Наследство

ГРАЧУК. ПЕТР ГРАЧУК.

Она, путаясь в одеяле, соскочила с кровати, включила свет и

выхватила с полки томик собрания стихов поэтов Серебряного века.

Она отыскала дрожащей рукой фронтовой треугольник – письмо с

фронта от Петра Грачука, с трудом веря в случайное совпадение.

Ваньку Варвара караулила как собачонка босая и беспокойно

юлившая под дверью. Когда за дверью послышалось долгожданное

бряканье ключей Варя кинулась к порогу с ходу протягивая Ивану

пожелтевший треугольник письма.

– Читай!

– Что это? Дай хоть разуться, – обалдело глядя на подругу

- 37 -

произнес Ванька. – Ты чего не спишь? Бешенством приболела – так на

людей кидаешься с порога.

– Ничем я не приболела. – не отставала Варя. – Читай, или ты в

ботинках этого делать не умеешь?

Ванька, поняв, что просто так избавится от Вари не выйдет, принялся читать подсунутый под его нос треугольничек письма.

– Ну, письмо с фронта, – пробежав глазами несколько строк, изрек он. – Где ты его нарыла?

– Да ты подпись читай, дурень, – теряя терпение зашипела

Варя.

– Слушай, поди накапай себе стакан валерьянки.

Но тут лицо Ивана начало приобретать вытянутую форму от

удивления.

– Откуда у тебя это?

– Вот именно, – издала победный кличь Варя, увидев, что

Ванька наткнулся глазами на подпись. – Я нашла это среди вещей

мамы. Я тебе не рассказала тогда, да, впрочем, и говорить то было

особо нечего. Понимаешь, в день похорон маминых я ее вещи вечером

разгребала, нашла шкатулку запертую, а в ней три письма очень

странных. Это одно из них. Странным мне показалось и то, что мама

эту шкатулку на ключ запирала, хотя у нас дома секретов не было. А

тут я даже ключ не смогла отыскать – пришлось вскрывать шкатулку

ножом.

– А еще какие были письма? – озабоченно теребя фронтовой

треугольник спросил Иван.

Варя быстро принесла два других письма.

Иван с неподдельным изумлением изучил письмо, подписанное

князем Темерязевым.

– Это что за суахили? – удивился он, раскрыв последнее

послание.

– Сама не знаю, – вздохнула Варя. – но знаешь, что самое

странное? Почему такие даты невероятные? У меня складывается

впечатление, что эти письма получали ни одно поколение женщин, причем, женщин очень схожих между собой. А еще вот, – Варя

протянула Ивану миниатюру, предусмотрительно захваченную с шеи

- 38 -

черной кошки во время беготни за письмами. – Это копия моя мать.

– Но...

– Вот и я ничего не пойму.

– Знаешь, сейчас дед проснется мы с ним побеседуем. – принял

решение Иван после некоторых раздумий. – А сейчас мне бы пожрать

и поспать часок перед учебой.

Поспать Ивану не удалось. Парень допивал чал, когда в кухню

с пожеланием доброго утра вошел Петр Иванович.

– Петр Иванович, у нас к вам разговор, – выпалила Варя, наливая старику чай.

– Что за разговор?

– Дед, взгляни на это, – протянул письмо Иван.

– Что тут? Не видать без очков.

– Вот очки, – Варвара уже сбегала в гостиную за очками.

Старик, водрузив на нос очки, прочитал письмо, и замер.

– Э–э, дед, ты чего? – Ваня озабочено потряс старика за плечо.

Тот медленно, выходя из ступора, перевел взгляд на Варю:

– Это ваше?

– Откуда это у вас? – поинтересовался Петр Иванович, получив

от девушки утвердительный ответ.

– Я нашла это в вещах своей мамы. Должна вам сразу сказать, что понятия не имею об этом письме.

– У вас есть фото вашей матери? – старик ссутулил плечи и

говорил очень тихо.

– Да, вот, – и Варя протянула Петру Ивановичу миниатюру, снятую с шеи черной кошки.

– Боже, это она, – голос старика дрогнул при взгляде на лицо

изображенной женщины.

– Что ты хочешь сказать? – обеспокоился Иван, обеспокоенный

тем, что его дед, старый партиец, упомянул имя Господа.

– Выпейте, – Варя протянула предусмотрительно накапанный

карвалол.

Петр Иванович залпом осушил стакан и закрыв лицо

морщинистыми ладонями замер. Потом, не отрывая рук от лица, он

начал говорить. Варя и Иван прислушивались к дрожащему глухому

- 39 -

голосу, стараясь не пропустить ничего дабы разгадать тайну

загадочных писем.

Наденька страдала некоторыми странностями, за которые в

средние века ее могли сжечь не костре святой Инквизиции, а при

советской власти всего лишь высмеять. «Понимала» она язык

животных. По каким-то странным, ведомым только ей, приметам могла

предсказать погоду, причем довольно точно. События, которые

должны были произойти в ближайшем будущем с кем-то из соседей, Надя так же могла предвидеть. Ее стали избегать после того, как она

предрекла смерть соседскому мальчишке. Надя хотела предупредить

родителей, у которых был шанс предотвратить смерть сына, но

истолковали окружающие ее предупреждение как пресловутое

«карканье». Часто в разговорах Надя рассказывала домашним о делах

минувших дней. Рассказывала, как жили до революции, в какие кафе было

модно ходить, что можно было купить в модных лавках Москвы. При этом

всегда Надюша говорила, что все это рассказывала ее бабка. Все это сейчас

вспоминалось как события странные. Потом Надя пропала, ушла и не

вернулась, произошло это после того, как на ее руках умерла бабулька из

двора. Старушка была древняя, еле – еле ноги передвигала и однажды

спускаясь по лестнице сердце прихватило. По случайности Надя шла

следом за бабулькой. В тот вечер Надя не разговаривала ни с кем, заперлась в ванной и лила там воду, а на утро ушла.

– Все равно ерунда получается. – тихо произнесла Варя. – Моя

мама молодой была...Ну, в сравнении с вами, Петр Иванович. Ей 56 лет

было, когда она умерла. Не могли вы с ней в войну познакомится.

– Значит это твоя бабка была. – изрек Иван. – Хотя у меня от

всей этой истории башка кругом идет.

– Значит ты мне, Иван, родственник, причем не очень и

дальний. – пришла к неутешительному выводу Варвара.

Дед Ивана после того разговора как-то поник и целыми днями

стал пропадать на обследованиях, а после и вовсе лег в клинику на

лечение. К разговору о родственных связях Варя и Иван больше не

возвращались. Злополучные письма вернулись на свое прежнее место

– в книгу со стихами поэтов Серебряного века.

- 40 -

Часть 2.

Наденька.

1

По просеке, вдоль заснеженных, угрюмых елей, мохноногая

лошадка из последних сил тащила сани. Дорога знакомая и сбиться

лошадка с нее не могла. Наверное, поэтому старый дедушка Трофим

беспечно задремал, уткнувшись носом в резко пахнущий ворот тулупа.

Метель мела, мороз трещал под копытами, ветер завывал в унисон с

волками. Ночь, спустившаяся на землю, убаюкивала вся и все, кроме

лютой стужи и метели. Лошадка прижимала уши и дико вращала

испуганными маслинами глаз, но ноги ее шли как бы сами собой, несмотря даже на леденящий душу вой волков. Шаг, шаг – вперед, домой, в тихое, уютное стоило, а если конюх Васька сегодня пьян, то

ночевать он будет в конюшне и накроет бедное лошадкино туловище

попонкой и будет тогда совсем хорошо, и уютно, и не страшно.

Шаг, шаг... вой ветра. Шаг, шаг... вой волков.

Из-под тяжелых юбок елей сани провожал голодным взглядом

вожак. Он учуял людской и конский дух давно, еще у ближайшей

усадьбы, откуда и ехали сани. Год нынче выдался голодный и холодный.

Стая постоянно кочевала в поисках еды. Вожак был силен, что

называется в расцвете сил, но и он уже чуял холодную, когтистую лапу

хищника – голода. Вожак мог схватиться в бою с каким угодно зверем, но от этой злобной твари скулил в душе как щенок. Люди – это опасно.

Зверь знал это. Две недели назад волки напали на коровник. Потом была

облава, из которой смогла уцелеть лишь четверть стаи. Волки хитры, умны, но человек – существо в десятки раз опасней. С людьми лучше не

связываться. Но голод страшный зверь, и вожак слушал свой внутренний

голос. Вожак ждал кто победит, осторожность или голод. Стая кралась

во тьме леса за санями, ни на минуту не отводя хищных горящих глаз.

Вдруг на белом полотне дороге зачернел сверток, но люди не

замечали потери поклажи, и мохноногая лошадка беспрепятственно

продолжала свой путь. Люди в санях спали, убаюканные метелью.

Внезапно в нос вожака ударил запах, нет, скорее он почувствовал

- 41 -

шкурой: здесь, по эту сторону деревьев, совсем рядом кто -то был. Но

это был не дух зверя, и не похоже это было на дух человеческий.

Мимо вожака, хрипя, размахивая руками и проваливаясь в

глубокие сугробы, пробивалась к просеке человеческая фигура. Но

человеком она не пахла, вожака трудно было обмануть внешней

оболочкой. Вожак дал сигнал к отступлению – он не может рисковать

своей стаей.

Фигура, тем временем, не сбавляя темпа и не замечая ничего

вокруг, выбралась, наконец, к дороге, по которой потихоньку уезжали

вдаль сани, запряженные мохноногой уставшей лошадкой с черными

маслинами глаз. Поняв, что догнать сани, нет никакой надежды, она, (это было все же человеческое создание женского пола) поозиравшись, принялась разгребать от снега припорошенный черный сверток.

Подняв находку на руки, женщина подняла глаза с мольбою к темному

небу. На руках ее лежало новорожденное дитя.

Небо ответило молчанием.

2

– Ох, неуж приехали, – дедушка Трофим, кряхтя и матюкаясь, выбрался из саней, стряхивая снежные сугробы с плеч и шапки. – Фроська, мать твою раскудрить, где ты там, небось опять дрыхнешь, – принялся

покрикивать дед в сторону светящихся окон кухни. – а, ну, тащи фонарь, барыне нездоровится, еле доехали, чуть не замело. Тудыть его...

Под эту тираду из дома с оханьем и аханьем начали выскакивать

дворовые слуги, хлопая дверьми. Барыню, укутанную в тулупы, двое

крепких парней понесли в дом. Дед Трофим отправился на кухню

отогреваться самогончиком у печки. Лошадку пьяненький конюх Васька

повел распрягать на конюшню.

– Чаво случилось то? – на жаркой кухне полногрудая кухарка

Матрена налетела на дедушку Трофима. – Ты чаво, старый дурень, барыню удумал по начам возить, а то волки, а то метель. Вот не приведи

господь, узнает граф Михаил Владимирович, что ты тута утворил без

него, ох, и осерчает.

– Ну, чаво, ты, Матренка, гундишь? – отмахнулся дед Трофим. –

- 42 -

Дура ты баба, дура и есть. Неуж ты думаешь, что я сам в такую пуржину.

Родила наша барыня, то и приказано было срочно ихней маменькой

домой возворачиваться. Я ж супротив них чаво могу? Барыня вся в

горячке и то знай причитает. Давай, говорит, Трофим возвращатьси, а то

не дай Бог узнает граф, что я из поместья отлучалась, и из-за энтого

ребетенка раньше родила – высекет.

– Ох, – Матрена по–бабьи закрыла рот рукой и осела пышным

задом на лавку. – Да, как же так, батюшки святы, родила, ей ведь, почитай еще месяца два… без малого месяца два.

– Вот так оно вышло, – крякнул дед, закусывая чесноком

изрядный стакашек первочка.

– Господи, – Матрена начала истово крестится на образа в углу

кухни. – Господи, спаси и сохрани...

– Ты, баба, успеешь потом домолится – бежала бы к барыне, поди

надо чаго. – прервал ее дед Трофим.

Матрена, причитая и охая, помчалась в хозяйский дом, прихватив

фонарь.

В комнате у графини Анны Федоровны Орловой суетились две

молоденькие горничные. Сама графиня лежала, закрыв ввалившиеся

глаза, на кровати и тяжело со свистом дышала.

– Барыня, матушка, – всплеснула руками Матрена. – да как же

так вышло то?

Графиня приоткрыла глаза:

– Как ребенок?

Матрена подскочила, как ужаленная – и впрямь, а как дитя и где

новорожденный?

– Хорошо все, барыня, не извольте беспокоиться, – затараторила

Матрена. – За кормилицей уже послали, вот – вот явится. Не извольте

беспокоиться, барыня.

Но в голове у Матрены, несмотря на браваду в голосе, зашевелилась гадкая, холодящая кишки, мысль: не видала она в санях

ребеночка, а дед Трофим говорит, что привез барыню с младенцем.

Матрена вылетела из комнаты и как была – налегке, бросилась во двор.

Вся дворня стояла на ногах уже через четверть часа. С Фонарями

осматривали все кругом. В первую очередь растолкали конюха Ваську,

- 43 -

который под уздцы уводил в стойло лошадку, запряженную в санки.

Переворошили сани, перевернули вверх дном двор, заглянули во все

комнаты и чуланы усадьбы. Дитя – наследник графа Орлова бесследно

пропал. Матрена, влетев на кухню, принялась обхаживать полотенцем

захмелевшего от самагона и тепла дедушку Трофима:

– Ах, ты, ирод, не уберег, не довез ребеньчишку. Говори, турка

ты не завоеванная, по кудава ехали, где проморгал дитя барское?

Старик хлопал осоловевшими глазами:

– Дык, я ж чаво... я ж спереду ... а барыня с заду с дитем... как я

то...в усадьбе всех усаживал...барыня на руках изволили держать...я ж в

основном за лошадкой да за дорогой... мне оглядыватьси не досуг...

Матрена бросила трепать деда.

– Чаво делать то? – запречетала баба. – Завтра барин приедет, а

тут такое горе. Барыня в горячке родильной. Ой, чаво буде то...

Снова вскочив, Матрена выскочила с кухни во двор, впустив через

дверь вой метели. Баба бежала через двор к избам и уже точно знала, что

нужно предпринять. Через четверть часа было отправлено с десяток

мужиков, которые прихватили дедушку Трофима в качестве проводника, искать оброненного ребенка. Своих троих старших детей: Саньку, Егорку

и Ванятку Матрена тайком отправила на опушку, что была неподалеку в

лесу, за старой Катькой. Бабка Екатерина помнила Наполеона и слыла

колдуньей. Но Матрена, как баба умная, понимала, что старуха знает толк

в травах и молитвах, а потому ничуть не хуже хлыща доктора соседского, который кроме как деньги драть ничего боле не умеет.

– Егорка, и ты, Ванька, возьмите фонарей и ружо, в лесу кричите,

– наказывала Матрена. А ты, Санька, скажешь старухе...– Матрена

быстро зашептала на ухо смышленой Саньке, что следует передать. – и

чтоб быстро у меня, ясно. Ну, с Богом.

Женщина перекрестила детей и захлопнув дверь за собой

побежала обратно в барскую усадьбу.

– Бог милует – все обойдется, – бормотала Матрена, торопясь к

больной графине.

Знахарка пришла через час. Она приблизила свои подслеповатые

глаза к лицу графини, провела по вспотевшему лбу скрюченным

пальцем, облизнула палец. Потом, достав из складок своей одежды

- 44 -

увесистую луковицу золотых часов, (Матрена всегда удивлялась откуда

у старухи дорогущий механизм, отделанный драгоценностями) принялась внимательно измерять пульс больной. После, откинув одеяло, Екатерина ощупала живот графини через пропитавшуюся потом

сорочку. Барыня громко вскрикнула и потеряла сознание.

– Мне огня поболе и воды горячей, – прокаркала старуха – После

родов послед не весь вышел, горячка и воспаленье потому

приключились.

Старуха скинула верхние одежды и осталась в исподней рубахе, обнажавшей ее пергаментную кожу, обтянувшую выпирающие кости и

обвислую грудь. Знахарка принялась отвязывать от пояса юбки мешочки

со снадобьями и травами. Она раскладывала их в определенной, понятной только ей самой, последовательности. Матрена тем временем

выставила горничных вон, чтобы те не пугались, а после и языками не

чесали. Все поручения старухи Матрена выполняла сама. Старуху

знахарку боялись многие в округе, однако вылечивала Екатерина быстро

и почти всегда. Да и язык за зубами старуха держала, а тут такое дело...

Соседеский доктор в момент бы все разнес.

Матрена молилась в дальнем углу комнаты. Знахарка

перемешивала травы, бормоча себе что-то под нос, чем-то отпаивала и

натирала графиню, что-то жгла, заполняя душный воздух комнаты

резкими запахами. То ли от переживании бессонной ночи, то ли от

запахов трав, но Матрена задремала. Очнулась она только под утро.

Старуха сидела на полу и что – то бормотала, раскачиваясь в такт

монотонным звукам. Барыня перестала стонать и, кажется, задремала.

Матрена, бесшумно выскользнув из комнаты, поспешила во двор –

узнать, вернулись ли с поисков мужики.

Матрена в поместье являлась негласным управляющим. Она

отвала распоряжения, умела организовать слуг. Была очень тактичной и

в панику никогда не впадала. Помнила обо всем, даже события

полугодичной давности не исчезали из ее головы бесследно: кому какие

поручения давала и что с кого справила. Одним словом, была она бабой

толковой, умея жить не высовываясь, и в «грудь себя ногой не била». Она

подобно тени скользила по поместью, и казалось, что делается все само

собой. При всей своей вездесущности Матрена умудрялась

- 45 -

поддерживать идеальный порядок на кухне, и могла накормить в любое

время дня и ночи хоть роту солдат.

Вот и сейчас, идя во двор и чуя дурное, Матрена усиленно

думала, как не допустить грозы в поместье.

Граф Орлов был старым бывалым офицером. Первая жена его

померла при родах. Долго тогда суровый граф ходил мрачнее грозовой

тучи. Потом, под старость призадумался снова о наследнике, а может и

княгиня Зубова Мария Иннокентьевна – мать нынешней хозяйки, свои

усилия приложила, да и навязала свою, засидевшуюся в девках дочь –

Анну Федоровну. Нынешняя барыня была красива и ладна, да, вот

только, вернулась несколько лет назад из столицы с позором. Были там

какие-то компрометирующие ее истории, после которых какой-то князь

публично отказался на ней женится.

Так что, можно считать, что Анна Федоровна вытянула

счастливый билет, став графиней Орловой. Граф был хоть и суров, но

всегда сдержан и справедлив.

Сама Матрена не помнила, но старики сказывали, что еще при

батюшке графа всем крепостным были отписаны вольные. Правда, после

получения документа ни один из поместья не уехал – к чему покидать

доброго хозяина и обжитые места. После освобождения крестьян

богатеть начал старый граф Орлов сказочно – работал на «своей» земле

вольнонаемный мужик прилежнее и охотней, каждое зернышко, каждая

капелька молока береглась пуще ока. Даже в самый неурожайные года

аренда графу платилась сполна. Нынешний граф пошел, видать, в отца и

к слугам относился по-людски. Голоса, этот высокий, статный человек с

римским профилем и гривой седых слегка вьющихся волос, на дворню

никогда не повышал.

Анна Федоровна была женщиной неплохой, ум и

обходительность были вдолблены в нее с детства строгой мамашей, но

чувствовалась в ней холодность по отношению к графу Орлову. Да и тот, особых душевных порывов не проявлял в отношении своей супруги.

Жили они оба под одной крышей, да, вот, существовали в разных мирах.

Накануне пришло графине Анне Федоровне письмо от матери.

Что уж там такого понаписано было не знал никто, да, только, Анна

Федоровна сорвалась, как укушенная и велела сани закладывать.

- 46 -

Приспичило ей срочно ехать к маменьке.

Уж пыталась ее Матрена остановить, мол, куда вы, барыня, ехать

надумали в положении, да, в такой мороз. Но та ни в какую – еду и все тут.

Ухала барыня, а следом известие – граф Орлов из Петербурга

возвращается.

Матрена отправила человека с письмом к барыне, так мол и так: возвращайтесь от греха подальше. И вот, на тебе, та возвернулась, сама

чуть не скончалась и ребенка не доносила. Да и не известно, что

приключилось с дитем.

– Ох, батюшка, Михаил Владимирович, что ж будет то. – охала

Матрена.

Выйдя во двор Матрена поняла, что мужички еще не

возвернулись. Через несколько часов должен был вернутся граф Орлов

Михаил Владимирович.

Сумерки начали сереть, но метель не утихала.

«Помоги нам, Боже,» – перекрестилась Матрена на суровое

низкое небо.

Неустанно вознося молитвы Матрена отправилась на кухню, где, разбудив Фроську и велев ей растапливать печь, принялась заводить

блины.

Внезапно со двора донесся истошный лай собак. Лаяли псы с

надрывом на чужого.

– Это еще кто на нашу голову? – проворчала Матрена.

Она накинула на плечи тулуп и вышла во двор поглядеть. Собаки

заходились лаем, задыхаясь на натянутых до предела цепях. Шерсть на

загривках стояла дыбом, но в лае их проскальзывали нотки страха. Так

напугала их маленькая темная фигура, что стояла у ограды.

– Кто ж это может быть? В такую-то негоду? – ворчала Матрена.

– Ты кто? – перекрикивая метель и щуря глаза спросила Матрена.

В ответ – молчание.

«Ну, я тоже хороша, держу человека на холоде» – устыдилась

Матрена.

– А, ну, пошли в дом, – прикрикнула Матрена, отворяя решетку

ворот и подталкивая незнакомку к желтым окнам дома. – Да, шевелись, а то совсем околеешь.

- 47 -

В теплой кухне незнакомая женщина обессилено опустилась на

скамью, но несмотря на всю свою слабость продолжала крепко

прижимать к груди сверток.

– Давай, живо скидывай с себя все и грейся, – приказала Матрена.

– Фроська, чаво рот разявила. Быстро чаю с малиновым листом.

Женщина не шелохнулась.

– А, ну, давай сюды свое сокровище, – потянулась Матрена к

свертку.

Женщина, как будь-то очнулась, и отвела сверток в сторону, прикрывая его своим тоненьким, даже во множестве одежд, телом. Глаза

из щели платка смотрели испугано.

– Да, не боись ты, дурная, – улыбнулась Матрена, настойчиво

беря из цепких рук незнакомки сверток. – Скидывай свою одежу и марш

к печи.

Неожиданно сверток издал тонкий писк.

– Батюшки, – вскрикнула Матрена, крепче перехватывая

сверток. – Никак дите. Ты чаво, полоумная? Ночью в такой морозище

дите малое за собой таскаешь? У самой ума нет, так хоть бы дите

пожалела.

Матрена пододвинула широким движением руки кухонную

утварь со стола и принялась разворачивать кулек.

Раскрутив, ахнула и осела на скамью: на кружевных пеленках

вензеля князей Зубовых. Потерявшееся в лесу дитя принесла в отеческий

дом эта странная незнакомка, вслед за непутевой матерью.

– Откудава ты девка? И нашла его где? – Матрена принялась

хлопотать над ребенком, боясь поверить в случившееся чудо. – Есть Бог

на свете, услыхал он нас грешных.

Гостью, которая уже находилась в полуобморочном состоянии от

холода, усталости и невзгод, принялась раздевать и растирать самогоном

Фроська. Потом Матрена велела ей сбегать и кликнуть знахарку

Катерину.

Катерина с барыней уже управилась и потому в кухне появилась

довольно скоро. Осмотрела дитя.

– Дитя доношенное и здоровое, – произнесла знахарка. – Я тебе, Матрена, сказала, а ты уж сама решай, как барину своему говорить. Ты

- 48 -

баба умная, беды не наделаешь.

Матрена с широко раскрытыми глазами осенила себя крестом и

понимающе кивнула.

– Ты девку погляди, – махнула она рукой в сторону незнакомки.