мужчина — плакал. Обнимал тебя, просил прощения. Потом уехал. Ты стояла во дворе и смотрела ему вслед, и лицо у тебя было… — Фатима покачала головой. — Мёртвое. Живая — а лицо мёртвое.
Я молчала. Что тут скажешь? Отец, который продал дочь за долги. В восемнадцатом веке — нормальная практика. Дочь — имущество. Актив. Валюта. Разменная монета в мужских играх.
Через двести сорок лет мало что изменилось. Только валюта стала другой. Не серебряные рубли — а лайки, калории, размер одежды.
— Через два дня после приезда ты заболела, — продолжала Фатима. — Сначала тихо — ныла, что живот тянет. Потом — хуже. Лихорадка. Рвота. Боль такая, что кричала на весь дом. Я поила отварами, прикладывала припарки. Три дня. На третий день — затихла. Я думала — всё. Конец.
Затихла. На третий день.
Смерть. Настоящая Дарья умерла.
И в то же время — или в тот же момент? — Я потеряла сознание в лифте.
Два тела. Два века. Одна болезнь. Одна смерть — и одно рождение.
Мой рациональный мозг — тот самый, который ставил диагнозы и считал пульс, — отказывался это принимать. Это не укладывалось ни в какую систему координат. Ни в медицинскую. Ни в физическую. Ни в какую-либо вообще.
Но я была здесь. Это — укладывалось. Потому что камень под ногами был твёрдым, и воздух пах дымом, и старуха напротив была настоящей — морщины, глаза, запах полыни от её рук.
— Фатима, — тихо спросила я, — а до меня… до Дарьи… кто-нибудь ещё вот так менялся? После болезни. После лихорадки. Был одним человеком — стал другим?
Она долго молчала. Так долго, что я решила — не ответит.
— В горах говорят, — произнесла она наконец, не глядя на меня, — что иногда Аллах забирает одну душу и вкладывает другую. Как перо в ножны. Тело — ножны. Душа — клинок. Иногда старый клинок ломается, и мастер вкладывает новый. Лучше. Крепче.
Я уставилась на неё.
— Ты… ты знаешь, что со мной произошло?
— Я знаю то, что вижу, — она повернулась, и в её глазах была такая глубина, что у меня перехватило дыхание. — Я вижу девочку, которая говорит не как та, что приехала. Думает не так. Смотрит не так. У той были глаза побитой собаки. У тебя — глаза волчицы в клетке. Другой зверь, девочка. Совсем другой.
Волчица в клетке. Ну, спасибо.
Хотя — точнее не скажешь.
— Мне всё равно, кто ты, — добавила Фатима. — Мне — всё равно. Ты — живая. Здоровая. Сильная. Остальное — дело Аллаха. Но другим… — она подняла палец, — другим об этом знать не нужно. Поняла?
— Поняла, — я кивнула. — Я — Дарья. Дочь купца. Невеста князя. Больше ничего.
— Больше ничего, — подтвердила Фатима.
Стратегическое мышление включилось ближе к ночи — когда паника, наконец, устала и легла подремать, освободив место для чего-то более полезного.
Я лежала на кровати, смотрела в каменный потолок и составляла план. Как на вызове — чётко, по пунктам, без эмоций.
Пункт первый: выжить. Очевидно. Базово. Я — женщина в восемнадцатом веке, без денег, без документов (ну, какие тут документы), без связей, без знания языка (русский — да, но местный горский — нет), без понимания обычаев. Единственная моя ценность — моё тело. В смысле — я физически здорова, молода и, как выяснилось, в местной системе координат вполне привлекательна. Это — актив. Мой единственный актив, если не считать медицинских знаний, о которых лучше пока молчать.
Пункт второй: притвориться Дарьей. Тихой, послушной Дарьей, которая приехала больной и «не всё помнит» после лихорадки. Фатима прикроет — это я чувствовала. Почему — не знала. Но чувствовала. Шесть лет на скорой учат читать людей: этой старухе я почему-то была нужна живой и здоровой. Значит — можно опереться. Временно.
Пункт третий: понравиться князю. Или хотя бы — не разозлить. Не раздражить. Не дать ему повод отправить меня обратно к «отцу», которого я в глаза не видела и который, если Фатима не врала, ждал в каком-то торговом городке, придавленный долгами.
Пункт четвёртый — самый важный и самый невозможный: найти путь обратно.
Путь обратно.
Я произнесла это мысленно — и слова звякнули, как пустая жестянка. Путь обратно. Через что? Через лифт, которого здесь нет? Через болезнь — снова заболеть и потерять сознание? Через смерть?
Я не знала, как попала сюда. Не знала — механизма, причины, триггера. Лифт? Боль? Цифры на табло? Совпадение болезней — моей и Дарьиной? Что-то в горах — какая-то аномалия, какой-то разлом во времени?
Я не знала. И — самое страшное — не знала, узнаю ли когда-нибудь.
А значит — пункт четвёртый мог оставаться пунктом навсегда. Вечным «потом». Вечным «когда-нибудь». Вечной надеждой, которая будет таять с каждым днём, проведённым в каменных стенах.
«Хватит, — оборвала я себя. — Хватит, Ковалёва. Ты не знаешь будущего. Ты не знаешь, что будет завтра. Ты знаешь только то, что есть сейчас. А сейчас — ты здесь. Живая. Здоровая. С мозгами, которые пока работают. Этого достаточно. На сегодня — достаточно».
Я повернулась на бок. Ковёр-покрывало был тяжёлым и тёплым. Пах шерстью, дымом и чем-то, чему я не знала названия, — временем? Чужой жизнью? Историей?
За бойницей — звёзды. Те же самые звёзды, что я видела из окна Зулейхиного дома. Или — не те же? Те же созвездия, те же рисунки на чёрном бархате. Но свет — другой. Ярче? Чище? Как будто между мной и звёздами убрали двести сорок лет пыли, дыма и человеческих ошибок.
Фатима сидела у очага. Не спала — или спала с открытыми глазами, я уже не понимала. Маленькая чёрная фигурка, неподвижная, как часть стены.
— Фатима.
— Мм.
— Ты сказала — завтра меня увидит князь. Как это будет?
— Тебя приведут в большой зал. Ты будешь стоять. Он будет смотреть. Задаст вопросы — если захочет. Обычно не задаёт. Обычно — посмотрел, кивнул, ушёл. Свадьба через месяц.
— А если не кивнул?
— Тогда — позор. Для тебя. Для отца. Для рода. Девушку, которую вернули, замуж уже никто не возьмёт. Порченая.
Порченая.
Я знала это слово. В двадцать первом веке оно тоже существовало — только произносилось иначе. «Она уже не та». «После тридцати — на что надеяться?» «Кому ты нужна с ребёнком от первого брака?» Разные века — одна песня.
— Что мне надеть?
— Я приготовлю. Платье есть — Дарьино, привезли с ней. Хорошее, хоть и не богатое. Волосы уберём. Лицо вымоем.
— Мне нужно что-то знать? Обычаи? Правила? Что можно, что нельзя?
Фатима повернулась. Посмотрела на меня — и впервые за весь день я увидела в её глазах что-то, похожее на одобрение.
— Нельзя: смотреть ему в глаза, пока он не позволит. Говорить, пока не спросит. Поворачиваться спиной. Смеяться. Плакать.
— А можно?
— Стоять прямо. Молчать. Быть красивой. — Она помолчала. — И молиться, чтобы ты ему подошла.
— А если я ему скажу, что думаю?
Фатима уставилась на меня.
— Что — скажешь?
— Ну… что я думаю. О ситуации. О том, что меня продали за долги, как козу. О том, что я — человек, а не мешок пороха. О том, что…