Колдун для княгини

Глава 6. Бережец

Прогулка в посад была всего лишь предлогом. Добрыня уходит всё глубже в хитросплетение узких улочек Нижних Рядов, где селится рабочий люд, пока наконец не находит достаточно безлюдное место.

Город тем временем гудит и ликует. Возвращение связи с Землей пьянит местных куда сильнее, чем пугает весть о пропаже прошлого правителя. Пока Добрыня шел мимо корчм, его пару раз едва не окатили талой водой на счастье и чуть не всучили ковш с медом — людей не отпугнул даже его мрачный, запачканный вид. Он лишь глубже закутался в рваный плащ, уходя от поющего и смеющегося люда. Дороги в посаде на глазах менялись — вязкая весенняя грязь подсыхала прямо под ногами, становясь упругой твердью, совсем как тогда, когда Настасья выехала на тракт.

Добрыня задирает голову и смотрит на крыши. Дерн на них зеленеет прямо на глазах, пробиваются крошечные пятна первоцветов. В Красном Яре вдруг становится ощутимо теплее, чем за стенами, где еще лежит стылый снег. Воздух полнится пряным запахом влажной земли, и со всех сторон заливаются птицы. На краткий миг его сердце сбивается с ритма. Здесь хорошо. Бездомный, битый жизнью бродяга вдруг с пугающей ясностью осознает, что ему здесь нравится.

Он зло скалится, заставляя себя опустить взгляд. Добрыня смотрит на чавкающий чернозем, проступающий меж дубовых гатей, и кривится. У него когда-то был лишь один дом, и он твердо пообещал себе больше ни к чему не привязываться.

Тяжелую, неуклюжую поступь Ставра он заметил уже давно. Гридень топает так, что слышно за сто шагов. Добрыня скрывается в глухом, сыром тупике меж двух амбаров и сливается с тенью. Когда Ставр суется в переулок, озираясь по сторонам, Добрыня бьет.

Он делает бесшумный, хищный рывок из слепой зоны. Жесткий удар под колено заставляет Ставра потерять равновесие, а стальная хватка на вороте не дает упасть. Добрыня с силой впечатывает гридня спиной в бревенчатую стену — так, что из груди парня со свистом вылетает дух, а затылок глухо стукается о дерево. В ту же секунду лезвие тяжелого ножа ложится Ставру прямо на кадык, а колено Добрыни намертво пригвождает его к срубу.

Ставр судорожно хватает ртом воздух, с ужасом скашивая глаза на сталь у своего горла.

— Зачем по моему следу шел? — тихо шипит Добрыня.

Пойманный гридень тяжело сглатывает.

— Не гневайся... — выдавливает он, явно не понимая, как обращаться к тому, кого еще утром считал дорожным татем. — Княжна приказала…

— Княжна? — Добрыня чуть ослабляет нажим.

При одном упоминании Настасьи где-то под ребрами шевелится то самое, пугающее чувство, сродни тому, что он чувствовал, глядя на цветущие светлоярские крыши. То, что хочется вытравить из себя, выжечь каленым железом, задвинуть подальше.

— И чего же она от меня хотела? — слова срываются с губ быстрее, чем он успевает их проглотить.

Ставр, чуть отдышавшись, вдруг расплывается в нелепой, широкой улыбке, словно позабыв о ноже у горла:

— Знать, как в баньку сходишь, колдун. Подсобить, может? Тебе дорогу до Малуши-то показать?

Добрыня морщится, словно залпом опрокинул в себя крынку скисшего молока. Его до дрожи бесят светлоярцы. Они кажутся ему нелепой насмешкой над реальной, жестокой жизнью, что кипит за границами их заговоренного княжества. Слишком уж они добрые, гостеприимные и бесхитростные — аж блевать тянет. Он с отвращением оттстраняется.

— Плохой ты ей бережец, — выплевывает Добрыня.

— А? — Ставр непонимающе моргает, растирая шею. Добрыня вновь подается вперед. В нем просыпается скрытая глубоко под кожей звериная сущность — хищник, привыкший рвать глотки при малейшем признаке чужой слабости. Он чуть приподнимает верхнюю губу, обнажая ровный ряд белых зубов. Что бы стало с этим увальнем, не живи он под защитой Светлояра?

— Скажи, спас я княжну или нет? — чеканит Добрыня, вновь поигрывая ножом. — Говори, иначе сегодня же лишишься живота.

Глаза Ставра расширяются.

— Спас! — поспешно выдыхает он.

Добрыня усмехается. Он разворачивается и презрительно сплевывает прямо в весеннюю грязь под ноги гридню.

— Передай княжне, что надо мной больше не властна ее клятва.

С этими словами он закидывает мешок на плечо и тяжелым шагом направляется обратно к торгу. Пора и честь знать. Добрыня не собирается жить в этой сказке, потому что на собственной шкуре выучил: любые сказки однажды заканчиваются.

Добрыня шагает по гатям с твердой уверенностью, что еще до заката покинет Красный Яр. Сорвав сухую былинку, он бездумно зажимает ее в зубах. Странное, тянущее чувство скребется под ребрами: он снова выкрутился, осадил княжеского пса, избавился от клятвы, но победа кажется слишком пресной.

И куда подевался тот бешеный жар, с которым он бросился в гибельную топь выручать эту гордячку? Тот запал, с которым он вызвался тащить ее на своих плечах до самого тракта, рыча на остолбеневших дружинников? А она в ответ обошлась с ним, словно с порченым псом. Добрыня зло сплевывает себе под ноги. Пустое! Станет он слушать оговоры девчонки, которая настоящей жизни за своим детинцем толком не видела!

И тут из-за поворота вырастает крепкий почерневший сруб — то самое подворье вдовы Малуши. На миг в нем просыпается ленивый интерес: и чего там такого особенного, раз все княжеские гридни слюни пускают? Добрыня хмыкает, подкидывая на ладони тяжелый серебряный слиток. Целая гривна. На эти деньги можно взять справного степного коня, добрую кольчугу двойного плетения или заморский клинок из дамасской стали — куда более толковое вложение для воина, чем бабьи ласки.

Он уже собирается пройти мимо, как вдруг чуткий слух улавливает слишком знакомый шорох за спиной — чавканье грязи и лязг ножен. Добрыня скашивает глаза и замечает неуклюжую тень, метнувшуюся в щель между амбарами. Ставр! Оклемался, значит. И поплелся следом, когда осознал, как его наградит княжна за недавние слова.

Добрыня медленно поворачивается к подворью. В груди разгорается злое, мстительное веселье. Бить гридню морду во второй раз нет никакой охоты — парень он в самом деле неплохой. К тому же, помыться после Мертвой Пади, где он с ног до головы измазался в болотной тине и черной крови мертвецов, действительно не помешает.

Он толкает тяжелую калитку и входит во двор. Две румяные девки с ведрами при виде него испуганно шарахаются в сторону, расплескав воду. Добрыня останавливается. Неужели он и впрямь так страшен? Может, потому княжна и просила его приодеться, чтобы не позорил ее перед людьми? Эта непрошеная мысль проносится почти незамеченной.

На крыльцо выплывает сама Малуша — дородная, статная баба, в самом деле чертовски хорошая собой, но с жестким, хватким взглядом. Хозяйка подворья упирает руки в крутые бока и с брезгливым вызовом бросает:

— Чего забыл-то тут, тать лесной?

Вместо ответа Добрыня достает княжескую гривну и с небрежным стуком швыряет тяжелое серебро прямо Малуше под ноги.

— Вот, — громко, чтобы точно услышали в переулке, говорит он. — Пришел проверить, так ли ты хороша, как сказывают.

Где-то за забором отчетливо крякает от изумления Ставр.

Добрыня мысленно клянет себя за этот глупый, показушный жест, но не может отрицать: за годы скитаний его душа дьявольски истосковалась по теплу, сытости и ласковой женской руке. Хотя бы один раз он может позволить себе немного слабости и сбросить шкуру бродяги.

Увидев серебро, Малуша мгновенно меняется в лице. Она проворно подхватывает слиток, передает его подскочившей девке и всплескивает руками, расплываясь в медовой улыбке.

— Ах ты, сокол мой ясный! Сейчас всё справим! Да так, что не забудешь меня еще много ночей!

Девки-банщицы, позабыв про страх, тут же вьются вокруг него, наперебой предлагая холодного меда, парного молока да пышного хлеба. Пусть Ставр смотрит. Ему будет, что в красках доложить своей юной княгине, и уж это без сомнения заставит ее раз и навсегда перестать посылать за Добрыней своих псов.

В парной жарко натоплено, густо пахнет распаренным березовым листом и душистыми травами. Девицы бесстыдно скидывают сарафаны, явно собираясь сполна отработать щедрое серебро. Добрыня тяжело опускается на полок и прикрывает глаза. Одно дело — дать измученному телу долгожданный отдых и тепло, и совсем другое — устроить посадский блуд.

Он откидывается назад, отдаваясь в умелые, сильные руки Малуши. Вдова и вправду хороша, а мелькающие в клубах пара обнаженные девичьи тела волей-неволей распаляют воображение — как-никак, он живой, полный сил мужчина.

Добрыня крепче зажмуривается, до боли прикусывает губу и воскрешает в памяти то, что всегда безотказно усмиряет плоть.

Малуша как раз проходится скользящими пальцами по глубоким, застарелым рубцам на его спине.

— Кто же тебя так, соколик? — ахает она.

Со свистом рассекает воздух плеть.

Вместо бревенчатой стены мыльни он видит перед собой лишь врытый в землю грязный столб и оплетающие его ржавые цепи. Он падает от каждого удара, разрывающего кожу, но упрямо, хрипя, поднимается, выпрямляя спину.

Брызги его собственной крови красят выжженную солнцем землю. Где-то совсем рядом тревожно ржут кони, горячий степной ветер клонит к земле седой ковыль. И речь… гортанная, чужая, тошнотворная речь.

— Откажись от родины и веры, князь. Откажись — и будешь среди наших лучших воинов сражаться…

Наваждение обрывается, когда руки Малуши скользят по его шее, случайно задевая тонкий кожаный шнурок, на котором висит потертый нательный крест. Вдова с любопытством тянет его вверх.

Добрыня перехватывает ее запястье так стремительно и жестко, словно поймал базарного татя за руку.

— Что ты так холоден-то, господин? — вырывается у Малуши.

И по ее расширившимся глазам видно, что сорвалось это от испуга. Наверное, его серые волчьи глаза сейчас блеснули так страшно, что она всерьез испугалась за свою жизнь. Никому еще в этой жизни не удавалось снять с него крест.

Чтобы не объяснять, Добрыня притягивает Малушу к себе и дает ей то, чего она хотела: жарко целует в губы.

Давно забытый, обжигающий вкус женских ласк мгновенно будоражит кровь. Он вспыхивает, как сухой валежник от искры, причем сам не может разобрать — от злых ли воспоминаний, от случайной ли оговорки испуганной бабы или от откровенной близости горячего нагого тела.

Малуша только рада. Под коркой дорожной грязи обнаружился статный, красивый мужчина, о чем она уже не раз жарко шепнула ему на ухо.

Он снова прикрывает глаза, и перед внутренним взором непрошеной, яркой вспышкой является Настасья.

Когда Добрыня встретил ее впервые, девчонка была похожа на откормленную овечку, ведомую на заклание к Змею: густые нелепые кудряшки, пухлые детские щеки, огромные испуганные глаза. Она не вызывала тогда ничего, кроме сочувствия.

Теперь это красивая, властная молодая женщина. Смешные кудри легли тяжелыми, блестящими волнами, а полнота ушла куда надо — в крутые бедра и высокую, гордую грудь.

Он судорожно сглатывает, представляя, как сжал бы сейчас в ладонях податливое, горячее тело княжны. И тут же мысленно кроет себя последними словами. Всего лишь заносчивая девчонка! Неправильно о ней мечтать лишь оттого, что глаза у нее — как вешняя листва, что пахнет она свежими ландышами и что смех у нее такой чистый и звонкий, что на него отзывается что-то давно выжженное, запрятанное глубоко внутри.

Неправильно, что до одури хочется ее коснуться.

Но только не грязными руками раба, который сражался в Степи, словно цепной пес. Раба, который пал в своей последней, нечестной битве.

Добрыня до скрипа стискивает зубы. Единственную битву он проиграл. Зато остальные сдавать не намерен.

Малуша призывно выгибается в его руках, притираясь горячим бедром.

— Бери, не томи, соколик… — жарко шепчет вдова ему на ухо, изнемогая от нетерпения.

Тогда Добрыня опрокидывает ее спиной на широкую полку. Но вместо того, чтобы взять свое, пускает в ход лишь руки — не привык он отказывать тем, кто хорошо для него старался, добрым был.

Когда Малуша наконец удовлетворенно выдыхает, откидываясь на влажные доски, по ее затуманенным глазам видно: гость оказался хорош. И в этот миг Добрыня чувствует то, чего, как ему казалось, не испытает больше никогда — забытую, почти звериную мужскую гордость. Осознание того, что он еще способен заставить стонать не только врага на поле боя, но и женщину в своих руках.

Вдова тяжело дышит, но затем медленно поднимается и придвигается к нему вплотную.

— А сам-то? — лукаво и хрипло спрашивает она, скользя жадным взглядом по его телу. — Вижу ведь, что хочешь.

Он хмурится и отводит глаза.

— Бабе, что ль, какой обещался? — фыркает она.

— Себе, — резче должного отрубает Добрыня. — Обещал, что не родит от меня больше ни одна.

Малуша понимающе усмехается, ничуть не обидевшись.

— Ну ладно. Будь по-твоему, соколик.

Она плавно наклоняется к нему, и на этот раз у Добрыни нет ни сил, ни желания ее отталкивать. Виновата ли в том Настасья, разом разозлившая и до одури раззадорившая его кровь, или просто он слишком долго скитался одиночестве. Хватит с него вечного поста.

Он позволяет себе расслабиться, полностью отдаваясь густому пару и ласкам чужого горячего тела. Позволяет себе вспомнить, что человеческие прикосновения могут не только нести боль, но и дарить ослепительное наслаждение. После долгих лет внутреннего холода это ощущается так же остро, как спасительное тепло раскаленной печи после лютого мороза.

Задыхаясь от нахлынувших ощущений, он вдруг с пугающей ясностью осознает, насколько же сильно изголодался. Он так охоч до женских ласк, до простого человеческого тепла, что, окажись сейчас на месте вдовы Настасья, он бы напугал княжну своей необузданной, первобытной жаждой. И она вовек бы больше в его сторону не посмотрела. Но в мыльне девки бывалые. Им, похоже, только в радость баловать щедрого, яростного бродягу, возвращая его своими губами и руками к жизни.

К исходу мытья Малуша тяжело выдыхает, утирая пот со лба.

— Ну и загонял ты нас, — с усмешкой говорит она, а глаза блестят, как у девки-молодухи. — Давно на моем подворье не было такого голодного зверя. Иди же почивай. Приготовлю тебе лучшую горницу.

— Не надо, — глухо бросает Добрыня, тяжело поднимаясь с полка. Спустил себя с цепи на малую малость — и будет. — Ехать пора.

— Э, нет, — Малуша цепко хватает его за горячий локоть. — Я такого мужика в ночь на распутицу не пущу.

Глаза ее хитро блестят — верно, вызнать хочет, откуда у грязного татя столько серебра. Чует вдова выгоду.

— Почивать у меня будешь, как князь! — заявляет она.

Это слово прошивает его насквозь, как удар копья. Князь… А хотел бы он снова им стать? Девки, пользуясь его замешательством, со звонким смехом легонько толкают его в спину, выводя в сени. И Добрыня вдруг ловит себя на странной, пугающей мысли: ему хочется остаться. Остаться там, где ему рады.

Когда его ведут через общую залу корчмы, он хмурится:

— Снаряди мне коня, да… — вновь командует он, но вдова по-свойски бьет его по плечу.

— И слушать не желаю! У тебя серебром на седьмицу вперед постой оплачен! За это время девки из тебя писаного красавца сделают!

Добрыня прикрывает веки. Вот ведь угораздило! Но он начинает понимать, за что княжеские гридни так ценят вдову — она не только горяча да умела, но при этом по-своему щедра и честна.

— А сам-то откуда взялся? — щебечут идущие следом девки.

И тут за соседним столом гудят подвыпившие мужики, и до слуха Добрыни долетает:

— Сказывают, Мстислав-то Вышгородский больной с охоты вернулся давеча. Так и отлеживается в княжьем тереме.

— Да я ж его намедни видал! — отзывается другой бас. — Все правое плечо в кровавых тряпках перемотано! Главное, чтоб не обвинил теперь его батюшка Светлояр в том, что сынок-то их — плохой охотник!

Мужики дружно и злобно гогочут.

— Да пускай обратно выродка этого забирают!

Корчма согласно гудит, а Добрыня замирает, словно налетев на невидимую стену. Так вот, значит, как. Вот кто, в Мертвой Пади, посмел назваться спасителем! На лице Добрыни сам собой проступает страшный, хищный оскал. Придушил бы вышгородского щенка голыми руками, да только кто ж поверит слову бродяги?

Пальцы рефлекторно сжимаются в кулаки. Добрыня знает всех настоящих богатырей Руси. Более того — он сам один из них. И чтобы какой-то изнеженный столичный выродок марал это имя?..

— Ты чего опять окоченел? — голос Малуши вырывает его из мыслей. Они уже стоят на верхнем ярусе, у дверей чистой горницы.

Добрыня переступает порог и жадно втягивает ноздрями воздух. Здесь густо пахнет сушеной полынью и свежим льном. Ложе — поистине княжеское, лучшее из тех, на которых ему доводилось спать за последние годы. Кровать застелена отбеленными простынями, поверх наброшены пушистые меха.

— Свою отдаю, — жарко шепчет Малуша ему на ухо, ласково отводя со лба влажную прядь.

И Добрыня был бы лжецом, если бы сказал, что это ему неприятно. Каково это — снова чувствовать себя человеком, о котором заботятся? Он делает несколько неуверенных шагов в горницу.

— Эй, девки! — звонко командует вдова в приоткрытую дверь. — Мяса, пирогов сюда несите! Да не забудьте меду хмельного!

Они остаются вдвоем. Добрыня медленно садится на край кровати, прикрывает глаза и тяжело откидывается спиной на шкуры.

— А я ведь в бане смекнула, что непростой ты, — Малуша садится рядом, берет костяной гребень и принимается плавно расчесывать его волосы. — Взгляд у тебя волчий, стать, манера держаться... Сказывай, что за человек будешь?

Он криво усмехается, не открывая глаз:

— Не много ли с тебя?

Малуша качает головой и смотрит на него со спокойной, понимающей улыбкой.

— Так я готова услужить человеку знатному, — она ловит его взгляд. — За так.

Добрыня молчит. Он вспоминает израненного Мстислава и наконец решается.

— Снеси тогда мне лучшей одежды, что только сможешь купить за мое серебро на торгу.

Малуша смотрит на него с полуулыбкой и блеском в глазах, чуть склонив голову набок. Он замечает довольный блеск в ее глазах: не ошиблась-таки вдова, распознав под грязью человека непростого.

— Ближний я княжны Настасьи бережец, — ровно произносит Добрыня, вновь смежая веки.

Глава 7. Наследница

Едва боярам доносят, что в мыльне я пришла в себя, они требуют немедля провести настолование. Марфа ругается на них через дверь так, что у меня щеки пунцовыми становятся, но я понимаю: тысяцкий Путята прав. Светлояр должен выставить вышгородцев вон, раз обрел княгиню, связанную с Матерью Сырой Землей нерушимой клятвой. Чем быстрее я покажу великому князю Берендею, что мой удел — не его вотчина, тем спокойнее будет спать Светлояр.

Поэтому я соглашаюсь. Сразу после мыльни сенные девки торопливо рядят меня в княжеские одежды. В ход идет тяжелое, расшитое золотом и скатным жемчугом летное платье, заготовленное еще пару лет назад для моей несостоявшейся свадьбы. На плечи ложатся давящие бармы и багряное корзно, а голову венчает княжеская шапка.

Я стою перед Марфой ни жива ни мертва, придавленная тяжестью этого убора. Я еще не успела до конца осознать смерть отца, а мне уже предстоит принимать клятву на крови от его дружины. Нянька делает ко мне шаг, чтобы поправить очелье, но тут двери в горницу со скрипом отворяются. На пороге мнется помятый Ставр.

— Княжна! — он виновато склоняет голову.

Девки тут же шикают на него, гоня прочь из женских покоев, но я обрываю их властным жестом. Я жажду знать, что замыслил колдун. И тут же, обведя взглядом притихших служанок, вспыхиваю от стыда за свое неуместное любопытство. Мне власть над Светлояром принимать, а я о бродяге думаю…

Но Ставр уже начинает говорить — торопливо, сбиваясь. И несет он совсем не то, что я хотела бы услышать. Добрыня погулял на славу.