Колдун для княгини

— Стоны троих девок точно слышал! — выпаливает Ставр, пряча глаза.

Я чувствую, как краска отливает от моего лица, а девки за спиной начинают бесстыдно перешептываться и хихикать: «Ох, а мужик-то силен!». Я закипаю. Да какое мне до этого дело?!

— И долго он их почивал, ох долго… — продолжает тянуть гридень.

— Хватит! — мой голос срывается, звеня громче и резче должного. — Хватит. Беру себя в руки и произношу уже тише, ледяным тоном: — Я не желаю слушать про блуд этого лесного бродяги.

Снаружи я — камень, но внутри все полыхает так, словно я снова хлебнула обжигающей Живой Воды. Убеждаю себя: он просто дикарь, животное. Думать о таком слишком много — не по-княжески. Я вздергиваю подбородок, надеясь, что никто в горнице не почуял моей ярости.

— Что-нибудь полезное ты вызнал?

Ставр тупит взгляд. Долго изучает мысы своих испачканных грязью сапог и, наконец, выдавливает:

— Матушка-княжна…

— Княгиня! — сурово обрывает его Марфа.

Я выжидающе смотрю на Ставра. Тот судорожно срывает шапку с головы, повинно комкает ее в руках, и мое сердце предательски екает. Точно стряслась беда. И колдун наверняка все это подстроил!

— Выбил он из меня признание… — хрипит Ставр.

— Какое? — мой голос бьет в притихшей горнице, как набат.

— О том, что это он тебя из Мертвой Пади на себе вынес. Спас, стало быть.

Я задыхаюсь от возмущения, срываю с головы тяжелую княжескую шапку и в ярости швыряю ее на пол. Жемчуг жалобно звякает о доски.

— Княгиня! Окстись! — в ужасе охает Марфа.

— Прочь! — в голос кричу я на побагровевшего Ставра. — Прочь с глаз моих! И не бывать тебе больше моим ближним гриднем!

Няньке едва удается удержать меня за плечи. Девки в страхе жмутся по углам.

— Что ж ты лютуешь-то так, княгиня матушка? — причитает Марфа, бережно поднимая шапку.

А я не могу найти слов. Как ей объяснить? Этот проклятый разбойник снова меня переиграл! Но пугает даже не это. От клятвы он теперь свободен. А значит, уйдет! Заберет своего коня, сядет в седло и навсегда покинет Светлояр. И я не знаю, что будет дальше творить.

В просторной гриднице натоплено так, что дышать тяжело. Густо чадят смоляные факелы, отбрасывая мечущиеся тени на бревенчатые стены. Я выхожу в тяжелом багряном корзно и, до боли стиснув челюсти, сажусь на отцовский престол перед своими боярами.

— Вот она, истинная матушка-княгиня Светлоярская! — торжественно провозглашает Радогост, ударив посохом об пол. — Клянитесь ей, как Микуле клялись, и вечно будет стоять Светлояр!

Бояре поднимаются с лавок и один за другим подходят к княжескому столу. Сколько раз я видела батюшку на этом самом месте. Сколько раз думала, что он будет сидеть здесь всегда. Я никогда не хотела этой власти, никогда! А теперь суровые, седые дружинники опускаются на одно колено и с лязгом кладут обнаженные мечи к моим ногам.

Только не заплачь, Настасья. Только не заплачь!

Мужчины произносят древнюю клятву Земле, и я гордо вздергиваю подбородок. Все обошлось. Теперь я полноправная княгиня. Сама Мать Сыра Земля признала меня. Самое время отправить послов Вышгорода восвояси.

Я перевожу тяжелый взгляд на группу разодетых в шелка чужаков. Среди них возвышается Мстислав — тонкокостый, болезненно-бледный, с жидкими каштановыми волосами и цепким взглядом вечно голодного пса. Никогда он мне не нравился.

— Я рада, что великий князь Берендей прислал своих людей в мое княжество в трудный час, — громко, чтобы слышали все, говорю я, как только смолкает последняя клятва. — За заботу его благодарна. Но Светлояру она более не нужна. Мать Сыра Земля сама позаботится о своих детях.

В зале повисает напряженная тишина, и тогда Мстислав неожиданно поднимается на ноги. Его бледность сейчас бросается в глаза еще сильнее, но держится он с высокомерной уверенностью.

— Княгиня Настасья, — говорит он, намеренно не глядя на меня, а обращаясь к боярам. — Я здесь для того, чтобы исполнить последнюю волю твоего отца.

Краем глаза замечаю, как каменеют Радогост и тысяцкий Путята.

— Князь Микула сказал, — глаза Мстислава торжествующе блестят, когда он наконец переводит взгляд на меня, — что мужем твоим и полноправным хозяином этих земель станет лишь тот, кто принесет голову Змея.

В гриднице мгновенно поднимается гул и ропот, перекрывающий слова княжича. А я стремительно холодею. Змей… Его же изгнали. Какой страшной ценой — я не знаю, батюшка никогда не говорил. Но изгнали же!

— И я, Мстислав Вышгородский, отправлюсь за ней! — звонко объявляет он на весь зал.

Нет.

Ледяной ужас пронзает до самых костей. Только не Змей. Не тревожь лихо, пока оно тихо… Но я просто не нахожу слов, чтобы остановить это безумие. Губы не слушаются.

В этот миг слово берет Радогост.

— Микула Селянович действительно оставил такой зарок, — сурово произносит волхв, перекрывая шум. — Но есть и другой человек, который вправе...

Договорить Радогост не успевает. Тяжелые дубовые двери гридницы с грохотом распахиваются настежь.

Я теряю дар речи, во все глаза глядя на того, кто замер на пороге. Это Добрыня. Но он больше не похож на грязного лесного бродягу.

Сейчас он выглядит как приличный человек.

На нем ослепительно белая льняная рубаха, поверх которой наброшена добротная темная свита. А на широком наборном поясе, грозно покоится тяжелый меч. Борода сбрита, волосы аккуратно уложены, открывая резкие, хищные и поразительно красивые черты лица. От него веет такой спокойной, несокрушимой силой, что изнеженный Мстислав на его фоне вдруг кажется наряженным мальчишкой.

Все в гриднице на мгновение замирают. Взгляды бояр и дружинников разом обращаются к незваному гостю, и я начинаю закипать от ярости. Надо же, как ловко он выбрал момент!

— Что за гость? — шелестит над столами.

Они видят лишь его спесивую стать, дорогие одежды и не ведают сути. Я высоко вскидываю подбородок.

— Это… — я уже собираюсь объявить на весь зал, что перед ними всего-навсего грязный лесной бродяга, которого я подобрала на тракте, надеясь выведать вести о батюшке. Но Добрыня, не сбавляя шага, прерывает меня сам.

— Приятен ли я твоему взору, княгиня? — его глубокий голос легко перекрывает шепотки бояр.

Я замираю на полувздохе. Наглец! Какой же невероятный наглец! Он и сейчас пытается меня переиграть на глазах у всей дружины, только я не понимаю, зачем? Впрочем, теперь я отлично читаю правила его игры. Ведь я сама прилюдно заявила на тракте, что назову своим ближним бережцем лишь того, кто окажется умнее и ловчее других — с этим, признаться, в Мертвой Пади он справился, — но главное, того, кто будет приятен моему взгляду.

А вот этого он от меня ни за что не дождется! Я еще раз окидываю Добрыню мстительным взглядом и с ужасом ловлю себя на мысли, что он разительно переменился. Под слоем дорожной грязи скрывалась алебастровая кожа, непослушные жесткие волосы цвета воронова крыла теперь убраны в аккуратную косу, а одежда воистину достойна боярина. Я покривлю душой, если скажу, что он мне неприятен.

Но недаром батюшка столько лет учил меня быть истинной правительницей.

— Вполне, — холодно роняю я.

Мстислав тем временем нервно оглядывается, с ужасом понимая, что этот незнакомец только что украл его выступление.

— Однако мой ближний бережец… должен уметь впечатлить всех, — я чувствую, как на моих губах сама собой расцветает хищная улыбка. — Давай-ка посмотрим, бродяга, сможешь ли ты удивить моих сенных девок.

Он ни за что не справится! Лесной тать, привыкший махать мечом. Я вальяжно подпираю подбородок кулаком, всецело наслаждаясь моментом.

Ну, покажи мне, как ты умеешь девок услаждать. Покажи мне себя настоящего…

Но Добрыня не выглядит застигнутым врасплох. В его серых волчьих глазах вспыхивает насмешливый огонек.

— Вели принести мне гусли, княгиня.

Одна из сенных девок бросается прочь и вскоре возвращается, робко неся перед собой тяжелые яровчатые гусли. Добрыня принимает инструмент из ее рук неожиданно бережно, почти ласково, и тут меня прошибает холодком осознания: он умеет играть.

Я… сама задала ему условие, которое он с легкостью выполнит. Меня подмывает немедленно вскочить, оборвать этот представление и приказать ему убраться вон, но… я до одури хочу знать, что он сыграет.

Губы предательски дрожат, и я до боли прикусываю их. Добрыня проводит ладонью по струнам. Мелодия рождается легкая, обманчиво светлая и игривая. Она струится по душной гриднице, как весенний ветер, пробегающий по высоким травам. Словно двое влюбленных беспечно гуляют по залитому солнцем лугу, улыбаясь друг другу и тихо смеясь.

Сенные девки замирают, очарованно приоткрыв рты. Мне тоже хочется закрыть глаза и просто слушать. Хочется понять — откуда в нем это? Откуда вообще взялся этот человек с руками безжалостного убийцы и душой гусляра?

Но тут мелодия резко, словно оборванная нить, меняет темп. Ритм становится тяжелым, чеканным, и Добрыня начинает петь. У него не сладкий тенор придворного бахаря. Это глубокий, сильный и страшный в своей тоске баритон воина. От первых же звуков этого голоса Мстислав, только что кичившийся своей доблестью, медленно оседает на скамью и начинает стремительно бледнеть.

А слова бьют наотмашь:

Догорает стольный город, черный дым встает,Полонянок в Степь чужую лютый враг ведет.Князь изрубленный остался на сырой земле,Меч отцовский потеряв в выжженном ковыле.

Сыромятным злым арканом связан девий стан,Увели мою голубку за седой туман.Ее белые запястья стерты до крови,В этом мире не осталось места для любви.

Ты не плачь, моя лебедушка, крылья не ломай,Я бы встал, да сил уж нету — за спиною край.Отчего ж сыра-земля не берет меня,Если жизнь моя осталась в пламени огня?

Последний аккорд повисает в звенящей тишине гридницы глухим стоном. Я вижу, как сенные девки, не таясь, утирают слезы, как хмурятся и прячут глаза суровые дружинники.

— Настолование окончено, — бросаю я так ровно, как только могу.

А потом резко встаю и быстрым шагом ухожу из гридницы, пока никто не заметил, как у меня перехватило дыхание. Я не хочу, ни за что не хочу признавать перед самой собой, что это пробрало меня до костей! Не хочу признавать, что теперь я больше всего на свете жажду узнать, кто же он такой на самом деле.

Влетаю в свою горницу, с грохотом задвигаю засов и бессильно прислоняюсь спиной к дубовой двери. Еще ни один мужчина на свете не вызывал во мне такой бури! Не заставлял сердце так отчаянно биться в горле! Да и, признаться, я всегда верила, что выйду за того, в ком буду уверена до самого конца. Светлояру нужен суровый воитель, а не гусляр!

Проклятие! Почему я вообще продолжаю о нем думать?!

Какой стыд, Настасья. Сбежала с собственного настолования, бросила бояр и дружину! В ярости срываю с себя давящие бармы, швыряю на сундук тяжелую княжескую шапку. Подхожу к слюдяному оконцу, жадно глотая стылый воздух, и клянусь себе, что больше не поддамся этой слабости.

Надо гнать этого колдуна в шею, пока я из-за него не совершила непоправимую глупость.

В дверь робко скребется Марфа.

— Все ли ладно, Настасьюшка? Уж не дурно ли тебе стало?

— Нет!

То есть… да.

— Вели послать за северным ярлом, — бросаю я сквозь закрытую дверь, заставляя себя расправить плечи. — За тем самым, что клялся батюшке принести голову нашего врага.

Сказав это, я словно оседаю. Вот он достойный ответ Мстиславу.

Но в груди почему-то становится звеняще пусто. Я до дрожи боюсь призывать жениха, потому что уже видела, как прекрасные с виду юноши оборачиваются чудовищами. Но выбора нет. Никто, кроме меня, не отстоит Светлояр.

Слышу, как шаги Марфы стихают в коридоре. Я ничком бросаюсь на застеленную бархатом лавку и прячу пылающее лицо в ладонях. В ушах, вытесняя все государственные думы, неотвязно звучит тяжелый перебор яровчатых гуслей.

Тишину спальни внезапно вспарывает голос Ставра из-за двери.

— Княгиня! — от неожиданности я резко подскакиваю на лавке. — Колдун велел спросить… желает знать, справился ли он с твоим заданием?

Чувствую, как щеки снова обжигает кровь. Опять этот бродяга испытывает мое терпение! Наглеет так, что впору бросить его в поруб. Я решительно выпрямляю спину. Эта дерзость — отличный повод наказать его и разом оборвать нашу странную, мучительную связь.

— Кличь его сюда! — ледяным тоном приказываю я.

А затем торопливо снимаю с себя оставшиеся громоздкие украшения. Я остаюсь в одном лишь расшитом платье, которое когда-то должно было стать моим подвенечным, готовясь встретить его лицом к лицу.

Я тяжело опускаюсь в резное кресло и невидящим взором скольжу по столу, за которым еще недавно учила свои уроки.

Дверь отворяется. Я мгновенно вздергиваю подбородок, выпрямляю спину и даже не думаю о том, с чего начать. Слова рождаются сами, поднимаются откуда-то из глубины души, продиктованные моим новым ощущением себя — княгиней.

— Что ж, ты хочешь служить мне? Отчего же ты тогда выбивал нужные тебе слова из Ставра силой?

Мои пальцы нервно поглаживают рукоять отцовского кинжала, но я заставляю себя не отрывать холодного взгляда от стоящего передо мной колдуна.

— Я с самого начала сказал, княгиня, что служить буду лишь на своих условиях, — его голос звучит ровно. — Я не желаю быть просто твоим мечом. Я буду твоим ближнем гриднем.

Я усмехаюсь, на миг опуская взгляд:

— Высокого же ты о себе мнения.

— Я того стою. И ты уже убедилась в этом, — от этих слов я снова вынуждена посмотреть на него.

«До чего же хорош!» — мелькает предательская мысль, и я тут же мысленно бью себя по рукам. Не смотри на лицо, вслушивайся в речи — старое батюшкино правило.

— Что ж, — я вальяжно откидываюсь на спинку кресла. — Раз ты хочешь этого места, то должен быть честен. Откуда на твоих запястьях шрамы?

Он едва заметно дергается, словно от удара хлыстом, но тут же гордо расправляет плечи.

— Хочу знать, за что тебя заковали в железо, прежде чем подпущу к себе, — роняю я ледяным тоном, хотя внутри все сжимается в тугой комок.

Сейчас, думаю я. Сейчас я наверняка услышу какую-нибудь мерзость и окончательно пойму, что этот лесной тать не стоит ни единой моей мысли.

— Это был позорный столб, — его голос вдруг становится пугающе бесцветным, словно он говорит об обыденных вещах.

— И кто же тебя к нему приковал?

— Враг, — он ни на мгновение не отводит тяжелого взгляда. — За то, что не умею подчиняться приказам, а языком подчас владею лучше, чем мечом.

Я задумчиво перебираю пальцами забытые на столе листы пергамента. Совсем не такого ответа я ожидала.

— А к тебе я явился, чтобы проучить Мстислава, — вдруг меняет тему Добрыня. — Сдается мне, тот воин в багряном корзно, что устроил засаду в Мертвой Пади, и есть вышгородский княжич.

Эти слова мгновенно выбивают меня из колеи. В голове со щелчком складываются разрозненные детали, на которые я не обратила внимания, занятая настолованием и клятвой.

Вышгород играет грязно. И Мстислав куда опаснее, чем кажется.

Добрыня смотрит мне прямо в глаза, словно желая удостовериться, что я уловила суть.

— Если я прав, княгиня, то мой острый язык сослужит Светлояру добрую службу, — он делает мягкий шаг вперед. — Я доведу этого щенка до того, что он сам сбежит обратно под крыло к батюшке.

Я невольно усмехаюсь. Звучит как мед. После его подлой засады я хочу для Мстислава именно такой участи. Я ведь на своей шкуре выучила, насколько искусно колдун умеет выводить из себя.

Так я и Вышгород не оскорблю открыто, и передам великому князю Берендею ровно то, что хотела: пусть больше не сует свои тощие руки в мой удел!

Смотрю Добрыне в глаза. А он ведь и впрямь умеет бить словами! Предложил мне именно то, чего не могли дать ни бояре, ни верный Ставр.

— Назови меня своим ближним бережцом, — хищно щурится бродяга, — и Мстислав потеряет покой. Он отлично помнит мои когти.

И вот как его теперь прогнать? Если в умении отравлять чужую жизнь он хорош хотя бы наполовину так же, как в драке…

— Твоя взяла!

Добрыня победно улыбается и разворачивается к выходу.

— У меня будет условие! — бросаю я колдуну в спину, пока он не дошел до дверей.

Он замирает и медленно оборачивается.

— Ты больше никогда не будешь выглядеть как лесной тать, — чеканю я. — Сегодня же спустишься в казну и оденешься не хуже моего воеводы.

Я крепко сжимаю пальцы, вспоминая его недавнюю насмешку: «Куклу свою пришла одевать?». Но я не могу позволить ближнему человеку расхаживать в обносках. Пусть склонит голову хотя бы в этом.

Он прикладывает руку к груди и отвешивает мне глубокий, безупречный поклон:

— Благодарствую, матушка-княгиня.

Я кликаю стражу и приказываю выдать Добрыне лучшее платье из сундуков — так, чтобы у Мстислава от зависти скулы свело. И тут же чувствую мстительное удовлетворение, густо замешанное с чем-то пугающим, чему я не могу найти названия.

Когда дверь за ним закрывается, я остаюсь в звенящей тишине горницы, а воображение уже рисует мне колдуна, облаченного не в дорожную рвань, а в одежды, достойные истинного князя. Интересно, он будет смотреться в них так же ладно, как и с гуслями в руках?

Желая немедленно отогнать это наваждение, я зову Марфу.

— Есть у тебя на примете пригожие сенные девки, охочие до парней? — задаю я вопрос в лоб.

Нянька от неожиданности даже теряется:

— Зачем тебе такое, Настасьюшка?

— Новому бережцу моему сегодня приставишь, — говорю я нарочито безразличным тоном. — Да накажи, чтоб любого слова его слушались, как моего. Чтоб спину в мыльне терли, постель мягко стелили, а когда надобно — и согревали.

Марфа уходит, задумчиво качая головой. А я до побеления костяшек сжимаю кинжал и упрямо вздергиваю подбородок. Я докажу себе, что он — просто наемник. Уверена, этой же ночью Добрыня поведет себя как животное. Раз уж заставил троих девок у Малуши стонать — значит, запала в нем много.

«Не должен здоровый мужчина голодать», — лихорадочно уговариваю я себя. А его голод мне совершенно неинтересен!

Вечером Ставр — все еще выглядящий как побитая собака — приводит ко мне того, кто так нагло и быстро занял его место.

Я сжимаю кулаки. Колдун выглядит пугающе роскошно. Вещи сидят на нем как влитые, но дело не только в этом: он словно нарочно выбрал все самое лучшее, ничуть не стесняясь. На нем льдисто-серая рубаха из заморской паволоки, расшитая по вороту тусклым серебром. Сверху — кафтан из темного бархата.

И как я могла сомневаться, что он выберет именно его? Это скромное с виду, но поразительное по качеству произведение искусства шили для батюшки. Оно пылилось в сундуках лишь потому, что оказалось Микуле узко в плечах. На ногах — мягкие сафьяновые сапоги и порты из тончайшей шерсти. Пояс Добрыня взял не самый броский, но тяжелый, с дорогими серебряными накладками. А на плечи небрежно набросил подбитый волчьим мехом плащ.

Я медленно выдыхаю, думая о том, что сама же велела ему одеться не хуже воеводы — и это первый раз, когда Добрыня ничуть не переиначил моих слов.

Мы встречаемся взглядами и мне впервые хорошо от того, что он понял. И поддержал тот вызов, который я собираюсь бросить Вышгородскому великому князю.

Возвышая своего бережца так, что он уже почти неотличим от боярина, я хочу показать, что благодарю своего ближнего человека за рану Мстислава.

— Ты бы знала, княгиня, сколько он там копался! — неверно истолковав мое молчание, робко подает голос Ставр. — Я говорил, что гридни не носят шелка. Но он…

Я поднимаюсь.

— Он исполнял приказ, — говорю я.

Добрыня оглядывается на Ставра и тот тут же сникает, пропадая в дверях.

— К твоим услугам, княгиня, — он наконец скупо, с достоинством кланяется.

Губы вздрагивают в улыбке, когда я бросаю еще один взгляд на моего бережца.

— Надеюсь, ты и дальше будешь так же прям, — бросаю я и огибаю колдуна, нарочито не удостаивая его лишним взглядом, напоминаю себе, что должна держаться как хозяйка.

Добрыня бесшумно ступает следом. Он держится ровно в полушаге позади, за моим правым плечом. И я ловлю себя на мысли, что впервые за долгое время чувствую себя в безопасности. Когда я была совсем маленькой, меня пугали тем, что ждет за воротами детинца, а когда выросла — узнала, что на девиц нападают чудовища. И вот сейчас его тяжелое, незримое присутствие поразительным образом успокаивает. На краткий, малодушный миг мне хочется, чтобы он стоял за моей спиной вечно.

Но стоит мне войти в малую палату, как все меняется.

Первым я вижу потрясенный взгляд Радогоста. Старый волхв всплескивает руками, и до меня долетает его сдавленный крик:

— Так это правда! Настасья, ты взяла ближним бережцем человека, который нанес оскорбление твоему отцу?!

Тысяцкий Путята и Ратмир тут же напрягаются, их руки инстинктивно ложатся на пояса. А я вспоминаю недавнее обещание Добрыни «проучить Мстислава» — да, оно звучало сладко, но сейчас я готова отвесить себе мысленную затрещину. Вместо того чтобы выпытывать про шрамы от колодок (о которых я все равно ничего толком не узнала), я должна была спросить про отца! Чем этот бродяга вывел из себя Микулу, который зря людей не карал?

— Это мое решение, — чеканю я так ровно, как только могу.

— Это решение наносит оскорбление Светлояру! — не унимается волхв.

— Слышал ли ты, Радогост, — неожиданно, без тени волнения берет слово Добрыня. — О чем именно я толковал тогда с князем?

Волхв давится новой фразой.

— Тогда и знать не можешь, было ли то оскорблением, — припечатывает бережец. — А княгиню светлоярскую я спас, когда другие не сумели. Тому есть свидетели. Значит, и сейчас за ее плечом постоять сумею.

Все как по команде смотрят на Ратмира. Тот неловко поправляет пояс здоровой рукой и шумно выдыхает, не смея перечить.

— Если надобно, я докажу делом прямо сейчас, — обманчиво мягко добавляет Добрыня.

— Довольно! — рявкает Путята, ударив ладонью по столу. — Слишком много слов для того, кто должен лишь мечом махать.

Все трое одаривают меня тяжелыми, недовольными взглядами. Затем Путята указывает на расстеленный пергамент.

— Вот духовная грамота твоего батюшки, княгиня.

— Если, конечно, хочешь, чтобы этот ушкуйник все слышал, — презрительно кривится Радогост.

Я бросаю взгляд на Добрыню. Завтра мне говорить с вышгородцами. Плечи колдуна гордо расправлены, а ничего не выражающий, холодный взгляд устремлен прямо перед собой. Интересно, он так же смотрелся у позорного столба?

Глубоко вдыхаю и принимаю решение. Если я хочу, чтобы мой бережец раздавил Мстислава, он должен знать все.

— Он останется, — говорю я непререкаемым тоном.

— Узнать бы только, кто выболтал все Мстиславу? — тяжело вздыхает Ратмир, глядя на пергамент. — Писец?

Мужчины невесело переглядываются.

— Все на словах любят Светлояр, — Путята мрачно растирает лоб костяшками пальцев. — А как вышгородским серебром перед носом потрясут...

— Ох, сложная нужна ворожба, чтоб предателя сыскать, — сокрушается Радогост. — Я пробовал, да всё как в тумане...

Они бы еще долго спорили, перебирая имена челяди, если бы не ровный голос Добрыни:

— Вы не отыщете предателя с серебром. За вами чужой волшбой следят.

— Откуда тебе знать? — бледнеет Ратмир.

Добрыня же, даже не глянув на них, берет со стола тяжелую солонку, которую Радогост оставил здесь в качестве оберега. Он бесшумно подходит к стене, выходящей на гульбище, и под общее ошеломленное молчание высыпает соль тонкой дорожкой прямо на половицы.

— Что ты творишь?.. — только и выдыхает старый волхв.

А я почему-то ни на миг не сомневаюсь в действиях своего бережца. И правда: едва коснувшись дерева, белая соль с тихим шипением темнеет и на глазах сворачивается в твердые комки, словно преграждая путь невидимой гнилой влаге.

Добрыня невозмутимо отряхивает ладони и поворачивается к онемевшему Радогосту.

— Вот теперь, — произносит он с легкой, издевательской усмешкой, — из лишних ушей здесь только мои.

Он переводит взгляд на потемневшую соль.

— Эту же волшбу я почуял в Мертвой Пади. Не удивлюсь, если щенок вышгородский окажется замешан.

Я гляжу на своего защитника. Он может быть невыносимым, резким и пугающим, но его совершенно невозможно не слушать. Глядя на эту свернувшуюся колдовством соль, я вдруг отчетливо понимаю: этот человек способен раздавить Мстислава. И за одно только это я уже готова простить ему многое.

Но ближние мои люди совсем не так рады обнаруженной прорехе.

— Кто сказал, что ты не сам подстроил это? — шипит Радогост, но по глазам видно, что сомневается. — Чтоб заполучить наше доверие? Не сообщника ли покрываешь?