Униженная эльфами

ГЛАВА 3. ЦЕНА ТЕЛА

Коридор тянулся долго.

В нём не было привычных земных поворотов – резких, под прямым углом. Он плавно изгибался, будто тёк по внутренностям горы, и стены его были сложены из того же чёрного обсидиана, что и зал ритуала. Только здесь камень был необработан – шершавый, с прожилками, в которых при свете факелов вспыхивали тонкие красные искры.

Факелы висели на стенах через каждые десять шагов. Огонь в них был неправильный – слишком ровный, слишком белый. Он не давал копоти. Он не пах горелым маслом. Ника не сразу поняла, что это вообще не настоящий огонь. Это было что-то, что эльфы заставили принять форму огня.

Кассиэль шёл рядом – на полшага позади, так, чтобы её плечо всё время оставалось на расстоянии вытянутой руки. Он не держал её. Он просто шёл. И от этого «просто шёл» становилось ясно, что бежать она не сможет даже теоретически: он сделает один шаг и поймает её за локоть прежде, чем она успеет сделать второй.

Его плащ волочился за ней. Она то и дело наступала босой пяткой на подол, спотыкалась, выправлялась. Чёрная плёнка чужой крови на ладонях подсыхала. Ника сжимала кулаки и разжимала их, и кожа на пальцах тонко потрескивала.

– Стой, – сказал Кассиэль почти без голоса.

Она остановилась.

Они стояли в маленьком расширении коридора – что-то вроде ниши, где факел горел не на стене, а в каменной чаше на полу. Кассиэль обошёл её, заглянул в коридор впереди, потом назад. Послушал.

– Здесь нет ушей, – сказал он. – Слушай меня внимательно, Ника. У тебя мало времени, и я не повторю того, что сейчас скажу.

Ника подняла на него глаза.

В нише, при белом ровном огне, его лицо было почти красивое. Не «красивое для эльфа» – просто красивое. Узкие скулы. Длинные ресницы. Едва заметный шрамчик на левой брови – единственная сбивка в этих правильных чертах, и от неё лицо казалось живым.

– Через несколько минут мы выйдем в Малый зал, – сказал он. – Там будут пять или шесть лордов и тот, кто их интересует больше всего: Высший Оценщик. Он осмотрит тебя.

– Что значит «осмотрит»?

– То, что значит. Тебе придётся снять плащ. Тебе придётся стоять. Тебе придётся позволить ему трогать тебя.

В её груди стало холодно.

– Я не буду…

– Ты будешь, – сказал Кассиэль без нажима. – Потому что у тебя нет выбора. Если ты будешь сопротивляться, тебя свяжут. Если тебя свяжут, Вэйрон попросит позволения «помочь придержать». Если он будет «помогать придерживать», к каравану из Карн-Дура у тебя будут следы от его пальцев. Если останутся следы – ты подешевеешь. Если ты подешевеешь – Аэлинор будет в плохом настроении. Если Аэлинор будет в плохом настроении, мне придётся объяснять, почему я заступился за тебя в круге. Если мне придётся объяснять – я не смогу больше за тебя заступаться. Ты следишь за мыслью?

Она следила. Каждое «если» падало на неё, как камешек в чашку весов.

– Да, – выдавила она.

– Хорошо. Значит, ты снимешь плащ сама. Будешь стоять прямо. Не будешь закрываться руками. Не будешь плакать. Это важно: ты не будешь плакать.

– Почему?

– Потому что плачущий товар на южных рынках стоит дешевле. Считается, что у плачущей рабыни сломанная воля, а сломанная воля – испорченный товар. Им нужно сломать тебя самим. У них там целое искусство. Они не любят, когда работу делают за них.

Он сказал это таким тоном, каким говорят о погоде.

Ника почувствовала, как у неё всё внутри сжалось в маленький твёрдый узел.

– Вы… – она не сразу нашла слово. – Вы вообще ничего не чувствуете?

Кассиэль помолчал.

Огонь в каменной чаше у его сапога держался на одной высоте.

– Я чувствую, – сказал он наконец, почти без голоса. – Я давно научился не показывать этого по лицу. И тебе сейчас придётся научиться тому же. У тебя есть на это, – он скользнул взглядом по коридору, – примерно сорок шагов.

Он развернулся и пошёл.

Ника пошла за ним.

В голове у неё крутилось одно слово, и это слово было «домой». Оно было такое огромное и такое бесполезное, что от него ныло за грудиной. Дом. Барсук на подоконнике. Капающий кран. Мамин звонок в воскресенье. Сорок шагов между ней и тем, где её сейчас будут оценивать как лошадь.

Сорок.

Тридцать пять.

Тридцать.

Двадцать пять.

Она поймала ритм собственных шагов и стала считать вслух, шёпотом, по-русски, чтобы они не понимали:

– Двадцать четыре. Двадцать три. Двадцать два…

– Хорошо, – сказал Кассиэль, не оборачиваясь. – Так ты не будешь дрожать.

– Откуда вы знаете, что я делаю?

– Я слышу, как меняется твоё дыхание. Дрожать ты собиралась. Сейчас перестала. Считай дальше.

Она считала.

Двадцать. Девятнадцать. Восемнадцать.

И на счёте «один» они вышли в Малый зал.

Малый зал был не маленький. Он был просто меньше, чем зал ритуала. Высокие стрельчатые окна – узкие, без стёкол, забранные тонкой металлической решёткой. Длинный стол из тёмного дерева. Скамьи вдоль стен. Над столом – большая железная люстра с теми же ровными белыми огнями.

За столом сидели пятеро: Аэлинор (он пришёл сюда через какой-то другой ход – Ника не успела заметить, как), Вэйрон, Тэрион, Айрэн и ещё один, которого она в кругу свечей не разглядела – седой, с совсем молодым лицом, с глазами разного цвета: один тёмно-зелёный, другой почти чёрный.

И ещё один стоял отдельно. У окна.

Это был невысокий мужчина – по эльфийским меркам. Для Ники он всё равно был на голову выше. Крепко сложенный, не худой, как остальные. Одет он был не в шёлк и металл, а в простую тёмно-серую тунику и кожаные штаны. Руки у него были большие, ухоженные, с короткими ровными ногтями. На пальце – кольцо с тёмным камнем.

Это был Высший Оценщик. Ника поняла это сразу. От него шло то особенное, чуть отстранённое внимание, которое бывает у людей, для которых смотреть на чужие тела – работа.

– Подведи, – сказал Аэлинор.

Кассиэль положил ладонь ей на спину – между лопатками, ровно посередине, – и легонько толкнул вперёд. Не грубо. Но так, что нельзя было не идти.

Ника подошла к свободному месту перед столом. Камень под босыми ногами был тёплый – пол здесь был не обсидиан, а какой-то другой, тёмно-зелёный, с прожилками. Тёплый камень был неожиданным милосердием, и она почему-то вцепилась пальцами ног в этот тёплый пол, как в опору.

– Сними плащ, – сказал Аэлинор.

Ника посмотрела на Кассиэля.

Кассиэль не смотрел на неё. Он стоял в шаге позади и в стороне, выпрямившись до боли, заложив руки за спину. Лицо у него было пустое.

«Я чувствую. Я просто давно научился не показывать этого по лицу.»

Ника подняла руки. Сняла плащ. Тяжёлая ткань соскользнула с её плеч и упала на пол вокруг её ног мягкой тёмной лужицей.

Она снова стояла в тёмно-синем белье. В чужом мире. Под взглядом шестерых мужчин.

Только теперь она не свела колени. Не обхватила себя. Не закрылась.

Она поставила ноги ровно – на ширину ладони, как её когда-то учили на йоге, – выпрямила спину, опустила руки вдоль тела. Подняла подбородок. Смотрела чуть выше головы Аэлинора, в стену, в одно конкретное чёрное пятнышко на камне.

«Не плакать. Не дрожать. Сорок шагов. Я уже их прошла.»

– Хм, – сказал Высший Оценщик.

Он подошёл медленно. Обошёл её один раз – справа налево, как обходят статую. Потом второй раз – слева направо. Потом остановился перед ней.

– Открой рот, – сказал он.

Ника открыла.

Палец Оценщика, тёплый и сухой, мягко надавил на нижнюю челюсть, повернул её голову к свету. Он осматривал зубы. По одному. Сначала верхние, потом нижние. Касался резца тыльной стороной ногтя, проверял что-то.

– Зубы ровные, – сказал он, не поворачиваясь. – Все на месте. Ни одного пробела. Удивительно. На юге за такие зубы дают надбавку.

– Дальше, – сказал Аэлинор.

Оценщик отпустил её челюсть. Взял за запястье. Поднял её руку. Осмотрел ладонь, тыльную сторону, потом провёл пальцем по коже от запястья к плечу. Не сладострастно. Профессионально. Ника всё равно почувствовала, как у неё по позвоночнику побежали мурашки.

– Кожа гладкая, – сказал Оценщик. – Ни одного шрама. Ни одного следа болезни. Ни одной отметины от верёвки или плети. Этой женщины никто никогда не бил.

Он отпустил её руку.

Поднял другую.

Тот же осмотр.

– Кисти узкие. Пальцы длинные. Не работала в поле. Не работала с тяжёлым. Возможно, грамотная.

– Ты грамотная? – спросил Аэлинор через стол.

Ника не сразу поняла, что вопрос – к ней.

– Да, – сказала она.

– На каком языке?

– Русский. Английский. Немного польский.

– Что есть «русский»?

– Это… язык. Мой язык.

– Хм, – сказал Аэлинор без особого интереса и кивнул Оценщику: – Дальше.

Оценщик опустился перед ней на одно колено.

Ника закрыла глаза.

«Чёрное пятнышко на стене. Чёрное пятнышко на стене. Я смотрю на чёрное пятнышко.»

Тёплая ладонь Оценщика легла ей на щиколотку. Провела вверх по голени, остановилась на колене.

– Колени без следов падений, – сказал он. – Не ребёнок, чтобы коленки сбивать. Не стояла подолгу на коленях.

Ладонь поднялась выше.

– Бёдра в порядке. Без растяжек. Не рожала.

Ника услышала, как кто-то за столом – кажется, Тэрион – тихо хмыкнул.

– Что? – спросил Аэлинор.

– Я подумал, – отозвался Тэрион тонким голосом, – что нерожавшая в её возрасте – редкость. Обычно к этим годам женщины уже рожали.

– В её мире другое, – пробормотал Кассиэль за спиной у Ники. Вполголоса. Так, чтобы это можно было услышать, но не процитировать.

Аэлинор сделал лёгкое движение бровью, и Кассиэль замолк.

Оценщик встал. Обошёл её сзади. Ника замерла. Она не видела его. Она только чувствовала, как его взгляд – тяжёлый, методичный – движется по её спине.

– Лопатки, – сказал он. – Без отметин. Поясница ровная. Ягодицы…

Он не закончил фразу – он просто положил ладонь.

Ника вздрогнула.

«Чёрное пятнышко. Чёрное пятнышко на стене.»

–…упругие. – Оценщик убрал руку. – Полная мера. Я подтверждаю.

– Что значит «полная мера»? – спросил Вэйрон. Он первый раз заговорил с того момента, как она вошла в зал. И голос у него был такой, какого Ника надеялась больше в жизни не услышать.

– Это значит, – Оценщик повернулся к нему вполоборота, – что в Карн-Дуре за неё заплатят золотом по её собственному весу. До унции. Если, конечно, доставить её туда без повреждений.

– Сколько в ней веса?

– Я бы сказал, – Оценщик прищурился, обвёл Нику взглядом ещё раз, – около ста двадцати пяти ваших мер. Может, ста тридцати.

В зале стало тихо.

Ника не знала, сколько весит эльфийская мера. Но по тому, как изменились лица за столом, она поняла: сумма получилась неприлично большая.

– Я понял, – сказал Аэлинор негромко. – Достаточно. Кассиэль, верни на неё плащ.

Кассиэль шагнул вперёд. Поднял плащ с пола. Накинул ей на плечи – почти бережно. Когда он застёгивал у горла маленькую серебряную пряжку, его пальцы на миг коснулись её кожи, и Ника почувствовала, какие они холодные. Холоднее её собственной кожи.

Он отступил.

И в этот момент Вэйрон встал.

– Подожди, – сказал он.

Кассиэль чуть повернул голову.

– Что ещё? – спросил Аэлинор устало.

– Я не услышал главного, – сказал Вэйрон. Он медленно обходил стол. – Оценщик осмотрел зубы, ладони, ягодицы. Хорошо. А язык?

– Какой язык? – переспросил Оценщик.

– Не тот, что во рту, – сказал Вэйрон с короткой усмешкой. – Тот, что в характере. Покажи мне товар, который умеет молчать, когда лорд говорит.

Он остановился перед Никой.

Близко.

От него пахло чем-то острым – не духами, чем-то вроде дёгтя и металла.

– Ничто, – сказал Вэйрон. – Ты понимаешь меня?

– Меня зовут Ника.

Это вырвалось у неё прежде, чем она успела подумать. Прежде, чем она успела вспомнить Кассиэлевы сорок шагов и его «не дрожать, не плакать».

Вэйрон улыбнулся.

– Видите, – сказал он, не оборачиваясь. – Видите, лорды? Я говорю «ничто», она поправляет. У товара не должно быть мнения о том, как его называют. Это товар с дефектом.

– Вэйрон, – устало сказал Аэлинор. – Достаточно.

– Нет, Аэлинор. Недостаточно. Я хочу убедиться, что дефект устраним до прихода каравана.

Он повернулся к ней снова.

– Скажи, ничто: как тебя зовут?

Ника смотрела в чёрное пятнышко на стене.

– Меня зовут Ника, – сказала она. Голос у неё дрогнул только на «-ка».

Удар пришёл слева. Несильный: открытой ладонью по щеке. Вэйрон умел бить так, чтобы не оставить следа. Голова Ники мотнулась вправо. В ухе зазвенело. На внутренней стороне щеки она почувствовала вкус крови – прикусила.

– Скажи, ничто: как тебя зовут?

Тишина за столом стояла такая, какой не было даже в момент призыва.

Краем глаза Ника увидела, как Кассиэль за её плечом едва дёрнулся – даже не движение, а намёк на движение, – и тут же замер. Будто кто-то невидимый взял его за плечо.

«Не вмешивайся, – поняла Ника. – Если он вмешается сейчас – он погиб.»

Она медленно повернула голову обратно. Подняла подбородок. Снова нашла своё чёрное пятнышко на стене.

И сказала – почти без голоса, но без срыва:

– Меня зовут Ника.

Второй удар был сильнее. С той же стороны. Голова мотнулась так, что у неё перед глазами поплыли тёмные пятна. На полу под её левой щекой шлёпнули две капли – она не сразу поняла, что это кровь из её носа.

– Ещё раз, – сказал Вэйрон. – Как тебя зовут?

– Меня…

Она остановилась.

В голове у неё стало пусто. Так бывает в самой середине громкого крика – когда уши уже отключились и слышишь только себя.

«Кассиэль сказал – не подешевей. Не позволь оставить следы. Сними плащ. Стой ровно. Не плачь.»

«Кассиэль не сказал – называйся другим именем.»

Это было её имя. Единственное, что у неё с собой осталось. Тёмно-синее бельё снимут на алтаре в Карн-Дуре. Плащ заберут. Имя…

Имя было её собственное. Им-то оно зачем?

– Меня зовут… – начала она.

И тут раздался голос Аэлинора.

– Вэйрон. Стой.

Вэйрон уже занёс руку для третьего удара. Замер.

– Что? – буркнул он, не опуская руки.

– Стой, я сказал. – Голос Аэлинора был такой же холодный, как всегда, но в нём что-то изменилось. Что-то добавилось. – Кассиэль. Подойди.

Кассиэль шагнул вперёд.

– Ты слышал, что я говорил в Большом зале? – спросил Аэлинор у него.

– Да, верховный.

– Что я говорил насчёт следов?

– Что товар без следов стоит дороже.

– Хорошо. – Аэлинор перевёл взгляд на Вэйрона. – Я говорил это в том числе и тебе, Багряный.

– Я не оставил следа, – буркнул Вэйрон. – Я знаю свою руку.

– У неё кровь из носа.

– Это пройдёт за час.

– За час пройдёт. А характер – не пройдёт. И если ты сейчас будешь её ломать, к каравану ты сломаешь не дефект. Ты сломаешь товар.

Вэйрон опустил руку.

Он не отступил. Но и не ударил.

– Аэлинор, – сказал он сквозь зубы. – Эта тварь дерзит. Перед нами. В нашем доме.

– Дерзит, – согласился Аэлинор. – Это меня тоже не радует. Но это значит, что в ней есть характер. А характер, мой брат, – это то, за что в Карн-Дуре платят сверх нормы. Любители покупают сломанных. Знатоки покупают тех, кого ещё предстоит сломать.

Он отвернулся, как будто разговор был исчерпан.

– Кассиэль, забирай её в нижние покои. Ставь двойную стражу. Никто, – он посмотрел на Вэйрона, – никто не входит без моего слова. Никто.

Кассиэль наклонил голову.

– Как пожелает Высокий Дом.

Он положил ладонь Нике на спину – туда же, между лопатками, посередине, – и снова чуть толкнул её вперёд.

Ника пошла.

Она не подняла руки, чтобы вытереть кровь с верхней губы. Она шла так, чтобы все за столом видели: эта кровь её не пугает.

В дверях, прежде чем выйти, она всё-таки обернулась.

Она искала глазами не Аэлинора. Не Тэриона. Не Айрэна. Не седого с разноцветными глазами. Она искала Вэйрона.

И когда нашла, она посмотрела ему в глаза. Один долгий, твёрдый взгляд – такой, каким она до сегодняшнего вечера смотреть не умела.

«Меня зовут Ника, – сказали её глаза. – И я это имя тебе не отдам.»

Вэйрон улыбнулся.

Эта улыбка ей не понравилась.

ГЛАВА 4. ПОДЗЕМЕЛЬЕ СЕРЕБРЯНОГО ДОМА

В подземелья Серебряного Дома вели три лестницы.

Парадная – широкая, из светлого камня, с резными перилами – вела в винные погреба и кладовые. Её использовали слуги и иногда младшие лорды, когда хотели сами выбрать вино к ужину.

Вторая, поуже, из тёмного дерева, со ступенями, обитыми кожей, вела в нижние библиотеки и архивы.

Третья называлась просто «Нижняя». Она шла из бокового коридора, без таблички, без украшения. Дверь её была обита железом, ключ хранился у Аэлинора лично или у того, кому он сегодня доверял.

Сегодня ключ был у Кассиэля.

Он повернул его в замке, и дверь отошла без скрипа – петли были смазаны хорошо. Как ни странно, это было одной из самых жутких деталей: в этом доме о двери в подземелье заботились так же, как в её мире – о входной двери в новую квартиру.

– Сюда, – сказал Кассиэль.

Лестница шла вниз. Сначала пятнадцать ступеней. Потом площадка. Потом ещё двадцать. Потом снова площадка. Потом ещё. Ника сбилась со счёта на пятидесяти.

С каждым витком становилось холоднее. Не «прохладнее» – именно холоднее, плотно, до ломоты. К тому моменту, как лестница кончилась, у неё уже стучали зубы, и плащ перестал помогать.

Подземелье было длинным коридором с камерами по обе стороны. Камеры были без дверей – вместо дверей шла плотная решётка из тёмного металла, того же, из которого делали шейные цепи, и от этой решётки во все стороны шло то самое неуловимое ощущение, которое бывает рядом с большими магнитами: будто воздух немного гуще.

В большинстве камер было пусто.

В одной, у самого конца, кто-то был.

Кассиэль провёл её мимо других – мимо мокрых каменных стен, мимо одинокого факела на повороте, мимо большой железной чаши с водой, в которой плавала, как ни странно, маленькая золотая рыбка. Ника даже не успела этому удивиться. К концу коридора она удивляться разучилась.

– Сюда, – сказал он снова.

Он остановился перед предпоследней камерой и достал из-за пояса другой ключ – поменьше. Открыл решётку.

– Заходи.

Ника зашла.

Камера была не маленькая. Шагов пять в длину, четыре в ширину. Вдоль одной стены – деревянный настил с тонким слоем соломы. На настиле – серая шерстяная попона, сложенная вчетверо. У противоположной стены – каменное углубление, которое, как Ника поняла секунду спустя, было приспособлено для естественных нужд. В углу – кувшин с водой и глиняная миска. Ни ложки. Ни ножа. Ничего, чем можно было бы причинить вред кому-то – или себе.

Воздух пах сыростью и совсем немножко – чужой кровью. Старой.

Кассиэль шагнул внутрь следом за ней. Снял с её плеч плащ. Аккуратно сложил его и положил на настил.

– Плащ останется тебе, – сказал он. – Я скажу страже, что это моя личная вещь, чтобы её не сняли. Здесь будет холодно ночью.

– Спасибо, – сказала Ника шёпотом.

Это «спасибо» было первое, которое она в этом мире кому-то сказала, и оно прозвучало так нелепо, что она чуть не засмеялась.

Кассиэль на миг посмотрел ей в лицо.

Потом полез за пазуху и достал маленький стеклянный пузырёк. Тёмный, размером с напёрсток.

– Это – для носа, – сказал он. – Капни на палец, смажь под ноздрями. Кровь остановится сразу. И след не останется.

Он положил пузырёк ей на ладонь.

– И ещё одно, – сказал он. – Слушай меня внимательно. В этой камере, – он не поворачивая головы скосил глаза в сторону соседней решётки, – ты не одна. У тебя есть соседка. Она – лесная. Зелёная. Лазутчица. Её взяли неделю назад на восточной границе. Аэлинор её ещё не допрашивал, потому что готовил ритуал.

– Допрашивать… это…

– Это значит – пытать. Да. Они её будут пытать. Завтра или послезавтра. Это не моя воля и не то, что я могу остановить. Я говорю тебе об этом, чтобы ты, когда её приведут обратно, не пыталась мне говорить, что «так нельзя», что «это ужасно», и не делать со мной сцен.

– А с ней самой можно говорить? – спросила Ника.

– Можно. И, я думаю, нужно. – Кассиэль чуть наклонил голову. – Она знает этот мир лучше тебя. Если ты хочешь выжить хотя бы до каравана, поговори с ней. Только об одном тебя прошу. Об одном. Ты слышишь меня?

– Да.

– Не говори ей моего имени. Не говори, что я тебя сюда привёл. Не говори, что я с тобой был мягок. Если она потом будет под допросом, она не должна меня знать. Ради своей жизни. И моей.

Ника медленно кивнула.

– Хорошо. И ещё. – Он на мгновение замолчал, как будто колебался. – Если у тебя есть какая-то сила, какая-то магия, какая-то способность, о которой ты не сказала в круге, потому что испугалась, или потому что не знала, как назвать… не показывай её здесь. Никогда. Ни Ллиэне, ни страже, ни мне. Если она у тебя есть – пусть будет твоей тайной. Ты меня поняла?

Ника снова кивнула.

Кассиэль смотрел на неё ещё секунду – серыми глазами, с тёмным кольцом по краю радужки.

Потом повернулся и вышел. Решётка за ним щёлкнула. Замок встал на место с сухим, окончательным звуком.

– Я вернусь, – сказал он сквозь прутья. – Не сегодня. И, возможно, не один.

И ушёл.

Шаги его удалялись по коридору. Потом стихли наверху. Потом захлопнулась железная дверь.

Ника осталась одна.

Не одна.

Она вспомнила про соседку.

Медленно, с осторожностью, она повернула голову в сторону решётки, разделявшей её камеру и следующую.

В соседней камере, на таком же деревянном настиле, сидела, прижавшись спиной к стене, эльфийка.

Молодая.

Не такая, как лорды наверху.

Волосы у неё были не серебристые, не белые, не чёрные – а тёмно-зелёного цвета, как мокрый мох, заплетённые в десятки тонких косичек. Глаза – такие же тёмно-зелёные, без белков, всё одно тёмное мерцающее пятно. Кожа – смуглая, с лёгким оливковым отливом. Уши – длиннее, чем у Кассиэля, тоньше, с маленькими тёмными отметинами по краю – похоже на татуировки или родимые пятна.

На ней была серая роба, как у заключённой. Босая. Запястья тоже в металлических обручах.

Она смотрела на Нику с того момента, как Кассиэль открыл дверь.

– Привет, – сказала Ника по-русски. Просто потому, что не знала, как иначе начать.

Эльфийка моргнула.

– На каком языке ты говоришь, – спросила она негромко. По-эльфийски – но Ника, благодаря тому щелчку в голове, услышала это на русском. – Это не Высокое наречие. И не торговое. И не южное. Это что вообще такое?

– Это, – сказала Ника по-эльфийски – слова шли неуклюже, она нащупывала их, как нащупывают камни в темноте, – это мой язык. С моей… с моего края.

– С какого «края»?

– Очень далёкого.

Эльфийка медленно встала с настила и подошла к решётке. Она была невысокая – меньше Ники на полголовы. Двигалась тихо, мягко, как ходят те, кто привык не наступать на сухие веточки.

– Очень далёкий край, – повторила она. – С волосами как у тебя. С зубами как у тебя. С кожей как у тебя. И без знания Высокого наречия. – Она прищурилась. – Ты прошла Завесу.

– Что?

– Тебя втащили сюда из-за Завесы. Через ритуал. Я слышала, как они готовились. Я слышала, как сегодня вечером звенели свечи. – Её ноздри коротко дрогнули. – От тебя пахнет той кровью.

Ника невольно посмотрела на свои ладони. Чёрная плёнка засохшей крови жертв всё ещё была на них.

– Да, – сказала она вполголоса. – Меня позвали оттуда. Я… я не хотела.

– Никто не хочет, – пробормотала эльфийка. – Никто никогда не хочет.

Она помолчала.

Потом подняла глаза:

– Меня зовут Ллиэна. Я из Сердцевины. Из дома Зелёных. Меня взяли семь дней назад. Завтра, как мне сказали, будет допрос. Послезавтра, наверное, тоже. А потом, я думаю, я умру.

Она сказала это так просто, как говорят «завтра будет дождь».

Ника не знала, что на это сказать. Она опустилась на настил у решётки, поджав под себя ноги. Плащ Кассиэля упал ей на колени. Она прижала его к себе как одеяло.

– Меня зовут Ника, – сказала она. – Соколова. Я… я с Земли. Из города, который называется Москва. Я работала с детьми. У меня кот.