Колдун для княгини
- -
- 100%
- +
— Я не промышляю черным колдовством, — щеки Добрыни бледнеют, когда он говорит это.
— Княгиня, если он оскорбит такими словами Мстислава Вышгородского, тебе ответ держать придется, — предупреждающе говорит Путята.
— Бережец нужен княгине для охраны. Советчиков у неё и без тебя достаточно, — басит Ратмир.
Я жду что колдун взорвестся, но он вместо этого опускает подбородок и отступает на шаг, но я почему-то уверена, что он еще не сказал последнего слова. Во мне просыпается жгучий интерес: чем же этот гордец ответит?
Но Добрыня спокойно стоит за моей спиной всё то время, пока Ратмир зачитывает последние слова отца. И он разительно отличается от Ставра. Тот вечно переглядывался с сенными девками или, скучая, ковырял пояс.
Колдун же — само сосредоточение, и я невольно думаю о том, как хорошо он будет смотреться за моим плечом, когда мы посмотрим в глаза Мстиславу.
Пока Ратмир не произносит ничего нового. Условие батюшки неизменно: светлоярским князем станет лишь тот, кто убьет Змея, и неважно, какого роду-племени будет этот человек. Я тяжело вздыхаю. Интересно, отдал бы Микула меня, например, за бродягу? И тут же вздрагиваю, вспомнив, что как раз один такой стоит сейчас за моим плечом.
В этот миг Радогост протягивает мне еще один пергамент.
— Это должна прочитать ты сама, — говорит он. — Здесь… тайна рода.
После этого мои ближние люди скупо кланяются и выходят вон.
Я остаюсь с пергаментом в руке. Добрыня молча кланяется тоже и спрашивает:
— Нужен я еще тебе? — и я не могу не признать, что смирным он смотрится едва ли не лучше, чем скалящим клыки.
Это вызывает у меня неожиданное восхищение. Уверена, мой тысяцкий, воевода и волхв сочли бы что я должна выставить опасного наглеца. Мы встречаемся взглядами, и я неожиданно понимаю: хочу вознаградить его за то, как он держался и выглядел сегодня.
— Сделай так, чтобы никто батюшкиных слов не услышал, — распоряжаюсь я и с интересом слежу за ним.
Княжеское доверие — вещь, которую не каждому дано заслужить.
Добрыня молча подносит мне тяжелый кованый подсвечник, ставит его около аналоя, на который я бережно кладу грамоту, а сам отходит в дальний угол, к печи. Там он садится на лавку, вынимает из кожаной калиты небольшой оселок и начинает править клинок, который наверняка затупился за время лежки в княжеской казне.
Убедившись, что монотонный лязг стали заглушит мой голос для тех, кто, возможно, затаился в сенях, я набираю воздуха в грудь и приступаю к чтению. Слова написаны ровным плотным уставом без единого пробела, поэтому мне приходится проговаривать текст вслух, чтобы уловить, где кончается одно слово и начинается другое.
Отец не знал грамоты и за долгие годы так ей и не выучился. Он до последнего продолжал считать себя пахарем.
То ли дело я.
Слезы наворачиваются на глаза, когда я оживляю своим шепотом слова, записанные с его голоса:
«Ты должна знать, Настасья, какова была моя клятва Земле. Много вытерпела она от проклятого Змея. Много девок и парней унес супостат, много детей живыми сожрал, а сколько отравлял поля да луга. И вот тогда я поклялся, что положу ему конец. Я взял силу, что Земля давала, но проклятущий враг оказался хитер. Он спрятался от меня, ушел в глубокие норы и затаился там. Я завалил вход, отчаявшись найти гада. А потом болота эти, где жил Змей, стал очищать. И зацвела тут под моей рукой Земля. Так появился Светлояр.
Но об одном меня предупреждала Матушка — нельзя делиться своей силой, иначе враг учует слабость. Вернется сильнее прежнего. Не послушал я, когда встретил твою матушку. Ты родилась. И как дочь моя забрала себе часть. Послушай, Настасья, враг больше всего владеть этим хочет — если он получит себе мощь земную, то не будет ему ни в небе, ни на земле равных. Оттого он столько ждал. Оттого украл тебя. А я потому и велел Марье, что должна родить мне богатыря».
Я вскидываю голову, потому что знаю, что было дальше: умерли оба — и мой нерожденный брат, и матушка.
«Я не могу простить себе этого, Настасья. Должен был одной тебе радоваться».
Я сглатываю.
«Поэтому, дочь моя, я ушел искать Змея. И если не сдюжу, убьет он меня, то сила к тебе вернется целой. И ты уж тогда не оплошай. Не слушай сладкие речи. И мужа себе не бери, покуда не прикончит чудовище. Силу Земли Змей не должен получить».
Из ослабевших пальцев выскальзывает пергамент.
Так вот как всё было! Я столько лет терзалась, считая свое рождение ошибкой. Но истинной ошибкой Микулы оказалось то, что он не довел дело до конца! А расплачиваться теперь мне. Я должна найти какого-то богатыря, который обуздает чудовище, хотя с ним в свое время не справилась даже полная мощь Земли!
— Проклятие, — цежу я.
Добрыня тут же поднимает голову, откладывает оселок и с щелчком вгоняет клинок обратно в ножны.
— Княгиня? — он поднимается.
— Проводи меня до покоев! — бросаю я бережцу. — Да сделай так, чтобы никто по дороге и слова мне сказать не посмел!
Он кивает. Распахивает передо мной двери, и дальше я иду по гульбищам и темным лестницам, словно в горячке. Всё смешивается перед глазами. Как отец мог взять и оставить всё на меня: Змея, Светлояр, клятву?!
Я останавливаюсь перед бывшей горницей Ставра. Следующая дверь, тяжелая и окованная железом — моя. Именно сейчас я понимаю, что не хочу видеть Добрыню рядом с собой этим вечером.
— Твоя служба на сегодня окончена, — собрав остатки воли, я вскидываю подбородок, чтобы посмотреть бережцу в глаза. — Ступай к себе, поешь и выспись.
С этими словами я разворачиваюсь и шагаю в свои покои. Последней промелькивает злая, горькая мысль: зачем я только послала к нему лучших постельниц, что сыскались в тереме? Но менять что-либо уже поздно.
Глава 8. Черное колдовство
Едва тяжелая дверь за княгиней затворяется, Добрыня с хрустом разминает затекшие шею и плечи. Давно он не стоял с такой прямой спиной. Рядом с Настасьей, на глазах у ее волчьей стаи, в нем вдруг шевельнулось то, что он считал давно и надежно похороненным. Нечто сродни былой княжеской гордости — и он тут же получил сполна.
Добрыня усмехается. Дурак. Полез куда не следовало вместо того чтобы просто тихо делать дело, за которым он тут оказался.
Какое-то время он просто стоит в полумраке гульбища, глядя на темное железо, которым окованы ее двери. Глупо врать себе: ему приятно осознавать, что сейчас лишь он стоит между княгиней и остальным миром. Шагни в этот миг в сени враг — он бы не раздумывая пустил в ход сталь. Уж больно хороша и отчаянна эта девчонка в роли юной хозяйки Светлояра. Дать такую в обиду было бы хуже позора.
Но причина, по которой он ввязался в эту игру, куда темнее. Мстислав, вышгородский выродок, наверняка пустил в ход черную волжбу, пытаясь через пролитую кровь выследить и удушить того, кто оставил ему рану. Ищет одолевшего его колдуна.
И вот тут-то Добрыню настигло то, от чего он бежал. Когда-то у него были свой город, отцовский меч и земля, на которой не требовалось прятать крест под рубахой. Потом он очнулся здесь — среди чужих богов, заговоров и силы, поселившейся в его собственных руках. Дар чуждый, грязный, противный всей его вере и природе. Он исходил сотни верст, ища способ выжечь, убить в себе это колдовство. Но все, кого он встречал на пути, твердили, что он глупец, отвергающий благословение богов.
И только Змей выслушал...
Добрыня дергает плечом, сбрасывая воспоминание. Он не лгал Настасье ни единым словом. Он доберется до этого вышгородского щенка и заставит его захлебнуться собственными заклятиями. Потому что пока Мстислав тянется к нему своей магией сквозь пространство, спавшая в Добрыне проклятая сила начинает отзываться и жечь его.
Тяжело выдохнув, он толкает от себя дверь своей новой горницы — и замирает на пороге.
Внутри жарко натоплено по-белому. Горят настоящие восковые свечи. А посреди комнаты застыли две рыжие красавицы, похожие друг на друга как отражения в воде. По их высоким скулам и стати бережец мгновенно читает породу: северянки. Девицы одеты в легкие, почти прозрачные льняные рубахи.
Одна из них покорно держит медный кувшин над лоханью, другая уже плавно опускается на колени, готовясь стянуть с него тяжелые сапоги.
— Приветствуем, господин, — мягко произносят сестры в один голос.
Добрыня медленно сглатывает. Княгине всё же удалось застать его врасплох. Вот несносная девка! Неужто и впрямь решила, что он будет предаваться разврату всю ночь?
— Кто будете? — спрашивает Добрыня резче, чем стоило бы.
Девицы не тушуются. На их лицах расцветают загадочные полуулыбки, способные растопить сердце любого мужчины, но Добрыня давно не считает себя обычным.
— Инга, — плавно отвечает одна.
— И Аста, — вторит ей другая, склоняя голову с идеальной, пугающей покорностью. — Нам велено во всем слушаться твоих приказов, витязь.
Добрыня прикрывает глаза, чувствуя, как внутри поднимается глухое раздражение. С чего Настасья взяла, что может вот так просто распоряжаться его желаниями? Но и срывать злость на невольниках тоже не дело.
— Согрейте постель, — бросает он, и, круто развернувшись, выходит обратно на темное гульбище.
Кровь кипит. Да что она себе позволяет?! Эти двое явно лучшие постельницы во всем детинце. Добрыня спешит вниз по лестницам, тяжело и гневно дыша. Какой-нибудь Ставр или Демьян не вылезал бы из их объятий до самого утра. Но прислать такое в услужение князю...
Добрыня замирает на полушаге.
Проклятье. В какой миг он снова позволил себе мыслить как оскорбленный князь?
Он делает глубокий вдох, и его тело само вспоминает нужное. Напряженные плечи опускаются. Тяжелый, чеканный шаг сменяется бесшумной, стелющейся поступью наймита. Он снова человек без рода, инструмент. Весь сегодняшний день и так стал сплошным попранием клятв: он ведь обещал себе, что больше никогда нигде не остановится надолго. Что не склонит голову перед чужими приказами. И уж тем более — что запретит себе служить...
Добрыня выходит на прохладный двор терема и с негромким шелестом вынимает меч из ножен. Единственный обет, который он не предал — не выпускать из рук оружия. И статус ближнего бережца позволяет ему именно это. Он сумел убедить Настасью, что будет сражаться за нее, и пока их общий враг — Мстислав, так оно и будет.
Он проходит на середину двора. Раскисшая почва должна была бы громко чавкать под ногами, но бывший князь, научившийся в плену убивать искусно, ступает слишком мягко — издалека его не расслышать.
Добрыня с размаху вонзает клинок в столб, туго обмотанный тряпками для упражнений княжеской стражи. Раздается глухой удар стали о дерево. Он делал это сотни раз, чтобы не слабела рука.
Но сейчас он здесь не ради упражнений.
Не прекращая мерно наносить удары, Добрыня вскидывает взгляд на окна гостевого крыла, где разместились вышгородцы. Это старое правило: сложнее всего вычислить того, кто стоит на виду. Добрыне жизненно важно узнать, где этот проклятый малец прячет своих настоящих колдунов. Ведь не зря ходит людская молва, что и сам Берендей, и дети его — «пустышки», выродившаяся кровь Велесовых чародеев.
Мелькает тень в окне. Если бы не Мстислав и его темная волшба, Добрыня никогда бы не позволил себе вновь обрести дом и стены.
Он с яростью вколачивает клинок в изрубленный столб.
Щенок безусловно поплатится за это.
В окнах гостевых палат, затянутых мутной слюдой, мечутся рваные тени. Опытный взгляд Добрыни безошибочно выхватывает длинный и тонкий силуэт — вышгородский княжич. Тот сидит неподвижно, а над ним суетится другая тень, поменьше. В какой-то момент музыка, доносящаяся из палат, становится громче. Добрыня кривит губы в жесткой усмешке: это чтобы заглушить княжеские стоны.
Колдовскую рану не так-то просто выжечь. Но если бы этот щенок не возжелал немедленно поквитаться, его лечцы наверняка уже управились бы.
В голову вдруг бьет неожиданная, злая мысль: а что тогда стало бы с Настасьей? От этой мысли струйка ледяного холода стекает по позвоночнику, пробираясь, кажется, на самое дно души.
Добрыня с яростью снова вгоняет клинок в изрубленный, обмотанный тряпьем тренировочный столб. Да какая ему разница?! Эта девчонка позволила себе распоряжаться его постелью, решать, чего и кого ему хотеть, приравняла его к обычным дворовым кобелям!
Но тут же по груди разливается предательское тепло. Он вспоминает, как Настасья приказала ему остаться. Как читала при нем последнюю отцовскую волю, доверилась до конца когда он сам себе не доверяет.
Она выбрала не тех, кто скалил клыки в совете. Она выбрала его.
От этого на миг становится нестерпимо жарко. Добрыня до побеления костяшек сжимает рукоять всаженного в дерево меча, со скрипом стискивая зубы. Ему нельзя думать о таком!
— Ни дома, ни семьи… — глухо шепчет наемник.
И в этот самый миг он замечает, как от дверей гостевого крыла отделяется юркая тень.
Добрыня мгновенно подбирается, словно гончий пес. Отбросив мысли, которые кажутся ему сейчас слишком опасными, он бесшумно скользит следом.
Тень жмется к бревенчатым стенам — слуга Мстислава явно хочет остаться незамеченным. И крадется он вовсе не к поварням, а к неприметной двери, ведущей в ледник, то и дело испуганно озираясь.
Добрыня идет по его следу мягко, по-кошачьи, потому что колдовская сила, надежно запертая в его собственных венах, вдруг начинает отзываться на то, что несет в руках этот человек. Бережец княгини физически чувствует, как впереди пульсирует тяжелая, густая черная волжба. Теперь он уверен: Мстислав отправил что-то чародеям, чтобы те извели обидчика.
Добрыня хищно скалится. Знать, крепко он щенка напугал.
Выждав, пока возня впереди стихнет, он аккуратно приоткрывает дверь и юркает в ледник. Смертельная опасность, смешанная с пьянящим охотничьим азартом, заполняет его до краев. Так ходить его научили в ханском плену: сливаться с чужими шагами и дышать лишь тогда, когда дышит жертва.
Он сразу замечает откинутую тяжелую ляду — крышку потайного люка. Добрыня склоняется над черным провалом, откуда тянет могильной сыростью и спертым земляным духом. Слуга пошел туда, освещая путь крошечным огоньком лучины. Добрыне же придется ступать во мраке на ощупь: зажечь свет — значит немедленно выдать себя.
Он шумно втягивает ноздрями стылый воздух и абсолютно бесшумно спрыгивает в земляную кишку тайника. Охотиться так охотиться.
Вены снова обжигает колдовским огнем. Он ощущает, как невидимая магическая нить, связавшая его с Мстиславом через пролитую кровь, натягивается всё туже. Но Добрыня, не колеблясь ни мгновения, шагает во тьму.
Впереди пыхтит и спотыкается слуга. По его рваному дыханию слышно, что парень смертельно боится и темноты, и того узелка, что прижимает к груди.
Земляной лаз оканчивается снаружи крепости, в густом плакучем ивняке у реки. Добрыня специально всё это время держал дистанцию, сливаясь с шумом шагов жертвы, чтобы не спугнуть.
Мальчишка выскакивает на берег и лихорадочно отвязывает лодку. И тогда ближний бережец позволяет себе выйти из тени. Он плавно, с тихим шелестом вынимает меч из ножен, позволяя лезвию холодно блеснуть в лунном свете, но не скидывает с головы глубокий капюшон плаща. Посланнику ни к чему знать, какое у него лицо.
Мальчишка взвизгивает, роняет узел и в панике начинает рубить привязь лодки ножом.
Добрыня легким, пугающе изящным для крупного мужчины прыжком оказывается в лодке и единым движением подхватывает с досок брошенный узелок.
— Кому и куда это тащил? — произносит он. — Говори как есть, и уйдешь отсюда на своих двоих.
Парень замирает. Несколько мгновений он смотрит на черную фигуру абсолютно остекленевшими, пустыми глазами. А затем резким, неестественным движением подносит свой же нож к собственному горлу и с силой давит на рукоять.
Алая кровь брызжет во все стороны, пачкая борта.
Добрыня бросается вперед, перехватывает его руку, но слишком поздно. Мальчишка с влажным бульканьем оседает прямо на него.
Грудь наемника тяжело вздымается. Запах свежей крови, чужое обмякшее тело на руках — всё это мгновенно, болезненно оживляет худшие воспоминания. Он помнит, как вот так же держал умирающих отроков, которые когда-то служили ему и так нелепо полегли в битве.
Добрыня заставляет себя судорожно выдохнуть, передергивает плечами и возвращается в реальность, бережно опуская мертвое тело на дно лодки.
Он чувствует это. Плотный, липкий морок, сводящий людей с ума — тот самый, что стоял в Мертвой Пади. Чародеи Мстислава чудовищно сильны, но Добрыню их волжба пока пронять не может — из-за той самой отравленной, чужой силы, что кипит сейчас в его собственных жилах.
Добрыня поднимается над трупом и скалится в лунную ночь.
— Будьте вы прокляты, — бросает он глухо, адресуя эти слова древним богам, наградившим его этой ношей.
После этого он подходит к телу юноши. Не обращая внимания на липкую кровь, Добрыня бережно скрещивает руки мертвеца на груди — правую поверх левой. Затем окунает ладонь в ледяную речную воду, смывает багровую грязь со лба мальчишки и большим пальцем чертит на его бледной коже невидимый крест. Короткая молитва за упокой души, погубленной бесовским мороком, слетает с его губ.
Исполнив этот краткий долг, Добрыня обнажает меч и несколькими сильными, размашистыми ударами прорубает тонкое дно лодки. Вода с жадным шипением рвется внутрь. Бережец упирается сапогом в борт и мощным толчком отправляет суденышко на стремнину.
— Покойся с миром, — глухо роняет он во тьму, глядя, как река поглощает свою жертву.
Проклятый узелок перекочевывает в кожаную калиту на поясе. Добрыня бросает взгляд на чернеющие вдали зубцы детинца. Пронести это за стены? Безумие. К утру чародеи Мстислава могут нащупать след, и тогда княжич первым обвинит нового бережца в наведении порчи. Эту дрянь нужно спрятать за пределами крепости, там, где вышгородцы искать не посмеют.
Решение приходит мгновенно.
— Скоро же ты воротился, — Малуша, вышедшая на глухое заднее крыльцо своего черного двора, тихонько охает и качает головой. В полумраке ее лицо становится по-настоящему серьезным. — Никак осерчала на тебя княгиня?
Добрыня делает беззвучный шаг вперед, в бледную полосу лунного света, позволяя женщине разглядеть темные, влажные пятна на своих рукавах.
Но взгляд Малуши тут же цепляется не за кровь, а за узелок, который тот уже достал из калиты.
— Хуже, — Добрыня тяжело вскидывает голову. — Мстислав ворожить в детинце пытается. Княгине от него добра не будет. Но я здесь человек пришлый, меня слушать не станут.
Малуша упирает руки в бока.
— Знаю я, что про тебя на посаде говорят, — она издает короткий, тихий смешок, чтобы не разбудить соседей. — По мне, так не колдун ты.
В темноте блестят ее проницательные глаза.
— Ты намного интереснее.
Добрыня едва заметно улыбается. Искренне. Впервые за весь этот бесконечный, безумный день.
— Хочешь княгине услужить? — он протягивает ей сверток. — Она не забудет. И я не забуду.
Малуша с сомнением смотрит на узелок, словно чуя исходящую от него опасность. Она задумчиво покачивает головой, но затем быстро, цепко сгребает страшную ношу с широкой ладони воина.
— Сдается мне, дело это гиблое, — ее глаза снова озорно вспыхивают. — Но… верю я тебе, соколик.
— Отнеси старухе Велине, о которой ты рассказывала., — негромко бросает Добрыня, Малуша сама хвасталась, что знает в посаде всех — от повитух до старых ведуний, который княжеские волхвы предпочитали не замечать. — Пересыпь солью. И никому кроме ведуньи не показывай.
Малуша оборачивается и, несмотря на весь ужас ночного визита, лукаво подмигивает бережцу.
— А ты заходи еще, витязь, — мягко произносит она на прощание, скрываясь в темноте подклета. — Поговорим.
Путь обратно лежит через стылую грязь и слякоть — в обход запертых ворот посада иначе не попасть, только по кромке берега. Когда Добрыня возвращается в детинец, он с ног до головы перемазан глиной и несет на себе тяжелый, гнилостный дух речной тины. Он достаточно опытен, чтобы тенью проскользнуть мимо ночной стражи, но вот насквозь промокшую одежду так просто не спрячешь.
Поэтому бережцу приходится сбросить тяжелые, хлюпающие сапоги еще в сенях, чтобы не оставить грязных следов на чистых половицах гульбища, и бесшумно шагнуть в свою горницу.
Он легонько толкает створку, ожидая увидеть двух спящих рабынь. Но слух у княжеских постельниц, натасканных улавливать каждое движение господина, не уступает его собственному. Инга и Аста тут же вскакивают с ложа. Девицы раздеты догола — приказ Настасьи «согреть постель» они поняли буквально.
Добрыня замирает на пороге и тяжело выдыхает. Холод пробрал до самых костей, тело бьет крупная, неконтролируемая дрожь, а зуб на зуб не попадает. Какие тут, к черту, постельные утехи? И хотя он вполне способен оценить красоту девушек — тут княгиня расстаралась от души, — эта мысль вызывает лишь раздражение.
Это распаляет в нем злую решимость показать Настасье, что он не так прост, как ей кажется.
— Рубахи наденьте, — сурово, сквозь стучащие зубы, бросает Добрыня.
Только убедившись, что рабыни торопливо потянулись за льняным тряпьем, он начинает стягивать с себя тяжелые, прилипшие к коже ледяные вещи. А то еще решат, что он прямо сейчас на них броситься готов.
Инга и Аста смотрят на Добрыню с недоумением, граничащим с испугом.
— Не любы мы тебе, господин? — робко подает голос первая.
Но Добрыня так вымотан, что ему трудно даже шевелить языком.
— Ужин, — добавляет вторая, указывая на нетронутое блюдо с мясом на столе.
— Сами ешьте, — глухо отзывается Добрыня, сбрасывая на пол мокрые порты. — А потом в постель.
Девицы затравленно переглядываются. Бережец с шумом втягивает воздух, пытаясь унять колотящий его озноб.
— Греть простыни будете, как княгиня и приказала.
Он падает на ложе. Давно он не спал вот так, на мягком, как подобает князю. Густой мех шкур ласкает промерзшую кожу, и после ледяной воды напряженные, сведенные судорогой мышцы начинают мучительно расслабляться.
Добрыня утыкается лицом в подушку, вдыхая горьковатый запах сушеной полыни, и на мгновение теряет концентрацию. Перед внутренним взором вспыхивает лицо Настасьи — это всё дала ему она. Ее дом, ее тепло.
Кулаки инстинктивно сжимаются. Он вскидывает голову, борясь с желанием вскочить — уязвленная гордость кричит, что он не должен принимать от нее этот подарок.
— Болит, господин? — тихо спрашивает одна из близняшек, робко касаясь старого уродливого шрама на его плече. Добрыня еще не научился их различать.
Он резко оборачивается, издавая низкий, предостерегающий рык. Девчонки испуганно замирают, но не отстраняются.
— Нет, — отрезает он и, немного поразмыслив, снова бессильно падает на подушки, позволяя их горячим телам прижаться к его бокам. — Просто замерз. В воде ледяной плавал... Кому скажете об этом — не сносить мне головы.
Произнеся это, он мирно закрывает глаза.
Инга и Аста — рабыни. Наверняка еще ни один из хозяев не кормил их со своего стола, а лишь пользовался их юными телами, брал свое и выгонял. Добрыня же слишком устал, чтобы угрозами выбивать из девчонок верность, да и не хочет он этого делать. В глубине души он словно боится доказать самому себе, что даже здесь, в Тридевятом царстве, люди стоят того чтобы к ним привязываться.
Пускай лучше предадут…
Ему снится луг у родного города. Высокие травы, тянущиеся к земле. Ее смех. Он все никак не может восстановить в памяти ее лицо — всё затянуто дымкой после того, что с ней стало. Помнит только волосы, легкие как пух, светлые пряди, летевшие по ветру, когда она распускала их только для него. И этот густой, нагретый солнцем запах полудня.
Потом видение обрывается. Его сменяют разбитые пальцы, порванные сухожилия, липкая кровь. Его забивали до смерти после того брошенного хану оскорбления, когда он в последний раз заговорил с ней в плену. На миг ему показалось, что можно сбежать. Тогда хан дал своей знатной полонянке выбор: остаться с ним или разделить участь мужа и сгинуть в грязи.
Она выбрала золото.
А его бросили на последний потешный бой с переломанными костями. И там, задыхаясь в собственной крови под хохот степняков, он думал вовсе не о мести — он думал о том самом луге и запахе ее волос. О доме.
Он сам толком не понял, как очутился в мире, где никогда не знали ига. Просто в один миг распахнул глаза под чужим, но удивительно родным небом. Рядом пасся конь, в вышине кружил сокол, а сам он лежал в пыльном, заляпанном кровью рабском рубище.
Дверь со скрипом отворяется, и Добрыня в мгновение ока вскакивает с постели, выдергивая из-под подушки клинок. Вернув себе право носить оружие, он поклялся больше никогда не выпускать его из рук.