- -
- 100%
- +
Я чувствовала — храм жив, хоть и оставлен. Здесь давно не служили, не пели, а всё же хотелось задержаться тут и посидеть в тишине.
Справа находилось место для певчих с полукруглой скамейкой для отдыха. Я прошлась по храму; шаги мягко гасли на полу из тёплого серого камня. Посидела на этой скамейке. С нее открывался интересный обзор. Мое внимание привлекло одно из витражных окон с изображением неизвестной мне святой. Она стояла в пол-оборота с ларцом в руках и как будто чуть-чуть оглядывалась, задумчиво и приветливо. Ларец был приоткрыт, но внутри — не золото и не жемчуг, а свет, как от утреннего солнца. Лицо у нее было не строгое и не скорбное, а таинственно-веселое: «не скажу, мол, догадайся сама».
Уж не эта ли икона навеяла легенду о сокровищах? Впрочем, какая легенда, когда князь проверяет дневники сновидений… если только он душевно здоров.
Тут я вспомнила про Ольгу. Нехорошо заставлять ее ждать меня дольше. Встала, попрощалась мысленно со святой и вышла наружу.
Ольга сидела у стены на каменной лавочке.
— Что за икона там со шкатулкой? — спросила я.
— София Сокровищница? — сразу же, не задумываясь, ответила горничная.
— А кто это?
— Наша Калидорская святая! — гордо сказала она. — Тот князь, что построил храм, специально велел ее образ сделать, в назидание своим потомкам, чтобы они не так деньги любили. Говорят, кто смотрит на ларец с жадностью — он на иконе будто закрывается. А кто бескорыстно — тот видит, что внутри. А в ларце-то не деньги и не драгоценности, а другие дары, четыре камня: разум, сострадание, чистота помыслов и терпение. Меня мама в детстве учила, чтобы запомнила. Ну, ни одному князю этого не дано, видать, было. Окромя того, кто храм построил, конечно.
— А ты что думаешь про этих князей?
— Да то и думаю! Я помню про бедную мамину подружку. Кто от них пострадал, тот уже ими не очаруется.
А Ольга-то, хоть и суеверна, но по-житейски мудра. Мне захотелось вернуться и глянуть еще раз, — я помню, что ларец был открыт, и из него исходили лучи, но не заметила там камней. Наверное, просто солнце слепило через окно.
Ну ладно, теперь уже в другой раз рассмотрю, решила я.
***
В понедельник утром я записала свой бестолковый сон: я была у себя дома в Москве и искала целые колготки, а какие ни надень — или рваные, или сборят, как у ребенка, под каблуки просто ужасно. Какое все-таки извращение — рассказывать свою подсознанку посторонним людям! Впрочем, до некоторых постов в соцсетях мне еще расти и расти. Я вспомнила, как давно не листала ленту и удивилась, что мне не очень-то и хочется.
После завтрака я подошла к ее сиятельству.
— Тетушка, — твердо сказала я, — не могу я больше на тот ваш пляж. Ну что за радость купаться в одежде. Пожалуйста, можно я схожу в другое место, которое сама нашла, помните? Не бойтесь, я пойду туда в длинном платье и все такое. Очень-очень рано, никто и не увидит, что я без сопровождения. Вообще никто!
Полагаю, что тетушка возлагала на меня слишком большие надежды, чтобы отказать мне. Она вообще как-то расслабилась после того, как мы заключили пари, да и статс-дама поумерила пыл, с головой уйдя в подготовку к балу.
В общем, тетушка согласилась — тем более что Анна Вениаминовна сказалась больной, а Гале было совершенно плевать на море. Ее поглотила работа: пошив какого-то особого бального платья и выбор украшений к нему. Надо отдать должное тетушке, в средствах она ей не отказывала и все это оплачивала.
Что будет представлять собой мое бальное платье, я сильно не задумывалась.
Для походов на пляж мы с Ольгой придумали кое-что, чтобы я могла раздеться сама, не путаясь в застежках. Она взяла мой самый длинный сарафан, подшила к нему белый кружевной подол и нашла мне такую же кружевную накидку, чтобы прикрыть обнаженные руки и плечи.
Но идти пешком не пришлось, тетушка договорилась с кучером — тем самым пареньком, что привез меня сюда. Он закинет меня туда по дороге в Виллару, куда ехал на ранний базар за рыбой, а потом заберет обратно.
Смущала только вероятность встретить там ту же компанию.
Впрочем, Георгий отпадал — Галя послала за ним поваренка, и учитель танцев мигом примчался, отложив все дела. Ей, видишь ли, надо получше отрепетировать пару движений. Интересно, отправит ли ее в колодец София или воздержится?
Получается, девушки могли пойти на пляж только в сопровождении Михаэля, а что-то мне подсказывало, что сопровождать он их без Жоржа не будет. Ну а если они там окажутся, я просто отойду подальше, окунусь и вернусь обратно, когда мне вздумается.
Мы выехали довольно поздно, около половины десятого, на бричке, а не на карете. Едва не проехали нужное место, но я все-таки сообразила, где остановиться. Отпустив парнишку, я спустилась на свой серебряный пляж — он был девственно пуст. Я приготовилась прекрасно провести время в одиночестве.
И правда, я была почти счастлива там одна. Почему «почти», я старалась не задумываться, но мне чего-то не хватало.
С кучером мы сразу договорились, что я не стану его ждать. Но и торопиться мне было некуда: лучше наслаждаться природой, чем торчать в усадьбе.
Я купалась, разговаривала с морем, потом сама с собой, потом почему-то с Софией Калидорской, как со своей хорошей знакомой. В моем воображении она даже обещала мне поддержку.
Наконец, я сильно проголодалась. Я проделала большую часть обратной дороги в одиночестве, а потом впереди послышался стук копыт, и из-за поворота, как это пишут в романах, вылетел конь.
Всадник в светлой рубашке и льняных брюках уверенно сидел в седле. Завидев меня, он остановил коня и очень ловко спешился. А потом не очень ловко поклонился.
— Привет, — немного растерялась я и зачем-то покраснела.
— Привет, — со своим неповторимым акцентом сказал Михаэль. — Вы идете с пляжа?
— Да… А ты… вы?..
— Я приходил рано утром, вас не было, и я поехал на общественный. И там вас не обнаружил. А потом встретил Георгия, он сказал, что вы на море.
Он так откровенно признавался, что искал меня, и смотрел при этом чуть исподлобья, словно ожидая вопроса. Но я ничего не спросила.
Я потихоньку двинулась вперед, а Михаэль пошел рядом, ведя коня под уздцы. Некоторое время молчали, потом я разрушила тишину:
— Вчера заходила в ваш храм, который здесь, в слободе. Он очень красивый.
— Да. Жаль, что не действующий. Моя мама любила туда ходить.
— А почему? Я думала он разрушен, а там даже косметического ремонта не требуется, ну почти…
— Прежний священник был старенький совсем, он умер. А другого не выписали. Ваша тетушка закрыла храм под предлогом ремонта. Вот только никто ремонтировать его не собирается, второй год стоит. Мы живем прямо напротив, так что все отлично видим.
— Чего же она так, — удивилась я.
— Ее отец этот храм любил. А ее сиятельство… она, видно, сильно под влиянием Сугорских.
— Сугорские это кто? Только не говорите, что это князь!
— Тогда я промолчу, — невесело усмехнулся он.
— И чем этим Сугорским храм не угодил?
Михаэль посмотрел на меня, будто сомневаясь:
— А вы не примете меня за мракобеса?
— Постараюсь.
— В народе считают, что они чародеи, — нехотя произнес он, — и храм им якобы мешает делать свои делишки. Их много в чем подозревают.
— Существует презумпция невиновности, между прочим.
— Существует еще и коррупция… В общем, не важно. Все тут знают, что Сугорские давно мечтали закрыть этот храм. Но раньше много народа туда ходило, не получалось. А сейчас… По мне, так князей больше злит калидорская святая.
— София с ларцом?
— Да, она для них как укор. По легенде витраж все видят по-разному.…
— А, знаю, закрытый или открытый.
— Ага. Вот вроде как Сугорские видят только закрытый. Поймите, Марина, я не любитель всякой чертовщины, повторяю только то, что…
Он так мягко, так красиво произнес мое имя…
— Возможно, их злит, что они не могут найти сокровища. Вот ларец и закрыт для них, — предположила я.
— Возможно. Или все еще проще. Содержание храма стоит денег, а ваша тетушка не особенно в нем нуждается. Прихожане ездят в Виллару, тут недалеко.
— Вот это скорее всего. Мне тут мистики уже выше крыши хватает. Сокровища, сны, привидения, черные колодцы, святая с ларцом…
— Вижу, вас уже ознакомили с нашими местными байками, — улыбнулся Михаэль.
Когда он улыбался, его скуластое лицо озарялось внутренним светом, и больше всего улыбались умные карие глаза. А уж эти ямочки на щеках при такой мужественной внешности…
— Не вы ли про князя мне тут затирали? — ехидно спросила я, чтобы не выказать смущение.
— То, что я сказал, это не байка, — улыбка слетела с его лица.
Я не хотела снова слушать про нехороших князей и спросила:
— А вы что видите в ларце святой Софии?
— Как все, четыре камня. А вы?
— Я там камней не разглядела, светило солнце, наверное. Ларец был приоткрыт, это точно, а оттуда словно лучи света брызжали.
Михаэль даже остановился.
— О как, — озадаченно сказал он. — Вот и не верь в легенды…
— А что? — насторожилась я.
— Ну по легенде свет из ларца, а не камни, увидит тот, кто будет призван святой Софией бороться с корыстью и сребролюбием.
— Вот уж спасибо, — фыркнула я. — Небось прямо сейчас и придумал.
— Ничего подобного, спроси любого. И давай уже правда на «ты».
— Ага, — согласилась я.
Тем временем мы дошли до ворот усадьбы. Настроение у Михаэля снова переменилось, он нахмурился.
— Так когда ты теперь уезжаешь в город? — не выдержав, поинтересовалась я.
— Не хочешь спросить, почему я не уехал? — вопросом на вопрос ответил он.
— Эээ… ну… у тебя же какие-то дела.
Я почему-то трусила. Его глаза с золотинкой были так близко. Они излучали тепло, вот-вот опять улыбнутся, но нет, Михаэль больше не улыбался.
Конь, которого он держал за уздечку, слегка фыркнул. Я не выдержала взгляд Михаэля и повернулась к коню. Его карие глаза тоже смотрели на меня выжидающе.
— Как его зовут?
— Василий. Васька.
— Можно его погладить?
— Попробуй.
Я протянула руку и осторожно погладила его блестящую морду. Конь, к моему удивлению, мягко положил голову мне на плечо.
— А ты ему очень понравилась, — негромко сказал Михаэль.
— Он мне тоже… очень, — смущенно улыбнулась я.
Его лицо приблизилось, и мне показалось, что он сейчас меня поцелует.
Но тут очень вовремя (или невовремя) подъехала бричка с моим пареньком. Михаэль бросил на меня прощальный взгляд, вскочил на коня, как заправский наездник, и был таков.
***
Я знаю его всего три дня. Точнее сказать, видела несколько раз. Какие могут быть поцелуи? И целоваться я не умею. Ни разу не целовалась.
Когда после обеда заявился Жорж, чтобы приступить к моему обучению — на этот раз мазурке, — я была, наверное, слишком рассеяна. Уходя, учитель вдруг всунул мне в руку бумажку.
— Вот, велено передать, — он ухмыльнулся.
Записка? Как это попадает в жанр!
Я сбежала в сад и развернула ее. Но любовного послания не было, только номер телефона и короткая фраза: «Напиши, как пойдешь завтра на пляж».
Куда же я ему напишу, если Георгий уже ушел… ох, вот же я тормоз! Совсем забыла про мобильную связь!
Я очень опасалась того, что могло присниться мне в эту ночь, но сон был вполне тривиальным. Мой привычный тревожный сон, словно у меня экзамен по алгебре, но я весь год почему-то не ходила на занятия, листаю учебник и ничего там не понимаю.
Записав сон, я отправила Михаэлю сообщение, что выхожу. Это было мое первое в жизни свидание, да не просто свидание — а встреча один на один на пляже. И при этом я не испытывала ни малейших сомнений или рефлексий. Мне просто хотелось как можно быстрее увидеть обоих — море и Михаэля.
Я забежала на кухню, повариха Тереза всучила мне пакетик с пирожками и бутылку воды. Через полчаса я спускалась на пляж.
Сердце забилось быстрее — Михаэль уже пришел. Я увидела его еще сверху. Он был в брюках, но топлес и босиком. Словно почувствовав мой взгляд, он поднял голову и бросился навстречу вверх по камням, даже не обуваясь. Протянул руку, помогая спуститься.
В самом низу он, должно быть, наступил босой ногой на острый камень, потому что произнес что-то быстро-раздраженное на другом языке.
— Ругаешься по-калидорски? — усмехнулась я.
— Ага, извини.
— Да я же все равно не поняла. А на каком языке ты вообще думаешь?
— На русском, с рождения. Сейчас, бывает, и на калидорском, потому что экзамены сдавал, готовился к поступлению.
— Скажи еще что-нибудь по-калидорски.
Он странно посмотрел на меня и произнес несколько слов. Язык был похож на смесь греческого с испанским, но звучал очень мягко. А я опять побоялась задать вопрос, которого он ждал…
— А какие еще языки ты знаешь? — спросила вместо этого я.
Он выглядел очевидно расстроенным.
— Английский хорошо, испанский похуже, греческий немного.
— Ого! — восхитилась я.
Вместо того, чтобы раздеваться и идти в море, мы как-то оба смутились и сели в тенек на расстеленную им рубашку.
— Ты так хорошо говоришь по-русски, хотя ни разу не был в России. Я имею в виду на современном русском, как все у нас. А что, ты и правда дворянин? Или тут у вас все роли назначены?
— И правда, — улыбнулся он. — Здесь таких много, увидишь на балу. В основном, потомки белоэмигрантов, как мой прапрадед. Нет, пра-пра-прадед… Короче, мой дед его внук. Ну и мы тоже… потомки. Белозерские мы. Хотя в крови у нас уже столько намешано… Мама моя — дочь гречанки, а бабушка — калидорка. Она из тех, что переехали в Слободу еще при отце ее сиятельства. Из любви к мужу, моему деду, поселилась тут, выучила русский язык. А я читаю русские книжки, смотрю много фильмов, музыку слушаю, чтобы язык был не допотопный. Ведь тут все говорят иначе, а уж те калидорцы, которых обучал его сиятельство… ты бы очень веселилась, если услышала.
— У нас есть такой фильм, если честно, довольно дурацкий. Там парня для перевоспитания забрасывают в такую же, как у вас тут, инсценировку, а он думает, что по-настоящему попал в прошлое.
— У нас не инсценировка, — покачал головой он. — Мы так живем уже много лет. Это наша традиция, наш образ жизни. Дети привыкают с рождения. Знаешь, когда кто- уезжает из своего села, он адаптируется в городе и живет по его правилам. Но, возвращаясь, все равно становится тем, кем он был.
— Но это же выдуманная реальность. Сейчас не девятнадцатый век!
— Нет, просто тут современность вот такая.
— Это даже не настоящая историческая обстановка. Здесь все перепутано!
— Ну и что, а людям так нравится! Ты же в своей квартире оформляешь все, как тебе хочется, ходишь в том, в чем тебе удобно, готовишь то, что любишь ты, а не соседи. И не думаешь, насколько это правильно или неправильно. Многие любят свои русские корни, для них это родное.
— А чем тут вообще живет слобода? — спросила я. — Зачем им кланяться тетушкиным каретам?
— Обычные рыночные отношения. Усадьба дает заказы, фермеры и мастерские получают работу, стабильный заработок. Продукты наши пользуются популярностью по всей Калидоре, считаются экологически чистыми… Экскурсии ездят, сувениры опять же, доходы отличные, чего им не кланяться-то, если твоей тетке приятно.
— А ты насовсем хочешь уехать?
— Ну… не знаю. Я давно собирался… Люблю путешествовать. Два года после школы отработал, помогал отцу, как обещал. Одновременно готовился к экзаменам. Думал, придется учиться платно. Но, к счастью, получил грант в Альмаранском универе.
— А на какую специальность?
— Инженерно-строительный факультет, — уклончиво ответил он. — Возможно, потом перееду в Испанию. Упросил родителей, чтобы отпустили уже сейчас, погулять, познакомиться с соседями по общежитию. Не мог дождаться…
Михаэль слегка усмехнулся и снова бросил на меня испытующий взгляд. А я снова промолчала.
— Расскажи про себя, — произнес он. — Я ничего о тебе не знаю, кроме того, что ты приехала к тетушке.
Я рассказала ему о себе, где учусь, на кого, про родителей, как здесь оказалась. Он слушал так внимательно, что хотелось говорить еще и еще. Но мне-то было интересно о нем и его жизни здесь.
— А ты видел тетушкиного отца?
— Он рано умер, лет в шестьдесят с небольшим. Мне тогда было пять. Но я его помню, знаешь. Он со всеми общался, заходил к нам в дома, дарил детям подарки. Он был очень подвижный, активный, такой фанатик своего дела. Князь-то до него тут просто усадьбой владел да предприятия финансировал. А Сатекен обожал все русское: гжель, хохлома, русский быт, он это поселение поднял практически в одиночку. Русские вывески, наряды, русский язык повсюду. Когда усадьба принадлежала Сугорским, тут был просто богатый дом. Правда, они собирались открыть музей для туристов — фамилия-то у них древняя, здание историческое. Сгрузили в одно крыло весь антиквариат, но на том дело и кончилось.
— Отец ее светлости тоже сначала хотел устроить музей, — продолжил рассказ Михаэль, — в каждой комнате — зал определенной эпохи. Поскольку мебель была дореволюционная, начал с нее. А на остальное запала не хватило. Ну а в две тысячи втором, как он умер, приехала наследница, а она помешана сама знаешь на чем. И весь особняк под себя сделала, денег было завались. Платья, лакеи, кареты — это все уже от нее. Ну а народ в поселении как жил, так и живет, у них ничего не поменялось, все русское, в том представлении, как это было при Сатекене.
— Откуда ты все это знаешь так подробно?
— Отец ее сиятельства был дружен с моим дедом. Тот был мебельщиком, рисовал план по его заказу.
— Вы же дворяне.
— Ну и что. На хлеб титулами не заработаешь, все мои предки трудились.
— А тетушкин отец как разбогател, не знаешь?
— Кажется, тоже наследство. Дед говорил, биржевики там были.
— А сейчас вы держите слуг — Егор, например, ну, кучер ваш?
— Да нет, ну какое… Егор у нас просто работает.
— Твой отец занимается коннозаводством?
— Уже доложили? Ага. Раньше мечтал разводить элитных, только какое там. Кому в Калидоре нужны элитные, да и вообще лошади? Вот в слободе у нас — да. Тут и конюшню многие держат, плюс линейки же ходят.
— Ты классно ездишь верхом. И плаваешь.
— Плаванием занимался профессионально, даже медальки есть. А на лошадях же я с детства. Хочешь, научу.
— Я бы лучше плавать научилась.
Тут мы переглянулись и вспомнили, что пришли на море.
— Пошли купаться! — хором сказали мы и рассмеялись одновременно.
На этот раз стеснения не возникло. Я стащила через голову сарафан, а Михаэль стянул с себя брюки. Он протянул мне руку, и мы вошли в воду.
Море сегодня волновалось — не лучший момент учиться плавать. Михаэль не стал от меня уплывать, мы то заходили поглубже, то возвращались, держась за руки, подпрыгивали на волнах, сталкивались и соприкасались друг с другом. Один раз я чуть не упала, и Михаэль, подхватив меня, на мгновение притянул. Потом мы еще походили вдоль берега, по колено в воде, болтая о всякой ерунде. Сейчас у моего счастья не было никакого «почти» — я была полностью, безоговорочно счастлива.
Внезапно на нас полетела огромная волна, и мы с веселыми воплями понеслись от нее к берегу, но она все равно окатила нас с головой. Мы выбежали, смеясь и пытаясь отдышаться, и тут Михаэль прижал меня к себе и поцеловал мокрыми солеными губами куда-то в глаз, потом в щеку. Не сговариваясь, мы побежали к скале, я покрылась мурашками от холода, достала свое полотенце и попыталась в него завернуться. Михаэль обхватил меня всю, согревая, и поцеловал уже по-настоящему.
Наши мокрые тела были прижаты друг к другу, его поцелуй был горячим и нежным одновременно, потом он стиснул меня еще крепче. А мне стало вдруг страшно — нет, я боялась не Михаэля, а того, насколько податливым стало в его руках мое тело; рассудок, который еще не полностью отключился, заставил меня слегка напрячься и попробовать отстраниться.
Михаэль тотчас это почувствовал, резко остановился и сделал шаг назад, тяжело дыша.
— Так, — сказал он. — Одеваемся.
Я очень согласно кивнула. Подхватила одежду и сбежала от него за скалу.
Потом он молча втянул меня в гору, но в сосновом пролеске мы снова остановились. Я немного испуганно смотрела на него. Мне хотелось немедленно снова оказаться в его объятьях. Я все еще ощущала на губах следы его поцелуев, а мой живот помнил прикосновение его мокрой прохладной кожи. Однако девушке из нужной эпохи, той самой, тургеневской, каковой я до того момента была, следовало заявить что-нибудь вроде «как вы смеете!» или «сударь, вы забываетесь».
Ничего подобного я заявлять не стала, но и в объятья его падать тоже. Михаэль, очевидно, понял мое состояние.
— Ты ведь не была еще в Тарнелле? — спросил он.
— Это где горный монастырь и крепость? Нет, а когда? Я тут всего пятый день.
— Да уж… — выдохнул он. — Надо было начинать постепенно…
— С другого конца, — согласилась я.
— Ну мы это восполним.
— Давай. Но только меня вряд ли отпустят туда без конвоя. То есть, конечно, я могу встать и пойти, но не хочется лишний раз злить тетушку.
А может, рассказать Михаэлю о нашем с ней споре? Но я вовремя осеклась — не стоит говорить мужчине, с которым только что целовалась, о предмете этого спора.
— Что-нибудь придумаем, — сказал он.
Мы неспеша пошли по дороге.
— Вечером у меня репетиция с Жоржем. И еще игра на рояле, — вспомнила я.
— Как у него успехи? Я имею в виду твою сестру.
— Она мне не сестра. Успехов тоже нет. Она действительно использует его по назначению. Галя человек целеустремленный.
— Вот и пусть добивается своей цели, — жестко сказал он.
— Вы с ней знакомы?
— Да, виделись, — кивнул он.
— И что ты о ней думаешь?
— Думаю, ей не мешало бы проверить ларец святой Софии.
— Пожалуй. Но для Жоржа это не аргумент. Кстати, он классный учитель.
— Да. Он окончил музыкальную и балетную школу.
— А ты умеешь танцевать?
— Как все, — пожал плечами Михаэль. — Я имею в виду в этом окружении. Егор, к примеру, не танцует.
— Так и скажи — как все дворяне, — засмеялась я.
— Кстати, по-калидорски звучит очень странно — «девеороян», дворяне.
— Михаэль… — мой голос стал неожиданно низким. — Повтори мне, пожалуйста, что ты сказал мне… сегодня, помнишь?
— Ругательство? — улыбнулся он.
— Нет…
Лицо у него стало серьезным.
— Конечно, — он приостановился и повернулся ко мне:
— Та велеу авеаснам. Перевести?
— Нет, — тихо сказала я. — Та велеу авеаснам, правильно?
— Да, — сказал он. — И это правда.
Мы стояли на пыльной дороге и смотрели друг на друга.
— Как это возможно? — прошептала я. — Так не бывает. Так вот сразу.
— И я так думал.
Тут позади послышался топот, и подъехала линейка, везущая пару старушек с Вилларского утреннего базара. Мы «поймали» ее, как такси, и доехали прямо до поворота на усадьбу.
— Я выйду одна, — шепнула я Михаэлю.
Он только досадливо кивнул.
Я знала, когда шла к воротам, что он проводил меня взглядом.
***
Я испытывала непередаваемую гамму чувств — потрясение, ликование, радость, тревогу. Во мне разливалось неведомое раньше тепло — и душевное, и физическое одновременно. Как только мы рассталась, мне немедленно захотелось бежать к нему обратно… тянуло к нему так, что я места себе не находила.