Криминальные истории. Пропавший дневник

- -
- 100%
- +
— Где вы были вчера вечером, Нина Фёдоровна?
— Так у соседки, у Антонины Павловны, у Гречко! — встрепенулась старушка. — Мы с ней телевизор вместе смотрели, чаёвничали. С семи и до полдесятого, почитай. Она подтвердит, спросите.
Воронцов сделал пометку, подчеркнул. Вот первое твёрдое алиби — если Гречко его подтвердит. Кравцову можно почти вычёркивать. Почти.
— А скажите, Нина Фёдоровна, — он чуть прищурился, — вы, когда от Гречко уходили, никого на лестнице не встретили? Не слышали ничего?
Старушка задумалась, пожевала губами.
— Шум был. Голоса. Громко так, на повышенных. Двое мужчин ругались, наверху где-то. Я как раз от Антонины выходила, дверь открыла — и слышу. Испугалась, обратно юркнула, посидела ещё чуток у Антонины, переждала. А когда снова вышла — тихо уже было.
— Во сколько это примерно?
— Да к девяти, наверное. Может, без четверти. — Кравцова перекрестилась. — Я думала, опять Виктор Степанович с кем долги выясняет. У него вечно крик стоял. Кто ж знал, что в последний раз…
Воронцов и Костя снова переглянулись. Двое мужчин. Ссора. Без четверти девять. Голоса наверху. Всё, что они узнавали, словно нарочно складывалось в одну фигуру.
Когда старушка ушла, Воронцов откинулся на спинку стула и сцепил пальцы.
— Подведём промежуточный итог, Костя. Зыкова — мотив сильный, алиби нет, но женщина. А Кравцова и Тарасов слышали и видели мужчину. Тарасов — мотив есть, алиби нет, но сам же дал показания про неизвестного в куртке. Либо он честный свидетель, либо очень хитрый убийца, который заранее придумал, как отвести от себя подозрение.
— А Кравцова чиста, получается, — заметил Костя. — Если Гречко подтвердит.
— Если подтвердит, — кивнул Воронцов. — Но самое интересное — все дороги ведут к одному. Двое мужчин. Ссора. Тёмная куртка. Телефонные звонки. У нас остался последний гость.
Он кивнул Косте, и тот вышел в коридор.
Лапин Игорь Витальевич вошёл тяжёлой, нарочито уверенной походкой. Это был крепкий мужчина лет сорока, широкоплечий, с короткой стрижкой и квадратной челюстью. На нём была тёмно-синяя ветровка. Он сел, развалившись на стуле, и обвёл кабинет хозяйским взглядом.
— Долго ждать пришлось, — буркнул он. — У меня дела.
— Игорь Витальевич, — мягко начал Воронцов, — вы были должны Сомову пятьдесят тысяч рублей. Самая крупная сумма в его книге.
— Был должен, — Лапин не моргнул. — Занял на ремонт. Отдавал потихоньку. Дед, конечно, жадный был, проценты драл будь здоров, но что поделать — сам пошёл, сам взял.
— Вы с ним ссорились?
— Бывало. — Лапин пожал плечами. — Кто ж с таким не ссорился. Он мне проходу не давал, требовал всю сумму разом. Я объяснял — нет у меня сразу пятидесяти. А он своё.
— Вчера вечером вы ему звонили. Дважды. В восемнадцать сорок и в девятнадцать ноль две. — Воронцов положил перед ним распечатку. — Ваш номер. О чём говорили?
Лапин на мгновение замер. Самоуверенность дала трещину — едва заметную, но Воронцов её уловил.
— Звонил, — Лапин облизнул губы. — Сказать хотел, что на днях отдам. Чтоб не нервничал старик.
— А поднимались к нему вчера вечером? — вкрадчиво спросил Воронцов. — На третий этаж? Около девяти?
— Нет, — слишком быстро ответил Лапин. — Дома сидел. С женой. Она подтвердит.
— Жена — это, конечно, хорошо, — Воронцов кивнул и сделал пометку. — Только знаете, Игорь Витальевич, у нас есть свидетели, которые слышали, как двое мужчин ссорились на площадке без четверти девять. И видели человека в тёмной куртке. Похожей на вашу.
Лапин стиснул зубы, желваки заходили на скулах.
— Мало ли курток в доме. Я никого не убивал. — Он встал. — Всё, разговор окончен. Будут вопросы — через адвоката.
Когда дверь за ним захлопнулась, Воронцов медленно подошёл к доске, взял красный маркер и обвёл фотографию Лапина жирным кругом.
— Соврал про звонки, занервничал, ссылается на жену, — перечислял он. — Мотив, угрозы Сомова идти к участковому, тёмная куртка. Всё сходится на нём, Костя. Слишком хорошо сходится.
Он отступил на шаг, разглядывая доску.
— Нам нужно одно — увидеть его на той лестнице вчера вечером. Слова свидетелей — это слова. А вот если есть запись... — Воронцов обернулся. — В подъезде домофон стоял. Современный, с камерой. Костя, бери запрос в управляющую компанию. Мне нужна запись с камеры за вчерашний вечер. Вся, с шести до десяти. И тогда мы наконец увидим, кто поднимался к Виктору Степановичу Сомову в его последний вечер.
Глава 4. Запись с камеры
Запись из управляющей компании пришла на следующее утро — на стареньком оптическом диске, который Костя Шилов держал двумя пальцами, словно драгоценность.
— Намучился я с ними, Дмитрий Аркадьевич, — пожаловался он, вставляя диск в дисковод служебного компьютера. — Сначала говорили, камера не пишет, потом — что архив затёрся, потом — что нужен официальный запрос с печатями. Еле выбил. Но запись есть. С шести вечера до десяти, как вы просили.
— Камера одна?
— Одна. На входе в подъезд, над домофоном. Снимает площадку перед дверью и часть первого пролёта. Лестницу выше, к сожалению, не захватывает.
Воронцов придвинул стул, надел очки для чтения, которые надевал всё чаще и которые тайно не любил.
— Значит, лица входящих мы увидим, а что наверху происходило — нет. Жаль. Но и то хлеб. Запускай. И поставь время на экране, чтоб сверяться.
На мониторе развернулась чёрно-белая, чуть зернистая картинка. Тамбур подъезда, металлическая дверь, кусок лестницы, ведущей наверх. В углу мерно тикал электронный счётчик времени: 18:00.
— Перематывай по чуть-чуть, — велел Воронцов. — Останавливаемся на каждом, кто входит.
Жизнь дома номер семь потекла перед ними в ускоренной перемотке. Вот вошла женщина с пакетами из магазина — Костя сверился со списком жильцов, опознал жительницу первого этажа. Вот пробежал подросток с рюкзаком. Вот, шаркая, вернулась с прогулки старушка с собачкой.
— Восемнадцать тридцать пять, — отметил Воронцов. — Смотри внимательно. Сомов звонил Лапину в восемнадцать сорок.
И верно — в 18:38 в кадре появился сам Виктор Степанович Сомов. Живой, сутулый, в своём неизменном сером пальто, с авоськой в руке. Он остановился у почтовых ящиков, достал газету, неторопливо двинулся к лестнице и скрылся из виду, поднимаясь наверх.
— Вот он пришёл домой, — тихо сказал Костя. — Последние часы.
— Записывай: восемнадцать тридцать восемь — Сомов вернулся. Дальше.
Перемотка продолжилась. В 18:50 в подъезд вошла Зыкова — её яркое пальто и характерную походку Воронцов узнал сразу.
— А вот и Маргарита Олеговна, — пробормотал он. — Которая «дома сериал смотрела». Пришла без десяти семь. Что ж, по времени сходится — могла и дома быть. Но смотри, не выходит больше. До конца записи. Костя, проверь — она так и не появляется на выход?
Шилов прокрутил вперёд, потом назад, вгляделся.
— Не появляется. Вошла в восемнадцать пятьдесят — и всё. Значит, всю ночь дома просидела. На лестницу могла подняться, конечно, но из подъезда не выходила.
— Уже легче. Хотя третий этаж — это не выход из подъезда. — Воронцов потёр переносицу. — Дальше.
В 19:05 камера зафиксировала возвращение Кравцовой — та самая старушка с авоськой, что приходила на допрос. Она вошла и поднялась.
— Кравцова. — Воронцов сверился с записями. — Говорила, была у Гречко с семи. По времени бьётся — пришла в начале восьмого. А вот теперь — внимание. Тарасов сказал, что вернулся около девяти. Перематывай к двадцати ноль-ноль.
Картинка побежала. 20:00. 20:15. 20:30. Подъездная дверь то открывалась, то закрывалась, впуская обычных жильцов. Воронцов напряжённо вглядывался в каждого, но Лапина среди них не было.
— Двадцать сорок, — произнёс он. — Кравцова слышала ссору без четверти девять. Где же наш герой в тёмной куртке?
И тут, в 20:43, дверь подъезда открылась, и в кадр вошёл мужчина. Крепкий, широкоплечий, в тёмной куртке, с надвинутым на лоб капюшоном. Он на секунду повернулся в сторону камеры — и хотя капюшон скрывал верхнюю часть лица, квадратная челюсть и характерная фигура были безошибочно узнаваемы.
— Стоп, — резко сказал Воронцов. — Назад. Останови на нём.
Костя отмотал, поставил на паузу. На экране застыл Лапин Игорь Витальевич — в той самой тёмно-синей ветровке, в которой приходил на допрос. Время в углу: 20:43.
— «Дома сидел, с женой», — медленно процитировал Воронцов. — А камера говорит обратное. Двадцать сорок три, входит в подъезд, идёт к лестнице. Капюшон надвинул — словно знал, что камера есть, и не хотел светиться. Дальше, Костя. Когда он выходит?
Шилов перемотал вперёд, теперь уже точно зная, кого искать. Минуты тянулись на экране. 20:50. 20:55. 21:00.
— Вот! — Костя ткнул пальцем. — Двадцать один ноль четыре. Выходит.
На записи Лапин стремительно сбегал по лестнице, почти выбегал из подъезда. Капюшон по-прежнему был надвинут, но теперь в его движениях читалась явная торопливость, нервозность. У самой двери он на мгновение оглянулся назад, вверх, на лестницу — и в этом взгляде, даже сквозь зернистую картинку, читался испуг. Потом он рывком распахнул дверь и исчез в ночи.
— Двадцать один ноль четыре, — повторил Воронцов, и в голосе его зазвучал металл. — Вошёл в двадцать сорок три, вышел в двадцать один ноль четыре. Двадцать одна минута наверху. Кравцова слышала ссору без четверти девять — то есть в двадцать сорок пять. Аккурат через две минуты после того, как Лапин вошёл. Тарасов видел человека в тёмной куртке на площадке около девяти. Дроздова определила время смерти — между девятнадцатью и двадцатью одним. — Он откинулся на спинку стула. — Всё совпало, Костя. Всё до минуты.
— Двадцать одна минута, — Костя присвистнул. — За это время можно и поговорить, и поругаться, и…
— И толкнуть, — закончил Воронцов. — Смотри, как он выходит. Сравни с тем, как вошёл. Вошёл — уверенно, тяжело. Вышел — бегом, оглядываясь. Что-то за эти двадцать одну минуту произошло. Что-то, что заставило его бежать.
Он снял очки, потёр глаза.
— Прокрути ещё раз момент выхода. Медленно.
Костя послушно отмотал и пустил запись покадрово. Лапин сбегал по ступеням — кадр за кадром. У двери оглянулся. И тут Воронцов заметил деталь, которую упустил с первого раза.
— Стоп. Вот здесь. Его правая рука. Смотри.
На стоп-кадре было видно: правую кисть Лапин прижимал к боку, словно баюкал. Пальцы были полусогнуты.
— Повредил руку, — тихо сказал Воронцов. — Или испачкал. Дроздова говорила про ссадину на ладони Сомова — будто старик пытался за что-то ухватиться при падении. А может, и не за что-то. Может, за кого-то. Вцепился в руку обидчика, оцарапал. — Он встал, прошёлся по кабинету. — Костя, когда брали показания у Лапина — ты на руки его смотрел?
Шилов нахмурился, вспоминая.
— Да он всё время руки то на столе держал, то в карманы прятал… Постойте. — Он щёлкнул пальцами. — Когда уходил, дверь открывал — левой. А правую действительно как-то берёг. Я ещё подумал — может, на работе зашиб.
— Или на той лестнице. — Воронцов остановился у окна. — Так. Картина почти полная. Лапин соврал про алиби — он не был дома, он был в подъезде Сомова в момент убийства. Соврал про звонки — преуменьшил. Совпадает время, совпадает куртка, совпадает ссора, которую слышала Кравцова. И, возможно, у него на руке след от ногтей жертвы. — Он повернулся к Косте. — Этого достаточно, чтобы задержать его и предъявить запись. Но мне мало «достаточно». Мне нужна полная картина. Что было в эти двадцать одну минуту?
— Так он же не расскажет, — пожал плечами Костя. — Будет всё отрицать, на адвоката кивать.
— Расскажет, — спокойно сказал Воронцов. — Когда увидит запись — расскажет. Понимаешь, Костя, есть люди, которые врут до последнего, даже на эшафоте. А есть такие, как Лапин. Громкие, напористые, пока чувствуют себя в безопасности. Но дай им понять, что игра окончена, что отпираться бессмысленно, — и они ломаются. Особенно если убийство было не задуманным, а случайным. Такой груз человек носит тяжело. Он почти рад будет выговориться.
Он подошёл к доске, снял красный круг с фотографии Лапина и нарисовал поверх неё жирную галочку.
— Знаешь, что меня всё ещё смущает? — задумчиво произнёс он. — Я в самом начале говорил: слишком ровно всё ложится на Лапина. И вот теперь всё легло абсолютно ровно. Запись, время, куртка, ссора, рука. Идеально. — Он постучал пальцем по столу. — И именно поэтому я почти спокоен. Потому что это не подделка, не подстава. Это сама жизнь сложилась так. Лапин не заметал следов — он действовал в панике, в аффекте. Надвинул капюшон, да, но в подъезд вошёл, на камеру попался, руку повредил. Так ведёт себя не хладнокровный убийца, а человек, который сорвался.
— Думаете, он не хотел убивать? — спросил Костя.
— Думаю, нет. — Воронцов посмотрел на застывшее на экране лицо Лапина — испуганное, оглядывающееся. — Думаю, была ссора. Старик давил, требовал денег, грозил позором — участковым, управляющей. Лапин не выдержал, толкнул. Может, просто оттолкнул, чтоб тот отстал. А Сомов — семьдесят три года, изношенное сердце, слабые ноги — не удержался. Шаг назад, потеря равновесия, угол ступени. Секунда — и человека нет. — Он покачал головой. — От убийства до несчастного случая иногда всего один толчок, Костя. Один-единственный. И всю оставшуюся жизнь человек будет помнить эту секунду.
Он решительно выпрямился.
— Костя, оформляй задержание. Лапина Игоря Витальевича — на допрос. Сегодня же. Запись копируй, готовь к предъявлению. Дроздовой звони — пусть срочно поднимет соскобы из-под ногтей Сомова, нужна экспертиза на ДНК. Если под ногтями старика найдём генетический материал Лапина — это последний гвоздь.
— А если нет? — осторожно спросил Шилов. — Если соскобы пустые?
— Тогда у нас всё равно есть запись, время, мотив и ложное алиби, — твёрдо ответил Воронцов. — Но я уверен, до экспертизы и не дойдёт. Он сам всё расскажет. — Следователь снова взглянул на экран, на убегающую фигуру в тёмной куртке. — Знаешь, Костя, в чём беда таких, как Сомов? Он думал, что долги дают власть. Что, держа полдома на крючке, он в безопасности, он значим, он силён. А вышло, наоборот. Каждая расписка была не страховкой — а потенциальным мотивом. Он сам, своими руками, своей жадностью, окружил себя людьми, которые его ненавидели. И однажды один из них пришёл на тёмную лестницу.
Он выключил монитор. Лицо Лапина погасло вместе с экраном.
— Вызывай его. Пора заканчивать эту историю. Завтра, я думаю, Виктор Степанович Сомов получит свой последний ответ — кто стоял с ним лицом к лицу в его последний вечер.
Костя снял трубку телефона, а Воронцов ещё с минуту стоял у тёмного экрана, глядя на собственное смутное отражение. Дело почти раскрыто. Оставалось услышать главное — из уст самого человека в тёмной куртке.
Глава 5. Признание
Лапина привели в тот же кабинет, где сутки назад он развалился на стуле с видом хозяина положения. Теперь от прежней самоуверенности не осталось и следа. Он сидел, сгорбившись, и то и дело прятал правую руку под левую ладонь, словно прикрывал что-то. Рядом устроился адвокат — молодой, в дорогом костюме, с папкой на коленях и выражением профессиональной скуки на лице.
— Мой подзащитный воспользуется правом не свидетельствовать против себя, — сразу заявил адвокат. — Если у следствия нет конкретных доказательств, прошу прекратить…
— Доказательства есть, — спокойно перебил Воронцов, не повышая голоса. — И прямо сейчас я их предъявлю. Костя, монитор.
Шилов развернул экран компьютера к задержанному. Воронцов кивнул, и запись пошла.
— Смотрите внимательно, Игорь Витальевич. — Голос следователя был ровным, почти доброжелательным. — Это камера домофона вашего подъезда. Вечер убийства. Вот время — двадцать сорок три. И вот человек входит в подъезд. Тёмно-синяя ветровка. Капюшон надвинут. Узнаёте?
Лапин смотрел на экран, не моргая. Желваки заходили на скулах.
— Капюшон. Лица не видно, — буркнул он. — Мало ли кто.
— Хорошо. — Воронцов кивнул Косте. — Тогда смотрите дальше. Двадцать один ноль четыре. Тот же человек выходит. Бегом. Оглядывается. — Запись остановилась на стоп-кадре с обернувшимся лицом. — А вот теперь капюшон сполз. Видите? Ваше лицо, Игорь Витальевич. Чёткое. Эксперт-видеотехник дал заключение — совпадение по биометрии лица сто процентов. Это вы.
Адвокат подался вперёд, вгляделся в экран, и скучающее выражение сползло с его лица.
— Двадцать одна минута, — продолжал Воронцов, не давая паузы. — Вы вошли в двадцать сорок три, вышли в двадцать один ноль четыре. Ровно в этот промежуток соседка снизу слышала, как двое мужчин кричат друг на друга на третьем этаже. Ровно в этот промежуток, по заключению судмедэксперта, наступила смерть Виктора Степановича Сомова. А вы, Игорь Витальевич, сутки назад, сидя на этом самом стуле, сказали мне, что весь вечер были дома с женой. — Он сделал паузу. — Это называется ложное алиби. И оно работает против вас сильнее любой улики.
Лапин молчал, тяжело дыша. Кадык дёрнулся.
— И последнее. — Воронцов открыл папку, достал лист с заключением. — Покажите вашу правую руку. Пожалуйста.
— Не обязан, — хрипло отозвался Лапин, но руку всё же чуть отдёрнул, и Воронцов успел заметить на тыльной стороне кисти три тонкие, уже подсыхающие царапины.
— А вот и не нужно обязывать. — Следователь чуть улыбнулся. — Я их уже вижу. Три царапины. Параллельные. Знаете, как такие появляются? Когда человек, падая, хватается за того, кто его толкнул. Цепляется ногтями. Инстинктивно. — Он положил перед Лапиным заключение. — Под ногтями правой руки Виктора Степановича Сомова обнаружен биологический материал. Эпителий. Чужой. Сегодня утром мы взяли у вас образец для сравнения — помните, при задержании? Так вот. Результат экспресс-анализа ДНК. Совпадение. Это ваша кожа под ногтями убитого, Игорь Витальевич. Он схватил вас за руку в последнюю секунду своей жизни.
В кабинете повисла тишина. Адвокат медленно закрыл папку. Лапин смотрел на свои царапины так, будто видел их впервые.
— Игорь Витальевич, — мягко произнёс Воронцов, и в голосе его не было торжества — только усталость и что-то похожее на сочувствие. — Я работаю давно. И я видел много убийц. Холодных, расчётливых, которые планируют, заметают следы, смотрят тебе в глаза и врут не моргнув. Вы — не такой. Вы вошли в подъезд, где висит камера. Вы кричали так, что слышали соседи. Вы убежали в панике. Так не ведёт себя тот, кто пришёл убивать. Так ведёт себя тот, у кого всё вышло из-под контроля. — Он наклонился чуть ближе. — Расскажите, как было на самом деле. Это важно. Для вас же важно. Одно дело — умышленное убийство. Совсем другое — то, что случилось там, на лестнице, против вашей воли. Суд это различает. И я различаю.
Лапин поднял голову. Глаза его покраснели. Он покосился на адвоката, и тот, помедлив, едва заметно кивнул — мол, говорите.
— Я не хотел, — выдавил Лапин хрипло. Голос его сорвался. — Богом клянусь, я не хотел его убивать.
— Я верю, — кивнул Воронцов. — Рассказывайте. С самого начала. С того звонка.
Лапин провёл здоровой рукой по лицу, словно стирая что-то.
— Он позвонил сам. Вечером. Сказал — последний срок, завтра иду к участковому, в управляющую, на работу к тебе позвоню, всем расскажу, какой ты есть. — Лапин сглотнул. — А у меня… у меня жена не знает про долг. Я ей сказал, что ремонт на премию делаю. А я у деда занял. Пятьдесят тысяч. И отдать не мог — проценты эти его задушили совсем. Уже под сто тысяч натикало. Я тонул. И тут он грозит всем рассказать. Жене узнать — это… это конец. Она бы не простила, что я полгода врал.
— И вы пошли к нему. Поговорить.
— Поговорить, — Лапин кивнул, ухватившись за это слово. — Только поговорить. Упросить, чтоб подождал ещё. Чтоб не позорил. Я поднялся, он как раз у двери стоял, ключи доставал. Я говорю — Виктор Степанович, ну дайте срок, я отдам, только не говорите никому. А он… — Лапин стиснул кулаки, и царапины на руке побелели. — Он засмеялся. Старик засмеялся мне в лицо. Сказал — а мне, мол, и интересно посмотреть, как ты перед бабой своей выкручиваться будешь. Завтра, говорит, всё узнают, голубчик. И ещё добавил такое… про жену мою… грязное. Я не сдержался.
— Что было дальше? — тихо спросил Воронцов.
— Я его толкнул. — Голос Лапина упал почти до шёпота. — В грудь. Ладонью. Просто чтоб он замолчал, чтоб отстал. Не бил, не замахивался — толкнул, как… как когда отпихиваешь кого. А он… он назад качнулся, ногой за порожек зацепился, рукой за меня хватанул — вот, оцарапал. — Лапин посмотрел на свою руку, и его передёрнуло. — И повалился. Назад. На ступеньки. Я даже понять не успел. Только звук… Дмитрий Аркадьевич, я этот звук теперь всю жизнь слышать буду. Как голова о бетон. Глухой такой.
Он замолчал, тяжело дыша. По щеке скатилась слеза, и крупный, грузный мужчина вдруг показался беспомощным.
— Я к нему кинулся, — продолжил он через силу. — Тряхнул за плечо — Виктор Степанович, Виктор Степанович… А он не дышит. Глаза открыты, а не дышит. И кровь под головой растекается. Я… я запаниковал. Надо было «скорую», милицию, я понимаю теперь. А я… я просто побежал. Вниз, на улицу. Думал — авось не узнают, авось спишут на то, что сам упал. Старый же, мало ли. — Он закрыл лицо ладонями. — Сволочь я. Бросил человека и сбежал. Может, если б «скорую» вызвал — спасли бы? Может, ещё живой был?
Воронцов и Дроздова, стоявшая у дверей, переглянулись.
— Нет, Игорь Витальевич, — мягко сказала Елена Сергеевна, шагнув вперёд. — Не спасли бы. При такой травме смерть наступила почти мгновенно. Вы ничего не смогли бы изменить. Это я вам как эксперт говорю.
Лапин поднял на неё мокрые глаза, и в них мелькнуло что-то — не облегчение, нет, но будто чуть-чуть отпустило.
— Правда?
— Правда, — кивнула она.
Воронцов медленно откинулся на спинку стула.
— Вот теперь картина полная, — произнёс он негромко. — Спасибо, что рассказали честно, Игорь Витальевич. Это не вернёт Виктора Степановича. Но это многое значит — и для следствия, и, поверьте, для вас самого. — Он повернулся к адвокату. — Зафиксируем как чистосердечное признание. Причинение смерти, полагаю, без умысла на убийство — это решит суд и квалификация, но обстоятельства налицо. Аффект, провокация со стороны потерпевшего, отсутствие умысла.
Адвокат, уже снова деловитый, торопливо записывал.
Лапина увели. В дверях он обернулся — растерянный, постаревший на десять лет за один разговор — и тихо сказал:
— Я ведь и про долг забыл совсем, пока бежал. А теперь думаю — да чёрт бы с ним, с этим долгом. С этой жениной правдой. Жил бы дед. А я бы как-нибудь… — Он не договорил и шагнул в коридор, к конвою.
Когда дверь закрылась, в кабинете надолго повисла тишина. Костя выключил монитор. Дроздова собирала бумаги.
— Вот и всё, — сказал наконец Шилов. — Раскрыли. А вы оказались правы с самого начала, Дмитрий Аркадьевич. Что не убийца это в чистом виде. Что сорвался человек.
— Прав, — без всякой радости отозвался Воронцов. Он подошёл к доске, снял фотографию Сомова, долго смотрел на сухое, недоброе лицо старика. — Только знаешь, Костя, тут победителей нет. Сомов мёртв. Лапин сядет, семью потеряет — то, чего так боялся, всё равно случилось, только хуже. Жена узнает не про долг, а про тюрьму. А началось всё с чего? С пятидесяти тысяч под грабительский процент. С жадности одного и слабости другого.
Он снял с доски нити, листки с именами — Зыкова, Тарасова, Кравцовой. Все они оказались ни при чём. Все они просто боялись и ненавидели одного и того же человека.
— Долг соседа, — проговорил Воронцов задумчиво, складывая бумаги в папку. — Виктор Степанович думал, что соседи должны ему деньги. А на деле он сам задолжал им — покой, нервы, сон. И этот долг копился годами, пока однажды не обернулся против него на тёмной лестничной площадке. — Он закрыл папку, завязал тесёмки. — Расписки порвать можно. А вот то, что человек копит в душе, ни в какой тетрадке не учтёшь и никаким ключом не запрёшь.
Костя помолчал, потом спросил:
— А царапины, ДНК, экспресс-анализ за одну ночь — это вы всерьёз? Так быстро же не делается.
Воронцов чуть усмехнулся — впервые за весь разговор.
— Соскобы Дроздова взяла, отправила. Результата ещё нет, придёт через несколько дней. — Он постучал пальцем по виску. — Но Лапин-то этого не знал. Он видел царапины на своей руке, помнил, как старик за него схватился. И когда я сказал «совпадение» — он не стал спорить, потому что в глубине души уже знал, что это правда. Иногда, Костя, чтобы человек рассказал правду, нужно показать ему, что ты её и так знаешь. Остальное он доскажет сам.
— А если бы соскобы оказались пустыми? Если бы не совпало?
— Тогда у нас оставались бы запись, время, ложное алиби и ссора, которую слышала Кравцова, — пожал плечами следователь. — Хватило бы за глаза. Но я был уверен, что совпадёт. Потому что вся картина сложилась слишком честно, чтобы быть случайной. — Он взял папку под мышку, окинул кабинетным взглядом опустевшую доску. — Идём, Костя. Оформляй протокол. А я позвоню в дом номер семь — пусть жильцы спят спокойно. Убийцы среди них больше нет. Есть только один несчастный человек, который на одну секунду потерял голову. И целая жизнь, которую уже не вернуть.



