Колдун для княгини

Глава 5. Чародейка

Я с ужасом смотрю на то, как мой отряд рассыпается: лица гридней дико искажаются, и вот уже один заносит меч на другого с безумным криком:

— Навье отродье!

Меня сковывает ледяной ужас. Я вижу, как мои верные люди превращаются в покойников прямо на глазах: их кожа синеет, глаза глубоко западают, волосы начинают вываливаться клоками, а острые кости рвут кожу изнутри.

Зажмуриваюсь и исступленно твержу себе:

— Это не по-настоящему. Это не так страшно.

Княжий ведун Радогост рассказывал мне в детстве о мороках. Если верить старому волхву, именно так они и выглядят.

И тут мимо проносится Добрыня, грубо вырывая меня из оцепенения. Колдун уже спрыгнул с коня. Он с размаху бьет в челюсть того, кто посмел замахнуться оружием на своего брата — одурманенный гридень отлетает в грязь.

Второго он тоже умело скручивает. Я заторможенно наблюдаю за единственным человеком, который не поддался черному колдовству.

А навьи тем временем уже тянут ко мне руки. Конь подо мной дико храпит, перебирая ногами. Я изо всех сил натягиваю поводья, лишь бы удержать животное, не дать ему сорваться в слепой галоп и переломать ноги. Да и не могу я бросить своих людей… наедине со всем этим кошмаром.

— Княжна! — долетает до меня хлесткий голос Добрыни. — Выверни плащ, скорей!

Я машинально слушаюсь, ругая себя последними словами за то, что сама не вспомнила старый способ бороться с темной волшбой. Я же их княжна! Это должна была сделать я, а не беглый ушкуйник.

Быстро переворачиваю тяжелую ткань шкурой наружу, и в тот же миг мои люди снова становятся нормальными. То же самое делает Ратмир и еще несколько гридней — догадались и без меня.

— Берегите княжну! — властно командует им Добрыня.

Я смотрю вниз. Морок спал с дружины, но сама навь никуда не подевалась. Покойники плотным кольцом обступили моего коня, тянут свои сгнившие руки, беззвучно моля спасти их от Змея.

К горлу подкатывает удушливая волна тошноты, когда перед глазами вспыхивают горы тел в его лежбище.

В голове бьется только одна мысль: «Я должна двигаться. Должна действовать. Я не могу вечно оставаться жертвой!»

Ударяю пятками коня, выхватываю меч и с размаху рублю сгнившие головы, руки, скрюченные пальцы. Тошнота не отступает, кажется, меня вот-вот вывернет наизнанку, но в этот миг издалека долетает рык:

— Я достану кознодея, что Настасью задумал взять!

Это Добрыня. И тут меня словно молнией прошивает: он хочет спасти мне жизнь на глазах у моих же людей.

Так вот для чего он с гриднями моими братался и клятву не обманывать его с них брал! Я должна была раньше догадаться! Добрыня с самого начала знал про колдуна в Мертвой Пади. Он просто ждал момента, чтобы эффектно отдать долг и освободиться!

Я бью коня что есть сил. Жеребец пятится, но затем срывается в галоп, прорубаясь сквозь мертвые тела, сбивая призраков своей широкой грудью. Мерзкая слизь летит во все стороны. Сквозь это марево я вижу, как колдун уже карабкается по крутому склону оврага.

Спрыгиваю на землю.

Ну нет, я не отпущу его просто так! Выбью из него правду: что он задумал и зачем вообще подал мне ту весть о засаде!

В какой-то миг Добрыня оглядывается вниз — и такого искреннего изумления я никак не ожидала увидеть на его лице.

— Настасья?!

Мой сапог срывается со склизкого корня, но он успевает перехватить мою руку.

— Порчи не боишься? — рычит он.

Добрыня дергает меня на себя с такой силой, что мы оказываемся совсем близко. Густой запах степных трав и стали снова бьет мне в нос.

— Заговоренный здесь только я, — его лицо сейчас ближе дозволенного.

Делаю резкий рывок назад, упираясь свободной рукой ему в грудь.

— Именно поэтому я не дам тебе уйти просто так! — в ответ рычу я. — Пока не расскажешь мне всё, что знаешь. Зачем пришел, почему меня спас, как с отцом моим поссорился, и что ты забыл здесь сейчас!

Его серые глаза хитро блестят в полумраке.

— Пока не захочешь рассказать, — с нажимом прибавляю я.

И вот тут на лице Добрыни проскальзывает растерянность. Кровь на мгновение отливает от его щек.

Но договорить мы не успеваем: на нас сверху градом начинают сыпаться тяжелые комья глины. Добрыня с раздражением выпускает мою руку и продолжает карабкаться наверх.

— Мешаешь, княжна!

Я стараюсь не отставать.

— Он же людей твоих положит! — оглядывается через плечо Добрыня, когда я с трудом перекидываю свое тело через край оврага.

Выпрямляюсь, тяжело дыша:

— А что, если ты с ним заодно? Привел нас всех сюда, чтобы освободиться! — бросаю я в лицо колдуну.

Он выглядит одновременно пораженным и раздосадованным. А потом резко бросается на меня, прижимает к себе, и мы валимся на траву. Первая моя мысль: какой же он тяжелый.

Лишь через секунду в воздухе над нами свистит стрела, и я понимаю, что Добрыня закрыл меня своим телом. Меня вдруг укрывает тем самым забытым чувством безопасности, которое я ощущала много лет назад в его руках.

Я, кажется, даже касаюсь его рубахи — движение неосознанное, скользящее, но я чувствую, что он его замечает.

— Что делает с тобой, девица, этот супостат? — вдруг звучит голос, странно искаженный глухим шлемом.

Добрыня отрывается от меня и единым, текучим движением выхватывает меч. Выглядываю из-за его плеча и с огромным удивлением вижу витязя: он весь в сияющей броне, разодет, как столичный богач. По ветру вьется красный плащ.

— Я пришел спасти тебя, Настасья, — чуть ниже произносит это чудо.

— А вот и тот, кого мы искали, — хищно скалится Добрыня, кидаясь на моего «спасителя».

— Колдун?! — ошарашенно вырывается у меня.

Но он же одет как… как богатырь! В сознании промелькивает почти забытое слово. Так в древности звали воинов, призванных защищать простых людей от чудовищ вроде Змея. Поговаривают, те обладали непревзойденной силой, и ранить в драке их было нельзя.

Только вот почему-то в наших краях они давно перевелись.

Словом, тот, кого мы искали, выглядит как легендарный богатырь из сказок нянюшки.

— Княжна не просила тебя о спасении! — заявляет в этот миг Добрыня.

Его меч проходит по широкой дуге, едва не задевая шею витязя.

— Ты-то, Перун тебя раздери, откуда взялся?! — шипит богатырь, поспешно отступая.

— Не твое собачье дело, — Добрыня легко подныривает под замах, метя в грудь противнику, но его клинок снова лишь со скрежетом царапает чужую кольчугу. — Лучше сам назовись.

— Пошел к чертям!

Богатырь двигается тяжело и медленно. В то время как движения Добрыни сильные, экономные, плавные. Но ни одно из них, как ни странно, не достигает цели.

— Богатырь… Заговоренный, — потрясенно шепчу я.

И тут перед глазами встает воспоминание: батюшка сидит у моей постели после того, как я вернулась от Змея, и гладит меня по голове.

«Я найду тебе настоящего богатыря, и тот наконец прикончит проклятого Змея».

Добрыня на долю секунды оборачивается, и в этот миг меч противника достигает его щеки, оставляя на ней яркую кровавую полосу.

А я стою как громом пораженная: что, если батюшка не пропал? Что, если князь Микула прямо сейчас выйдет из-за деревьев и скажет, что разыскал этого воина из старых преданий? Нашел где-то в чужой земле и прислал за мной?

— Кто ты без своих оберегов?! — зло шипит Добрыня и снова бросается на противника.

Тот грузно пятится, и у меня создается стойкое впечатление, что и меч, и кольчуга ему непомерно тяжелы. Разве такими бывают непобедимые воины?

— Девчонку просто отдай, — пыхтит богатырь. — Тогда не пострадаешь.

— Ха! — выдыхает Добрыня. В этот момент над его ладонью вспыхивает призрачный огненный коготь. Он с силой замахивается и вспарывает кольчугу противника до самого мяса.

В тот же миг наземь с жалобным звоном падает разрубленная связка оберегов.

— Ты об этом пожалеешь! — срываясь на визг, орет богатырь, хватаясь за рану. — Оба! Пожалеете!

Он бросает тяжелый щит и меч, почти бегом скрываясь в зарослях.

Добрыня же тяжело дышит, замерев на месте и глядя в землю. Я подскакиваю к нему и вижу, как жутко изменились его глаза: зрачки сузились, став хищными, птичьими.

Я не решаюсь коснуться его плеча. Теперь я еще больше уверена: колдун — не человек. Но он и не дух, и не бог. Что же он тогда такое?!

В этот миг Добрыня шумно втягивает воздух и приходит в себя. Его глаза снова становятся человечьими.

— Думаешь, это всё, Настасья? — глухо спрашивает он.

И от этих слов я леденею.

«Убить всех, кроме девки!» — доносится до меня, и тут я понимаю, что это кричит точно не богатырь. По крайней мере, не тот, кого обещал прислать мне мой батюшка.

— Кому он это сказал? — шепчу я, но Добрыня слышит.

— Колдунам, что Мертвую Падь прокляли. Или думаешь, этот юродивый всё один сдюжил?

Земля под ногами начинает дрожать. Я оборачиваюсь, вижу, как осыпаются стены оврага, и бросаюсь туда.

— Нет! Там же мои люди! Дядька Ратмир!

— Настасья! — Добрыня пытается ухватить меня за плечо. — Надо уходить!

Я отбиваю его руку.

— Да как ты смеешь?!

Вижу, как бледнеют его щеки.

— Ты или не ты просила тебя спасти? — его глаза блестят сталью. — Я предупреждал, что всех не выведу. Не по чести мне лукавить, я с самого начала всё сказал.

— Ты ел с ними с одного ножа, кости кидал… — чувствую, как дрожат губы. Но не от сдерживаемого плача, как тогда, со Змеем, а от ярости, которой я сейчас не желаю давать выход. — Душегуб.

Он отшатывается, словно только что получил пощечину.

— Мое место с теми, кто клялся моему батюшке в верности.

Добрыня не успевает схватить меня за руку — я падаю на колени от очередного толчка. Не знаю, чего он хотел — быть может, закинуть на плечо, оглушить, а потом нести прочь и требовать со Светлояра выкупа. С него станется.

Но я этой земле хозяйка. Мой батюшка клялся собственной кровью, что защитит каждого, кто под его руку придет, и научит жить в мире с Землей.

Настало время и мне скрепить эту клятву.

Я припадаю к сырой земле и шепчу:

— Послушай меня, Матушка. Дай силу, как Микуле давала. Позволь мне, его крови, служить тебе.

В этот миг первородная мощь вливается в мои вены, и я распрямляюсь. Даже Добрыня испуганно отступает, глядя на меня во все глаза.

— Настасья... — шепчет он.

А я чувствую, как катятся по щекам слезы. Раз Мать Сыра Земля приняла мою клятву — значит, нет больше батюшки. Сгинул. Я так боялась оказаться недостойной, боялась, что сломаюсь, если попробую взвалить на себя такую ношу... Даже помыслить не смела о том, чтобы предложить клятву Земле.

Но сегодня у меня не осталось выбора. Я или выжгу это зло, или лягу тут со всеми.

Я чувствую, как моя воля вытравливает, вычищает чужую чародейскую гниль, как разверзается почва, затягивая в себя поднятых покойников.

А потом связь обрывается.

— Не будет больше в этой земле богатырей, — последнее, что я успеваю прошептать, прежде чем меня накрывает тьмой.

Я прихожу в себя от мерного покачивания — и тут же к горлу подступает тошнота. Дурнота накатывает с такой силой, что я невольно сгибаюсь пополам.

Меня немедленно перехватывает крепкая рука — надежно, как в забытом детском сне.

— Худо тебе, княжна? — раздается над самым ухом его низкий голос.

В памяти вспыхивает наш последний разговор, его жестокие слова, и я с ужасом решаю, что этот предатель все-таки исполнил задуманное — выкрал меня.

— Пусти, тать! — хриплю я, извиваясь в попытке вырваться.

— Убьешься же, — цедит сквозь зубы Добрыня. Он натягивает поводья, спрыгивает наземь и почти силой ссаживает меня с седла. — Вот так, Настасья.

Ноги меня почти не держат, и колдуну приходится меня подхватить. Оглядываюсь: надо мной уже шумит молодая зеленая листва. Весна в наш Светлояр всегда приходит раньше, чем в соседние княжества. Краем глаза замечаю свою дружину — и никак в толк не возьму, как они здесь очутились.

Ратники смотрят на меня чудно — во взглядах мешаются и глубокое почтение, и тревога.

Отталкиваю от себя Добрыню.

— Никто не дозволял тебе ко мне прикасаться!

Он на миг сурово сжимает губы. А я упрямо вздергиваю подбородок. Боги, теперь-то я вижу в нем уязвленную гордость! Поразительно, что она вообще у этого человека есть.

— Настасья, — подает голос дядька Ратмир, грузно спрыгивая с коня рядом с нами. — Это он вынес тебя к нам на руках. Ты едва дышала. Он от тебя не отходил, травами отпаивал.

Несколько мгновений я сверлю дядьку взглядом, до боли стиснув зубы. Как же тошно от того, что он за этого наймита заступается!

— А до того он готов был бросить вас всех в Мертвой Пади на верную смерть! — зло выдыхаю я. — Думайте, кому верите!

Перевожу взгляд на Добрыню и вижу, что он в ярости. Ну надо же, проняло. Только чем?

— Я мог бы увезти тебя в чащу, — бросает он, и голос его звучит низко, с угрозой. — Но предпочел вернуть своим.

Коротким кивком он указывает на широкий тракт впереди. И что хуже всего — никто из моей дружины этому наглецу слова поперек сказать не смеет. От этого кровь закипает пуще прежнего.

— Что ж, коли ты выбрал службу Светлояру, — ледяным тоном чеканю я. — Значит, должен знать свое место.

С этими словами я прохожу мимо, чувствуя спиной его тяжелый, нечитаемый взгляд.

Добираюсь до Светлояра я в седле, хотя это и стоит мне нечеловеческих усилий: меня то и дело мутит, перед глазами плывут темные круги, и тело так и норовит завалиться на переднюю луку седла. Я постоянно ловлю на себе встревоженные взгляды собственной дружины, но не позволяю себе слабости. Сижу прямо.

Они уже знают, что я принесла клятву Матери Сырой Земле — они чувствовали это там, в Мертвой Пади, — и теперь не должны видеть, что эта древняя магия выпила из меня все силы до дна.

Добрыня держится в хвосте отряда и смотрит на окружающие земли с непередаваемым, тяжелым выражением. Иногда я задумываюсь: что он должен чувствовать, возвращаясь сюда спустя столько лет? А потом зло гоню от себя эти мысли — да какая разница! Главное, чтобы он вновь не сотворил того, из-за чего моему батюшке пришлось гнать его взашей.

И вот тракт выводит нас к перепутью, где высятся четыре древних чура, вырезанных прямо в стволах живых, не срубленных под корень деревьев — суровые лики Макоши, Матери Сырой Земли, Перуна и Велеса. Дальше начинаются поля, отсюда уже совсем недалеко до стольного града.

Ратмир привычным жестом бросает в деревянную чашу перед идолами горсть медных кун. Иные ратники спешиваются, снимают шлемы и приветствуют своих богов, благодаря за то, что воротились живыми.

Я и сама невольно улыбаюсь. Ранняя весна — время гибельной распутицы. Туда мы ехали по черному бездорожью, утопая в ледяной грязи, а обратно земля под копытами как будто схватилась, подсохла. Сначала я думала, что мне это только кажется.

Но стоит миновать чуров, как вековые ветви надо мной тяжело, почтительно сгибаются. В лицо ударяет свежий, влажный ветер, пахнущий нагретым черноземом — и тут я окончательно понимаю, что Мать Сыра Земля откликается на мою кровь не единожды.

Когда мой конь ступает на тракт меж едва вспаханных весенних полей, я наконец вижу дорогу на много верст вперед. Вязкая грязь прямо на глазах затвердевает, послушно ложась под копыта монолитной твердью. Земля слушается меня, как свою Хозяйку.

Это удивительное открытие вдруг вливает в меня новые силы. Я — полноправная владычица Светлояра. Как бы ни сомневался во мне отец, я всё-таки смогла стать его достойной.

Но тут же мысль о гибели батюшки ложится мне на плечи неподъемным, каменным грузом. Не радуют даже крестьяне, собирающиеся по обочинам тракта. Завидев стяг, они бросают работу, стягивают шапки и падают на колени прямо в талый снег. Они прикладывают испачканные ладони к земле и ко лбам, в благоговейном ужасе приветствуя ту, кого признала сама почва. А я смотрю на них и с замиранием сердца думаю о том, как должна буду выйти к боярам и сказать, что князя Микулы больше нет.

И вот мы приближаемся к столице. Мой родной Красный Яр выстроен на алом глиняном кряже, на высоком берегу реки Червлёны. Река эта широкой лентой течет дальше, в земли Вышгорода — по ней, видимо, и приплыли к нам его посланцы, ибо весной по нашему раскисшему чернозему никому из чужаков не проехать.

Мстислав — еще одна дурная весть, с которой предстоит разобраться.

Я поднимаю голову и смотрю на исполинский земляной вал детинца. Он укреплен не только вбитыми дубовыми срубами, но и вековыми деревьями, чьи корни намертво прошили красную глину, превратив стену в живой монолит. Их кроны уже зеленеют первой листвой. Здесь наше место силы. Здесь мой отец принес свою клятву, и здесь, укрывая нас, вечно будут дуть теплые ветра.

Я трогаю коня пятками, предвкушая, как посмотрю в лицо Мстиславу. Пока он думал, что в Красном Яре сидит испуганная девчонка, ослабевшая без защиты отца, он смел надеяться, что подчинит Светлояр страхом. Но теперь, когда нас снова держит сама Земля, никто больше не решится грозить нам оружием.

Это единственное, что греет мне душу после исчезновения батюшки. У Светлояра снова есть защита. Защитница. И это я.

Краем глаза замечаю Добрыню. Если бы не этот наглый дикарь, я бы, наверное, так и не отважилась обратиться к Земле. Но он разозлил меня настолько, что я была готова на худшее, лишь бы доказать, как низко он пал.

Пожалуй, надо быть выше этого. Надо проявить к нему княжеское милосердие.

Но тут колдун, словно почувствовав мои мысли, вдруг спрыгивает с коня, преграждая дорогу.

— Ну вот я тебя и доставил в целости, княжна, — нагло заявляет он.

Я теряю дар речи. То есть это он меня доставил?! А моя старшая дружина, выходит, просто мимо проезжала?

А Добрыне этого мало.

— Жду платы, — чеканит он, глядя мне прямо в глаза.

— Да как ты смеешь?! — вырывается у меня сквозь сцепленные зубы.

Я бросаю разъяренный взгляд на Ратмира, ища поддержки, но старый воевода вдруг отводит глаза.

— Да ведь он прав, княжна, — тяжело роняет дядька. — Жизнь твоя дорогого стоит. Кабы не его меч, так бы и полегли мы все в Мертвой Пади.

Я со свистом втягиваю воздух. Да ведь это я всех спасла! Но ратники молчат. Они-то уверены, что это колдун справился — ведь это он бросился в лихо, он вынес меня из оврага на руках. Никак я им сейчас не докажу, что сама сбросила морок, — я вернулась слишком слабой, бледной, как смерть. А ругаться и кричать на площади — не по-княжески. Мой батюшка, хоть и вышел из простых пахарей, никогда себе такого не позволял.

Он всегда хотел видеть меня ровней столичной знати, не хуже какой-нибудь Забавы, вышгородской княжны.

Опускаю глаза и вижу собственные побелевшие костяшки — так крепко я вцепилась в поводья.

— Дай ему гривну серебряную, — с трудом выдавливаю я, глядя на казначея. — И пусть проваливает.

— Даже в мыльню его не позовешь, княжна? С гриднями после похода кости погреть? — усмехается в усы Ратмир.

Еще чего! Да откуда этому бродяге столько чести?

Но Добрыня лишь равнодушно пожимает плечами, подбрасывая тяжелый слиток на ладони:

— Мне посадские бани больше по душе.

Младшие гридни тут же оживляются, гогочут и советуют ему заглянуть в Нижние Ряды, к вдове Малуше, которая «так в баньке отпарит, что до утра со двора не выйдешь». Я прекрасно понимаю, что это значит. Значит, эта девка устроит ему жаркую, полную ласк и бесстыдных стонов ночь.

Я не раз слышала, о чем шушукаются по углам охочие до гридней сенные девки, и знаю, как они обсуждают то мужское достоинство, что воины прячут в портах. Но стоит мне только представить вдовушку и колдуна вместе, как щеки и шею обжигает краской — и я не знаю, от злости это или от постыдного внутреннего жара.

Резко бью коня пятками, направляя его в распахнутые ворота. Да какое мне дело до того, что этот негодяй будет там вытворять?! Наверняка он без одежды просто ужасен, весь в шрамах и грязи... Хотя перед глазами тут же предательски вспыхивают очертания литых мышц, которые колдун мне, ничуть не стесняясь, демонстрировал.

Не знаю, что он там прячет в портах, но… я совершенно точно обязана знать, что он не замыслит никакого лихого дела на моей земле!

Подзываю к себе молодого гридня Ставра и тихо приказываю:

— Ступай за ним. И глаз не спускай. Убедись, что дурного не сотворит. Ты же помнишь, как поступил с ним мой батюшка?

— А если сотворит, княжна? — хмурится Ставр.

— Тут же и пореши, — отрезаю я.

Выпрямив спину, я посылаю коня к детинцу. Мать Сыра Земля признала меня, но теперь я должна и перед людьми предстать истинной правительницей. Иначе не миновать Светлояру кровавой смуты.

Я направляю коня в детинец, минуя кланяющихся горожан, и собираюсь с духом. Мне предстоит самое трудное за сегодняшний день: принять долю отца.

С тяжелым сердцем я подъезжаю к княжескому терему. Здесь, в самом сердце крепости, исчезает весенняя стылость — я чувствую, как дуют теплые ветра, а над головой тихо звенит зеленая листва.

На крыльце собрались старшие бояре, тысяцкий Путята и княжий волхв Радогост в окружении служек. Где-то вдалеке охает Марфа, моя нянька.

— Как княжна-то бледна! — испуганно вторят ей сенные девки.

Нет только вышгородцев, но это и понятно: кто ж допустит чужаков до таинства?

— Не княжна она уже, — глубоким, ровным голосом обрывает причитания Радогост. Он спускается навстречу и обращается ко мне: — Подойди, дитя. Не бойся. Пора показать тебе, где бьется сердце Светлояра.

Я с трудом перекидываю ногу через седло и спешиваюсь. Ноги все еще плохо держат, дрожат от слабости. Бояре с напряжением, оценивающе следят за моей осанкой, но Радогост вовремя подставляет локоть, не дав мне даже пошатнуться.

Волхв выглядит седым старцем, но держится прямо, а руки его крепки, как дубовые корни.

— Ох! — снова не выдерживает Марфа. — Дайте же ей с дороги хоть воды напиться!

Кто-то шикает на няньку. Я пытаюсь найти ее взглядом — эту женщину, что кормила меня молоком, а потом долгие ночи сидела у моей постели. Она мне все равно что вторая мать. Но Радогост тянет меня за собой.

— Не время сомневаться, Настасья, — тихо, но властно говорит он. — Раз дала клятву Матери Сырой Земле, надобно ее закрепить. А то сила-то твоя в землю ушла, а обратного тока ей пока нет.

Я судорожно выдыхаю и готовлюсь к неизбежному.

Волхв уводит меня во внутренний двор княжеского терема, куда никому, кроме самых ближних, нет ходу. Денно и нощно этот проход стерегут лучшие люди отца — и сейчас они расступаются, почтительно опуская головы.

Я останавливаюсь на краю земляной чаши и смотрю наверх, на гигантскую крону Прадуба. Именно здесь мой батюшка много десятков лет назад принес свою клятву, ту самую, что сделала его почти бессмертным. У Земли было лишь одно условие — не делить эту силу, не рожать неразумных детей, дабы не распорядились они древней мощью впустую...

Я чувствую, как к горлу подкатывает тошнота.

Ведь это я виновата. Мое появление на свет нарушило уговор.

Радогост тем временем ведет меня вниз по выдолбленным в красной глине ступеням. Вокруг сплетаются вековые, пульсирующие теплом корни. И вот я вижу белый камень-Алатырь, зажатый у самого основания дерева, скрепившего клятву нашего рода. А из-под камня бьет родник.