Приключения Таисии Цветковой. Цветочный детектив и усатый сыщик

Глава 6. Кот в вентиляции

День операции я запомнила до мельчайших подробностей — так запоминаются дни, когда судьба висит на волоске, тонком, как кошачий ус.

Вадим принёс камеру вечером накануне. Крошечная коробочка чёрного цвета крепилась к специально пошитому ошейнику из мягкой кожи — парень расстарался, сделал так, чтобы объектив смотрел чётко вперёд, на уровне Персиковых глаз.

— Включается вот этой кнопочкой, — объяснял Вадим, демонстрируя устройство. — Я её утопил, чтоб кот случайно лапой не выключил. Нажимаете перед делом — и всё, пишет. Карты памяти на два часа хватит. И вот ещё, тёть Тась, — он протянул мне второй ошейник, попроще. — Сюда я маячок поставил. Будете на телефоне видеть, где ваш разбойник. Мало ли — потеряется в шахтах.

— Вадик, ты гений, — искренне сказала я.

— Гений-то гений, — вздохнул парень, — а на душе у меня неспокойно. Может, всё-таки не надо? Опасно ведь.

Персик, восседавший на столе, словно понял, что речь о нём, и важно мявкнул — мол, не отговаривай, юноша, дело решённое.

Примерять амуницию на кота оказалось отдельным аттракционом. Персик, обычно философски сносивший любые мои причуды, ошейник с камерой воспринял как личное оскорбление. Он мотал головой, валился на бок, пытался стянуть устройство задней лапой и смотрел на меня с таким укором, что я едва не отступила.

— Рыжий, ну потерпи, — уговаривала я его. — Это ради Нины. Ради Мурки. Ради того, чтобы плохих дядей посадили в тюрьму.

После получаса уговоров и трёх кусочков любимого паштета Персик смирился. Поносил ошейник по квартире, привык, перестал обращать на него внимание. К полуночи всё было готово.

План был такой. Бизнес-центр «Триумф-Логистик» формально работал до восьми вечера, но я знала: Степаныч дежурит круглосуточно, а главное действо начинается ближе к полуночи. Вентиляционная решётка у самого пола рядом с серой дверью выходила в общий коридор. Если проникнуть в здание под благовидным предлогом, выпустить Персика в шахту, дать ему добраться до цеха, снять всё на камеру — и вытащить обратно… Звучало безумно. Но другого пути не было.

Предлог я придумала загодя. Утром позвонила Бубнову и сладким голосом сообщила, что готова поработать сверхурочно — мол, отчётность горит, налоговая на носу, а я человек ответственный, посижу вечерком, всё причешу. Бубнов аж замурлыкал от удовольствия:

— Вот это по-нашему, Таисия Петровна! Неболтливый и работящий специалист — золото, а не кадр! Степанычу скажу, он вас впустит.

«Неболтливый», — мысленно усмехнулась я. Знал бы он, насколько.

К десяти вечера я была в офисе. Степаныч проводил меня тяжёлым взглядом, но пропустил. В здании стояла гулкая, недобрая тишина. Я прошла в свою каморку-бухгалтерию, разложила бумаги, включила компьютер — создала видимость работы. А в большой сумке, которую я поставила под стол, тихо сидел Персик.

Я ждала. Минуты тянулись, как резина. В половине двенадцатого по коридору протопали тяжёлые шаги — Степаныч совершал обход. Я замерла, прижав сумку к ногам. Шаги приблизились, остановились у моей двери.

— Работаете? — буркнул охранник, заглянув.

— Работаю, Степаныч, — я изобразила усталую улыбку, прикрывая собой сумку. — Цифры, будь они неладны. Ещё часок посижу.

Он хмыкнул и удалился. Я выдохнула.

Без четверти двенадцать я тихонько выскользнула в коридор. В дальнем его конце, за поворотом, темнела серая дверь. Из-за неё уже доносился знакомый гул — фабрика просыпалась. Значит, внутри кто-то был. Сердце колотилось так, что я боялась — Степаныч услышит.

Я опустилась на колени перед вентиляционной решёткой, открутила барашки (заранее присмотрела, что держится она на простых винтах) и сняла её. В лицо пахнуло холодом, машинным маслом и едкой химией. Из тёмного зева шахты тянуло тем самым запахом фальшивых денег и поддельных судеб.

— Ну, рыжий, — прошептала я, доставая Персика из сумки и нажимая кнопку на камере. Крошечный огонёк мигнул и погас — пишет. — С богом. Иди туда, всё засними и возвращайся. Я тебя жду. Не подведи, разбойник.

Персик посмотрел на меня долгим взглядом. В темноте его зелёные глаза горели двумя фонариками. Потом он лизнул меня в нос — будто на прощание — и бесшумно скользнул в шахту. Рыжий хвост мелькнул и растворился во мраке.

Я вернула решётку на место, привинтив её на один барашек для виду, и поспешила обратно в каморку — следить за маячком на телефоне. На экране светилась карта помещения и рыжая точка, которая медленно ползла по вентиляционным ходам.

Сначала всё шло гладко. Точка двигалась уверенно, забирая в сторону серой двери. Я представляла, как мой храбрый кот крадётся в тесной металлической трубе, как поблёскивают в темноте его глаза, как чутко прядают уши. Гордость и страх боролись во мне.

А потом точка остановилась.

Я смотрела на экран, не дыша. Минута. Две. Пять. Рыжая точка не двигалась.

— Ну же, Персик, — взмолилась я шёпотом. — Чего ты встал? Давай дальше.

Точка стояла как вкопанная. И тут до меня дошло страшное: он застрял. Где-то там, в узком колене шахты, мой кот застрял и не может ни вперёд, ни назад.

Холодный пот прошиб меня с головы до ног. Я представила Персика, зажатого в ледяной трубе, в темноте, в двух шагах от логова преступников. Если он начнёт паниковать, орать — его услышат. Если не выберется — задохнётся или замёрзнет.

Я вскочила, готовая бежать к решётке, лезть туда сама, ломать стену — что угодно. Но усилием воли заставила себя сесть. Паника — худший советчик. Думай, Тася, думай.

Я тихонько подкралась обратно к решётке и приникла к ней.

— Персик, — позвала я еле слышно. — Рыжий, ты где? Не бойся, я тут.

Из глубины шахты донёсся приглушённый, жалобный мяв. Живой! Но мяв был испуганный, придушенный — кот действительно застрял.

— Спокойно, маленький, — зашептала я, чувствуя, как дрожит голос. — Не дёргайся резко. Сдай назад потихоньку. Лапками упрись. Ты же у меня ловкий, ты везде пролезешь.

Не знаю, понял ли он мои слова или просто успокоился, услышав голос хозяйки. Но мяуканье стихло, а потом в шахте раздалось шуршание, царапанье когтей по металлу. Точка на экране — я косилась на телефон — дёрнулась. Раз. Другой. И поползла!

Только не назад, к спасительной решётке. А вперёд. Упрямый разбойник, протиснувшись через узкое место, решил довести дело до конца.

— Куда ж ты, окаянный, — простонала я, но в голосе моём было больше восхищения, чем досады.

Точка добралась до цели — остановилась прямо у серой двери, точнее, за ней, в самом цеху. И замерла там надолго. Я понимала: Персик снимает. Сидит где-нибудь под потолком, у выхода вентиляции в тайную комнату, и пишет на камеру всё, что видит.

Тянулись самые长 долгие минуты в моей жизни. Гул за стеной то нарастал, то стихал. Один раз послышались голоса — мужские, приглушённые. Я вся обратилась в слух, но слов разобрать не смогла. Зато ясно расслышала одну фразу, произнесённую властным, холодным тоном:

— …к утру партия должна быть готова. Константин Эдуардович лично приедет проверять.

У меня перехватило дыхание. Константин Эдуардович. Главный. Он приедет. Сегодня ночью.

Рыжая точка на экране вдруг ожила и резво поползла обратно. Видимо, Персик, заслышав людей, решил уносить лапы. Я бросилась к решётке, на ходу откручивая единственный барашек.

— Давай, рыжий, давай, — бормотала я как заклинание.

Узкое колено, где он застрял на пути туда, теперь поддалось легче — то ли кот изловчился, то ли с перепугу стал тоньше. Шуршание приближалось. И вот из тёмного зева шахты вынырнула рыжая морда с прижатыми ушами и вытаращенными глазами. Персик пулей вылетел наружу, прямо мне в руки, и прижался к груди, дрожа всем телом. Сердечко его колотилось как бешеное.

— Умница моя, — выдохнула я, прижимая кота и одновременно лихорадочно привинчивая решётку на место. — Храбрый ты мой, золотой, рыжий герой. Всё, всё, кончилось.

Камеру на ошейнике я выключила трясущимися пальцами. Зажав Персика под мышкой, а сумку перекинув через плечо, я метнулась обратно в каморку. Едва я успела плюхнуться на стул и сделать вид, что углубилась в отчёт, как в коридоре снова раздались шаги Степаныча.

— Заканчиваете? — он сунул нос в дверь. И вдруг нахмурился: — А это что у вас? Кошка?

Сердце моё ухнуло в пятки. Персик, которого я не успела спрятать, восседал у меня на коленях с самым невозмутимым видом.

— А, это… — я постаралась улыбнуться как можно естественнее. — Кот мой, Персик. Понимаете, Степаныч, дома оставить не с кем, он у меня болеет, нервный весь. Вот, взяла с собой, чтоб под присмотром был. Он тихонький, не помешает. Я завтра уже без него.

Степаныч подозрительно оглядел кота. Персик в ответ посмотрел на охранника с таким царственным презрением, с таким видом оскорблённого аристократа, что у того, видимо, отпали последние сомнения. Ну какой шпион потащит на дело кота?

— Смотрите у меня, — буркнул Степаныч. — Чтоб не гадил тут. И заканчивайте, поздно уже.

— Уже сворачиваюсь, — заверила я.

Едва он ушёл, я выключила компьютер, собрала бумаги, сунула Персика в сумку и, стараясь не бежать, покинула проклятое здание. Степаныч выпустил меня, что-то проворчав на прощание. Только оказавшись на улице, в спасительной темноте, я позволила себе перевести дух.

Такси я ловить не стала — боялась слежки. Прошла два квартала пешком, петляя проходными дворами, как учила меня осторожная Нина, и только потом села в машину.

Дома, заперев дверь на все замки, я первым делом выпустила Персика. Он выбрался из сумки, отряхнулся, прошёлся по комнате, восстанавливая попранное достоинство, и потребовал еды — громко, возмущённо, будто выставляя счёт за пережитый стресс. Я выдала ему двойную порцию любимого паштета и целое блюдце сметаны.

— Заслужил, разбойник, — приговаривала я, гладя его по рыжей спинке. — Ох как заслужил.

А потом, дрожа от нетерпения, подключила камеру к ноутбуку.

Запись была тёмной, дёрганой, снятой под немыслимыми углами — то потолок, то стенка шахты, то пол. Но в какой-то момент Персик, видимо, выбрался к самой решётке вентиляции, выходившей в тайную комнату, — и я увидела ЭТО.

Цех. Самый настоящий подпольный печатный цех. В зеленоватом свете инфракрасной подсветки проступали очертания станков — гравировальная машина, печатный пресс, ламинатор. На длинных столах рядами лежали заготовки — десятки, сотни печатей. Стопки бланков с гербами. А в углу — то, от чего у меня похолодело внутри: целая пачка готовых паспортов, разложенных веером, как карты.

И люди. Двое в синих рабочих халатах склонились над станком. А третий — высокий, в дорогом пальто, стоял к камере спиной и отдавал распоряжения. Лица его видно не было, но осанка, повелительный жест руки, та самая фраза про «к утру партия должна быть готова»…

— Персик, — прошептала я, не отрывая глаз от экрана. — Ты заснял их логово. Всё заснял. Станки, паспорта, людей. Ты гений. Ты лучший детектив на свете.

Кот, наевшийся и довольный, запрыгнул на стол, посмотрел на экран, где застыл кадр с подпольным цехом, и брезгливо отвернулся — мол, насмотрелся уже на эту гадость вживую, хватит. Потом свернулся клубочком прямо у клавиатуры и впервые за эту безумную ночь спокойно, по-домашнему заурчал.

Я скопировала бесценную запись — снова в облако, на почту, на флешку, которую тут же спрятала в банку с крупой. Бережёного бог бережёт.

Часы показывали половину третьего ночи. За окном царила тьма, и где-то в промзоне, в обшарпанном бизнес-центре, всё ещё гудел печатный цех — Константин Эдуардович приехал проверять партию. Но теперь у меня было против него оружие пострашнее любого пистолета. У меня было видео.

Я погладила спящего Персика и прошептала:

— Ну всё, рыжий. Теперь им конец. Осталось только донести это куда надо. И сделать так, чтобы нас с тобой раньше времени не сожрали.

Кот, не открывая глаз, дёрнул ухом — будто отвечая: «Я же говорил, хозяйка, что добром это не кончится. Но раз уж дошли до середины — дойдём и до конца».

А до рассвета, как и до развязки этой истории, оставалось всё меньше времени.

Глава 7. Шантаж по телефону

Утро после ночной операции выдалось обманчиво мирным. Я проспала почти до полудня — впервые за эту безумную неделю провалилась в сон без сновидений, словно меня выключили. Разбудил меня Персик, требовательно топчась по моей груди и заглядывая в лицо: мол, хозяйка, завтрак сам себя не насыплет.

— Иду, иду, герой, — пробормотала я, потягиваясь.

Тело ныло от пережитого напряжения, но на душе впервые за долгое время было светло. У меня было видео. Настоящее, неопровержимое доказательство — подпольный цех, станки, паспорта, люди. Теперь оставалось только грамотно распорядиться этим богатством: найти честного человека в правоохранительных органах, желательно повыше и подальше от местных, и передать материалы. И тогда всей этой гнили придёт конец.

Я насыпала Персику корма, заварила кофе и села составлять план. Нужен был выход на серьёзную инстанцию. Я вспомнила, что у Серёжи Курочкина был знакомый — кажется, работал то ли в следственном комитете, то ли в управлении по экономическим преступлениям в областном центре. Вот к нему бы и обратиться. Через Серёжу, по-тихому.

Только я потянулась к телефону, чтобы позвонить Курочкину, как аппарат зазвонил сам. Не «жучковый» — мой обычный, личный. Номер высветился незнакомый, городской.

Сердце ёкнуло. Я медлила. Персик, уплетавший корм, вдруг замер, поднял голову и насторожил уши, уставившись на телефон. Шерсть на загривке у него чуть приподнялась.

Я нажала «ответить» и поднесла трубку к уху, не говоря ни слова.

— Таисия Петровна, — раздался спокойный, ровный мужской голос. Незнакомый. Низкий, бархатистый, с какими-то ледяными нотками. — Доброе утро. Хорошо ли спалось?

— Кто это? — выдавила я, чувствуя, как пересыхает во рту.

— Это неважно, — отозвался голос всё так же ровно. — Важно другое. Важно то, что вы, голубушка, суёте свой хорошенький носик туда, куда совать его не следовало бы. Очень не следовало бы.

У меня всё похолодело внутри. Я узнала эту манеру — не по голосу, голос я слышала впервые, а по интонации. Так говорил человек, привыкший повелевать. Так, по словам Нины, говорил он. Главный. Константин Эдуардович.

— Я не понимаю, о чём вы, — я постаралась, чтобы голос не дрожал, но получилось скверно. — Я обычный бухгалтер. Меня наняли привести в порядок отчётность, я её и привожу.

— Бросьте, Таисия Петровна, — в голосе послышалась лёгкая, почти отеческая укоризна. — Мы с вами взрослые люди. Не будем играть в наивность. Бухгалтер, который мотается по съёмным квартирам в старых районах. Бухгалтер, который пьёт кофе в кафе «Тёплый плед» и подолгу сидит в сквере напротив. Бухгалтер, который остаётся в офисе за полночь и таскает с собой кота. Прелестный, кстати, кот. Рыжий. Персик, кажется?

Меня будто окатили ледяной водой. Они знали. Они знали всё. Про кафе, про слежку за мной, про то, что я нашла Нину, — а значит, теперь и Нина снова в опасности! Про кота. Про то, что я была в офисе ночью.

Персик, словно почувствовав, что речь зашла о нём, спрыгнул со стула, подошёл ко мне вплотную и прижался к ноге, тихо, грозно урча. Я машинально опустила руку и зарылась пальцами в тёплую шерсть — это придало мне сил.

— Что вам нужно? — спросила я уже твёрже.

— О, наконец-то деловой разговор, — в голосе зазвучало удовлетворение. — Мне нужно немного. Совсем немного, Таисия Петровна. Чтобы вы остановились. Чтобы вы забыли дорогу в «Триумф-Логистик». Чтобы вы вернули папку, которую так неосмотрительно прихватили в первый день, — да-да, мы заметили пропажу, не сразу, но заметили. Чтобы вы стёрли всё, что успели насобирать. И чтобы вы — это самое главное — держали свой очаровательный ротик на замке. Навсегда.

— А если нет? — я сама удивилась собственной дерзости.

В трубке повисла короткая пауза. А потом голос стал тише — и оттого ещё страшнее.