Избранная духом Осени

Глава 11. Осенины

Волх останавливается у порога и несколько долгих мгновений изучает меня. Я поеживаюсь: мне категорически не нравится это внезапное, цепкое внимание. Обернувшись к распахнутым дубовым створкам гридницы, я решаюсь задать вопрос, который мучает меня уже давно:

— Почему ты её запер?

Волх мрачнеет. Тень пробегает по его лицу, вмиг стирая недавнюю насмешливость. Молча, одним скупым жестом он манит меня внутрь.

Крепче перехватив ножны с Самосеком, я осторожно шагаю следом за древним полубогом. Волх кивает на потускневшие фрески под самым потолком. Запрокинув голову, я вижу череду сцен: вот исполинского роста человек бережно держит на руках крошечного медвежонка; вот тот же гигант учит подросшего парнишку стрелять из лука; а вот они уже вдвоем, верхом на могучих конях, ведут за собой бескрайнюю рать.

— Это Святогор, — глухо роняет Волх. — Мой наставник. Тот, кто заменил мне отца.

Хозяин Осени скрещивает руки на груди. Его золотые радужки вспыхивают нехорошим, холодным светом.

— Илья убил его, чтобы забрать силу.

— Илья… Муромец? — вполголоса, с ужасом уточняю я.

Волх презрительно фыркает:

— Хваленая богатырская честь не помешала ему убить даже собственного сына. Я поклялся, что больше ни один из этих ублюдков не пересечет мой порог.

Острием своего клинка Хозяин Осени с ненавистью чертит невидимую линию поперек входа в гридницу. А я чувствую, как к горлу подкатывает тошнота. Светлый, героический образ, знакомый с самого детства по сказкам и былинам, с треском разваливается на куски. Илья Муромец… убийца?

Волх тем временем резко меняется. Тень прошлого слетает с него так же быстро, как и появилась. Он делает шаг в коридор, вытесняя меня наружу, и с наслаждением потягивается, разминая широкие плечи.

— Как давно я так хорошо не разминался с мечом! — бросает он уже привычным, до зубовного скрежета самодовольным тоном.

Тяжелые створки гридницы с глухим стуком захлопываются за его спиной, вновь надежно отсекая меня и остальной терем от зала его мертвой дружины.

После этого Волх срывается в лес, на сей раз даже не прихватив с собой своих жутких безмолвных всадников. Передо мной он, разумеется, отчитываться не собирается. Но я радуюсь уже тому, что на кухне чудным образом появились припасы: похоже, Хозяин Осени просто их наколдовал, вновь ощутив в себе ту самую силу, для пробуждения которой ему раньше требовалась женщина.

Я задумчиво катаю по дубовому столу яблоко, прислушиваясь к тому, как в глиняном горшке в печи уютно побулькивает закипающая каша. Я еще очень нескоро привыкну к этой чудовищно огромной замене электрической плиты!

И тут меня прошивает внезапная мысль: раз Хозяин Осени снова… плодороден, может, ему больше и не нужна невеста для ритуала? Я ведь могу спокойно жить дальше свою обычную жизнь и, может быть, даже вернуться домой…

«Где тебя никто не ждет»,— настойчиво напоминает внутренний голос.

А перед внутренним взором тут же возникает наглый, но такой притягательный янтарный взгляд Волха, от которого почему-то сладко сосет под ложечкой.

Я со злостью бью раскрытой ладонью по столу. Да Волх — просто обаятельный мерзавец, который в следующий же сезон вновь станет бесчувственным, холодным чурбаном! А мне всего-то и нужно, что разобраться с этой проклятой Гнилью, всё остальное меня вообще не касается!

В этот самый момент прямо передо мной на стол с глухим стуком приземляется связка пушистых тушек, перетянутых грубой бечевкой.

— Волх! — я вскакиваю, едва не опрокинув лавку.

Вот ведь черт! Стоило только на секунду расслабиться и подумать о нем — он тут как тут! Всё такой же самодовольный, наглый, пахнущий лесом. И, надо честно признаться себе, мое сердце предательски екает, когда я снова вижу эту плутовскую усмешку.

— Ну, как тебе моя добыча? — раскатисто интересуется полубог, нависая над столом.

Я с содроганием гляжу в остекленевшие глаза мертвых зайцев и возмущенно всплескиваю руками:

— Думаешь, я тебя за это похвалю?!

Волх хищно скалится:

— А кто-то совсем недавно умолял меня дать ему хоть яблочко. Или кусочек кабанятины, — он опирается руками о столешницу и наклоняется ко мне непозволительно близко, словно для поцелуя.

Я почему-то напрочь забываю о том, что первым делом мне следовало бы отстраниться. Замираю, глядя на его губы, и ловлю себя на мысли, что он — невозможный, дикий, абсолютно необузданный… и при этом мне так отчаянно хочется зарыться пальцами в его густую каштановую гриву.

Нет! Прекратить немедленно!

Я судорожно сглатываю, морщусь и резко откидываюсь назад, выпрямляясь так, словно проглотила палку.

— Сегодня я испеку лучший в мире пирог, — будничным тоном сообщает Хозяин Осени и с грацией опасного хищника плавно отходит к раскаленной печи.

— Интересно, сколько времени ты смог бы продержаться, не нахваливая себя? — бурчу я, пытаясь унять бешено колотящееся сердце.

Он плавно и чертовски соблазнительно оглядывается через плечо:

— Зачем мне держаться? Я ведь великолепен. И ты об этом знаешь.

Я снова сглатываю. Похоже на то, что да.

— Поможешь мне? — Волх снова оборачивается, и на сей раз в его голосе нет ни капли привычного самодовольства. Он звучит почти… просительно.

— Смотря в чем, — осторожно отвечаю я.

— Завтра Таусень, — необычно серьезно объясняет Волх. — День осеннего равноденствия. Время, когда мы воздаем хвалу Матери-Сырой-Земле. — Он пристально смотрит мне в глаза, и я медленно киваю. — И благодарим ее за урожай.

Он подходит к тяжелому дубовому ларю и достает оттуда мешок муки. Я в полном замешательстве наблюдаю за этим действом. Мы собрались… печь пирог? Вместе? После того, как еще утром махали мечами?

Но бешеное сердцебиение неожиданно успокаивается. Я перекидываю длинную косу за спину, расправляю плечи и внимательно смотрю на Хозяина Осени. Волх — определенно из тех мужчин, с которыми никогда не бывает скучно.

И, кажется, мне это начинает нравиться.

Мы вместе замешиваем тесто. Волх встает позади меня, и его огромные, горячие ладони накрывают мои руки. От этой близости глубоко внутри просыпается тягучий жар. Он помогает мне месить упругий ком муки, практически укрывая меня от всех тревог мира своей широкой спиной. И я внезапно чувствую, что этот дикарь может быть потрясающе нежным.

Эти мысли пугают до одури. Я пытаюсь мысленно одернуть себя: он же просто неотесанный чурбан! Эгоистичный древний полубог, который только и умеет, что говорить о собственных желаниях!

Но тут горячее дыхание Волха шевелит прядь волос над моим ухом, и я неминуемо, предательски расслабляюсь, откидываясь на его грудь.

— Ты… вот так же пек пироги… с каждой своей невестой? — почти через силу, с затаенной ревностью выдыхаю я.

— Я ни с кем этого не хотел, — его раскатистый бас вибрирует прямо над моим ухом.

— А со мной?..

— А ты не такая.

Он выпускает мои перепачканные мукой руки и плавно огибает меня, вставая рядом.

Я инстинктивно скрещиваю руки на груди, оставляя на одежде белые следы. Ну давай, скажи, что у меня «очень красивая душа». Прямо как тот парень из универа, который, как выяснилось позже, просто на спор надо мной издевался.

— Другие засыпали, — негромко продолжает Волх, глядя на тесто. — Как только мы заканчивали ритуал. Соединиться со мной — значит отдать много сил. Женщины погружались в сон до самой зимы.

— Выходит, не зря я отказалась прыгать к тебе в постель? — нервно хмыкаю я и снова опускаю руки в миску, пытаясь скрыть дрожь.

— Ты дала мне гораздо больше, чем они, — вдруг звучит совсем рядом, тихо и искренне. — Раньше я проводил всю осень в одиночестве. Я даже не понимал, насколько тоскливо мне было бродить по пустым лесам. А ты… ты меня веселишь.

Мои пальцы вздрагивают и замирают в тесте.

Я резко бросаю свое занятие, торопливо отряхиваю руки и, не говоря ни слова, вылетаю из кухни.

— Да что опять не так?! — несется мне вслед возмущенный и искренне недоумевающий рык Хозяина Осени.

А я просто не знаю, как ему это объяснить. Не понимаю, готова ли я признаться самой себе в собственных чувствах. Потому что правда в том, что мне тоже еще никогда не было так… так живо, так весело и так хорошо ни с одним мужчиной на свете. И это пугает.

Наутро я просыпаюсь от пробирающего до костей холода. Распахиваю глаза — вокруг кромешная, чернильная тьма. Лучина, за которой обычно неусыпно следил домовой, потухла, словно ее разом задул ледяной, могильный сквозняк.

Спускаю ноги с постели, и тяжелая медвежья шкура с глухим стуком соскальзывает на пол. Я бреду вперед на ощупь, зябко обхватив себя за плечи. В голову закрадывается трусливая, но такая отчаянно искренняя мысль: сейчас я бы абсолютно не отказалась от того, чтобы Волх оказался рядом. Ведь это же не Гниль пробралась в терем?

Спотыкаясь в стылой темноте, я спускаюсь вниз, добираюсь до огромной печи и принимаюсь разводить огонь. Кажется, призыв внутреннего жара — это единственное, чему я пока действительно неплохо научилась, не считая разрушительного умения махать Самосеком.

Пальцы теплеют, искра срывается с рук — и вдруг всё вокруг взрывается светом.

Пространство не просто светлеет; оно искрится, переливается золотом и наполняется густым, почти осязаемым пряным теплом. Я испуганно подаюсь назад, бормоча:

— Что я наделала?

— Зажгла новый огонь, — раздается от дверей низкий, вибрирующий голос.

Я резко оборачиваюсь: можно было и не сомневаться, это Волх. Но сейчас он смотрит на меня с таким благоговением, что сердце делает кульбит и замирает где-то в горле. В его глазах читается абсолютное, чистое восхищение, и в этот раз я ему верю. Я судорожно сглатываю.

Волх медленно, словно боясь разрушить магию момента, приближается ко мне.

На нем длинный, богато расшитый серебряными нитями бархатный кафтан цвета глубокой полуночи, плотно перехваченный на талии широким поясом с литыми золотыми бляхами. Под кафтаном угадывается тонкая шелковая рубаха, а на плечи величественно накинуто тяжелый плащ, щедро подбитый темным соболиным мехом.

— Ты начала обряд, тебе его и справлять, — негромко произносит он.

Я ошарашенно киваю, кожей чувствуя, как древняя, первобытная магия Таусеня пронизывает всё вокруг, пульсирует в бревенчатых стенах терема и искрит в воздухе между нами.

— Будь моей Хозяйкой, — просит полубог, глядя на меня сверху вниз.

— Ладно, — на одном дыхании выдыхаю я.

Потом нас, шелестя крыльями, окружают совы.

— Они понесут весточки живых предкам, — объясняет Волх. — Сегодня осеннее равноденствие. Земля начинает засыпать.

Следом он зажигает длинную лучину от печного огня, и мы выходим в сени.

— Отвори дверь, — приказывает Хозяин.

Его обжигающее дыхание приподнимает прядь моих волос. Я толкаю тяжелую створку от себя. Дверь со скрипом распахивается, и совы сплошным потоком вырываются наружу. На миг от мельтешения крыльев становится совершенно ничего не видно, уши закладывает от шума, но я чувствую, как Волх надежно закрывает меня собой, укрывая от птичьей бури.

Когда совы вылетают, я опускаю взгляд на двор и цепенею. Перед теремом собралась настоящая толпа.

Огромные лешие жмутся к забору. Рядом с ними переминаются бледные, смертельно-прекрасные девы в венках из кувшинок. Чуть поодаль переваливаются с ноги на ногу грузные, обрюзгшие создания, с которых на сухую землю капает черная, зловонная болотная жижа, а прямо из-под земли на меня таращатся коренастые старички, похожие на ожившие трухлявые пни.

Я отступаю назад, потому что эти создания уж слишком напоминают мне навий, от которых меня защищал Алеша. Но Волх аккуратно придерживает меня за руку.

— Это праздник для тех, кто живет здесь.

Он слегка касается моей руки — и тут я замечаю, как рукав моей исподней рубахи вдруг вспыхивает золотой вышивкой. Вся моя одежда преображается в роскошный наряд. На мне теперь тяжелое платье из темно-алого бархата, густо расшитое золотыми дубовыми листьями и защитными оберегами. Подол и длинные рукава оторочены темным блестящим мехом, а талию стягивает широкий пояс с драгоценными камнями, мерцающими в полумраке.

Я удивленно выдыхаю.

— Наряд демонстрирует мою щедрость и богатство, — низко произносит Волх мне на ухо. — И оттеняет твою красоту.

Я фыркаю, потому что с некоторых пор у меня развилась аллергия на комплименты.

— Уверен, еще ни у кого из моих братьев не было такой потрясающей Хозяйки, — прибавляет Волх и это правда очень приятно слышать.

Волх делает плавный жест, предлагая мне сойти к гостям. Я осторожно приподнимаю длинные тяжелые полы платья и делаю шаг.

Толпа нечисти волнуется внизу, словно живое, темное море. Они крякают, фыркают, щелкают челюстями, тонко посвистывают — словом, издают все те жуткие звуки, которые можно услышать ночью в чащобе. Но пока Волх рядом, я их не боюсь.

Я углубляюсь в толпу, выделяясь в этом сером мраке, словно живое алое пятно.

— Хороша-а-а... — шелестят бледные мавки.

— Силы много, — скрипуче переговариваются лешие.

Волх идет следом, своими широкими плечами легко раздвигая толпу нечисти, сбежавшуюся поглазеть на меня.

Наконец я вижу, куда именно мы двигаемся: впереди сложена огромная куча сухих веток, подготовленная для костра.

Мы подходим вплотную. Волх наклоняется, увлекая меня за собой, и мы вместе, рука об руку, подносим зажженную лучину к сухим ветвям. Пламя с гудением взвивается вверх, разгоняя тьму.

Толпа нечисти разражается оглушительным, довольным визгом и начинает безумно прыгать и скакать вокруг ожившего огня.

Из беснующейся толпы выступает гигантская фигура. Это самый древний леший, заросший седым мхом, чьи руки похожи на узловатые ветви векового дуба. Он подходит к Волху и протягивает кубок, искусно вырезанный из капа и полный густой золотистой жидкости.

— Вот, Хозяин, — скрипит он. — Отведай мертвого меда.

Волх улыбается и смотрит на меня. На мгновение мне кажется, что в его глазах блестит лукавая искра.

— Благодарствую, Бурелом! — раскатисто звучит его голос. — Но это она вас сегодня позвала. Так чествуйте Хозяйку!

С этими словами он плавно отступает в сторону.

Лесная нечисть оглушительно шумит. Волх с откровенным удовольствием присоединяется к ним, хлопая в ладоши и подбадривая меня. Я кидаю на него испепеляющий взгляд и вдруг... понимаю. Каково это — исполнять свой долг из века в век, не чувствуя ни удовлетворения, ни благодарности? И вот только теперь что-то изменилось. Наконец-то я его по-настоящему развлекаю!

Тем временем седой Бурелом с тяжелым скрипом, напоминающим треск ломающегося дерева, опускается передо мной на одно колено. В своих огромных корявых лапищах он бережно держит изящный кубок. Я заглядываю внутрь и вижу, что на поверхности плавают пожелтевший лист и тонкая паутинка.

Нервно сглатываю.

— Эту сурицу мы сделали из мертвого меда и трав, собранных на границе с увядающим лесом, — рокочет леший, и его голос гудит, как раскачиваемое бурей дерево. — Прими наше подношение... — Он делает почтительную паузу. — Хозяйка.

Я дрожащими руками принимаю кубок и быстро опрокидываю в себя содержимое, стараясь не думать о том, что еще может быть в напитке, кроме листьев и паутины. На вкус это густая, обжигающая сладость с сильным привкусом прелой листвы и горькой полыни.

Жуткая музыка на секунду затихает, и к костру плавно выходит мавка — невероятно красивая, бледная дева с пустыми, темными глазами и волосами цвета болотной ряски. Она несет тяжелый венок, сплетенный из багряных осенних листьев, ягод ежевики, блестящих вороньих перьев и мелких выбеленных костей.

— Принимай венец, — негромко командует Волх.

Я послушно склоняю голову, чуть приседая, и мавка возлагает корону на мои волосы. Стоит мне распрямиться, как нечисть дружно, словно по команде, гнется в низком поклоне.

— Хозяйка Осени! — невпопад, хрипло и восторженно выкрикивают в толпе.

Дикая сурица тем временем начинает действовать. Она мягким жаром растекается по венам, приглушая робкий человеческий разум и обостряя первобытные, звериные инстинкты. Теперь в жутком щелканье челюстей, уханье и свисте нечисти я слышу четкий, завораживающий ритм — настоящую музыку леса.

Мавка хватает меня за руку холодными тонкими пальцами и увлекает за собой прямо к огню. Волх громко, раскатисто хохочет, задавая ритм хлопками, и этот звук окончательно срывает с меня все внутренние запреты.

Меня охватывает небывалый, пьянящий азарт. Я врываюсь в хоровод. Тяжелый бархатный подол взлетает, словно крылья. Я кружусь вместе с лешими и мавками, запрокидывая голову и смеясь так звонко, как никогда в жизни. И самое поразительное — я вдруг начинаю понимать их без слов. Каждый взмах их узловатых рук, каждый скрип и сиплый вскрик несет в себе смысл: они славят свою землю, славят саму жизнь перед приходом долгой зимы. Мне так легко и хорошо, что в это сложно поверить.

Вдруг из толпы ко мне тянется синюшная, костлявая рука упыря, которого я бы испугалась еще недавно. Но теперь страха нет. Я смело вкладываю свою горячую ладонь в его мертвые пальцы, и он с неожиданной легкостью кружит меня над землей. Искры от костра взмывают в черное небо. В этот безумный, полыхающий миг мне кажется, что я наконец-то нашла свое место. Может, мне на роду написано быть именно такой — проклятой, необузданной Королевой Нечисти?

Но не успеваю я сделать и круга, как ледяные пальцы нечисти исчезают.

Меня рывком дергают назад. Сильная, нечеловечески горячая рука перехватывает мое запястье, а вторая по-хозяйски, жестко ложится мне на талию, впечатывая в твердую грудь.

Упырь сдавленно шипит и мгновенно растворяется в толпе.

Я резко оборачиваюсь и вскидываю голову. Волх. Его глаза в отсветах огромного костра не просто светятся — они полыхают расплавленным янтарем.

Он не останавливает танец. Он забирает его себе.

Волх делает резкий шаг вперед, заставляя меня отступить, и мы врываемся в ритм нечисти. Это больше не дикий, хаотичный хоровод. Это первобытный, хищный танец, где он — охотник, а я — его добыча, которая больше не хочет убегать.

Его пальцы на моей талии обжигают даже через плотный бархат платья. Он ведет уверенно, властно, наши тела то сталкиваются, то расходятся на длину вытянутой руки. Я задыхаюсь — то ли от бешеного темпа, то ли от дурманящей сурицы, то ли от его близости.

Я откидываюсь назад, и Волх мгновенно ловит меня, нависая сверху. Мы замираем. Музыка леса грохочет где-то на фоне, но для меня сейчас существует только его тяжелое, прерывистое дыхание на моей коже.

— Ревнуешь? — дерзко выдыхаю я прямо в его приоткрытые губы. Мои щеки пылают, грудь высоко вздымается.

Волх рывком ставит меня на ноги и притягивает к себе так близко, что я чувствую, как бешено колотится его сердце.

— Моя Хозяйка не танцует с мертвецами, — хрипло, почти звериным рыком отзывается он.

Его взгляд падает на мои губы. В янтарных глазах мелькает такой первобытный, неприкрытый голод, что у меня подкашиваются колени. Сердце срывается в галоп. Одно мгновение — и мне кажется, что он прямо сейчас сотрет все границы между нами.

Но Волх с шумом втягивает воздух сквозь стиснутые клыки. Желваки на его скулах ходят ходуном. Он берет себя в руки с видимым, колоссальным усилием.

— Довольно, — хрипит он, отпуская мою талию, но по-прежнему крепко держа за руку. — Ты слишком много выпила.

— Мне весело! — возмущенно восклицаю я, хотя голос предательски дрожит.

— Если нечисть разойдется, ее потом не угомонишь. А упадешь, — уже суше отрезает он, уводя меня прочь от огня. — И хорошо, если останутся силы завтра встать. А то неровен час, пролежишь до первого снега.

Он решительно направляется в сторону гигантского дуба, сплошь покрытого ритуальной резьбой, того самого, у которого мы впервые встретились — так это было совсем недалеко от терема! Я, словно примагниченная, покорно иду за ним, все еще чувствуя на своей талии фантомный жар его пальцев.

Под сенью широких ветвей прохладно и тихо. Волх останавливается, стягивает с себя плащ и накидывает мне на плечи. Меня тут же обдает его запахом с головой. Материя хранит тепло его тела, и я инстинктивно кутаюсь в него, чувствуя себя защищенной и... до безумия живой.

Из полумрака я смотрю, как нечисть принимается накрывать столы сырой рыбой и кореньями. Наваждение постепенно отпускает, разум проясняется.

Волх встает рядом, почти касаясь моего плеча своим.

— Сегодня я побыл обычным гостем на празднике, — негромко нарушает он тишину. Тепло его голоса обволакивает. — И... я никогда так не танцевал.

Я медленно поворачиваю к нему голову.

— Как? — спрашиваю я одними губами.

Он протягивает мне флягу с ледяной родниковой водой.

— Так, будто я живой, — низко отвечает Волх. В его глазах читается потрясение от собственных эмоций. Он чуть склоняется ко мне. — А теперь... задавай свой вопрос.

Я вздрагиваю, делаю жадный глоток ледяной воды. Волх не отрывает взгляда от моего лица, и его радужки мягко светятся в полутьме чем-то древним, потусторонним.

Я отвожу глаза, поднимаю голову и упираюсь взглядом в могучую крону дуба.

— Что это за место?

— Место моего рождения, — просто отвечает он.

Сказав это, он опускается на землю прямо у гигантских корней и долгим взглядом приглашает меня присоединиться. Я послушно сажусь рядом.

— У каждого, в ком течет кровь бога, есть такое место.

— Место силы, — внезапно догадываюсь я.

— Да, — его голос звучит глубоко, утробно, и я чувствую, как меня мягко баюкают эти низкие, вибрирующие нотки.

Наваливается приятная, тяжелая усталость. Так и хочется положить голову ему на плечо, закрыть глаза и просто уснуть. Моя голова уже готова склониться на его жесткое плечо, как вдруг в дикое веселье нечисти у костра врывается резкая, тревожная суматоха.

Глава 12. Гниль

Лесная нечисть вокруг начинает волноваться, по рядам прокатывается суеверный шепот:

— Гниль... Гниль идет!

Тихий ропот мгновенно перерастает в истошный вой. Тени мечутся по поляне. Из темноты, тяжело дыша, вываливаются мавки. Они волокут за собой огромного лесного волка. Зверь еще был жив, он скалится, рыча и судорожно припадая к земле, но от одного взгляда на него к горлу подкатывает тошнота.

Волх изменяется в лице за секунду. Он рывком поднимается, его рука инстинктивно ложится на рукоять тяжелого клинка у пояса. Когда он расправляет огромные плечи, заслоняя меня от жуткого зрелища, ужас на миг отступает. Я уверена: Хозяин справится. Весь лес, вся замершая нечисть смотрят теперь только на него.

Волка подтаскивают к его ногам. Плач и причитания «лес гниет!» заполняют воздух, заглушая треск костра. Волх медленно вытягивает руку над головой умирающего зверя. Я замечаю, как на его пальцах тускло поблескивают три кольца: белое, золотое и черное.

Он закрывает глаза, и на мгновение случается чудо: раны волка начинают стягиваться, а листва дуба над нами стремительно зеленеет, возвращаясь в сочное лето. Волх пытается отмотать время назад, вырезать момент болезни из ткани реальности. Но магия срывается. Зелень мгновенно жухнет, обращаясь в прах, а волк валится на бок, скуля от невыносимой боли. Чернота продолжает пожирать его тело.

Тогда Волх решительно опускается на одно колено. Один точный удар клинком — и он прерывает мучения животного. Но то, что следует за этим, страшнее смерти. Тело волка на глазах рассыпается гнилью; внутренности, в которых копошатся жирные белые личинки, вываливаются на траву, источая сладковатый запах разложения.

Я зажимаю рот ладонью. Нечисть бросается врассыпную, ветви деревьев в вышине смыкаются, погружая поляну в тяжелый полумрак.

Волх проводит ладонью над останками, и в клубах серого дыма я вижу сердце леса, где когда-то били чистые ключи. Теперь там вместо воды пульсирует черная слизь. Вековые деревья стоят голыми, их кора отваливается пластами, обнажая гнилую сердцевину, а земля под ними шевелится от миллиардов червей. Скверна не уже переваривает этот мир.