Наследница Крейддилэд

Няня порылась в коробке и вытащила толстые чулки из грубой шерсти. Это была отцовская запасная пара, которую он оставил на штопку, и сколько Корди не просила их сжечь, но Ольгерд только отшучивался и говорил, что они приносят ему удачу.

- Ты издеваешься? – скривилась Корди.

- Нечего строить из себя неженку, надевай их, живо. Я даже отсюда слышу, как стучат твои зубы.

- Ну, хорошо. Если ты так настаиваешь, - сдалась Корди, – но взамен…

Среди многочисленных историй Греты была одна, которую старушка вспоминала не так уж часто, а если и уступала просьбам, то быстро меняла тему. Стараясь не дышать, Корди натянула «счастливые» чулки и решила, что сегодня няня уж точно не отвертится.

- …взамен ты расскажешь мне о маме.

- Елена, - няня задумалась, подбирая слова, - была самой красивой женщиной, что я видела на своем веку. Слишком красивая для здешних мест. Как сейчас помню тот день, когда я впервые увидела ее. Эх, и зима тогда выдалась лютая….

- Няняяяя!

- Что? Ах, да. Не перебивай меня, я все по делу говорю, - нянюшка нахмурилась, но все же вернулась к рассказу. - Ты знаешь, наши женщины отрезают свои косы, когда теряют кого-то из близких. Так уж было заведено с первого дня. Это наш дар Четверым, подношение, чтобы они были милостивы ко всем, кто погиб в море или на чужбине, - старушка провела шершавой рукой по щеке, заправляя в чепец выбившуюся прядку седых волос. – Живем мы на отшибе, и к нам боги заглядывают редко, но мы народ гордый и ни перед кем лишний раз кланяться не собираемся.

Няня замолчала, отделяя в уме счастливые воспоминания от несчастных, и Корди воспользовалась паузой, чтобы подбросить в затухающий очаг несколько поленьев. Просоленное дерево занялось неярким синим пламенем, разгоняя резкие тени по углам, и без лишних слушателей в комнате стало намного уютнее.

- Да, так лучше, - кивнула ей Грета. – Ты хотела узнать про Елену, так слушай. Зима в тот год затянулась. В начале марта трещали морозы, вход в бухту замерз. Все запасы были на исходе, а лодки не могли выйти в море. У Софии-охотницы ребенок умер в колыбели, старый Януш отморозил себе ступни и помер через три дня. Твой отец с двумя братьями собрали в поселке все добро, что можно было продать, и отправились в долину за мукой и вяленым мясом. Через три дня вернулись. Вместо провизии на остатках соломы лежал Михель, твой дядя. Его голова была покрыта застывшей кровью, и Ульф, самый младший в семье, хоть и сам был чуть живой, волоком тащил сани с мертвым телом за собой, - у няни запершило в горле, и она долго кашляла. - Земля так промерзла, что ее ни одна лопата не брала, и ее пришлось киркой долбить и руками отгребать, но мы все же вырыли две могилы, одну – для Михеля, а вторую для твоего отца. Ульф не знал, что с ним случилось, метался в горячке, бредил, кричал о каком-то чудовище у Грозового озера, но еще через день Ольгерд вернулся. Я тогда первой заметила его из окна башни. Кинулась с криком, но пока спускалась и бежала к воротам, там уже собралась порядочная толпа. Никто не шевелился. За спиной Ольгерда стояла девушка. Красавица, каких мало, хоть и сразу было видно, что нездешняя. Волосы короткие, остриженные под мальчишку, черные, словно крыло ворона, а глаза синие-синие, ледяные.

Няня шумно отхлебнула из кружки остывший чай и поморщилась.

- Детка, повороши-ка еще угли, и если тебе не трудно, посмотри на полке за часами, не осталось ли в бутылке немного бальзама. Как-то у меня сегодня на сердце неспокойно, щемит, а тут ты еще со своими разговорами.

Корди с радостью выпорхнула из-под одеяла. Она знала начало этой истории, но обычно няня обходилась менее подробной версией, и Корди уже не была уверена, что хочет услышать ее окончание.

- Стоят они у ворот. Твоего отца ветром шатает, а никто и пошевелиться не может, на красавицу пялятся, - хрипло продолжала Грета. - Ну, осерчала я тогда. «Дурни, чего застыли, вам бы только могилы копать!» Все сразу очнулись, подхватили Ольгерда, загалдели, в дом понесли. Только я гляжу, спутница-то его не шелохнулась даже, как стояла столбом, так и стоит. «Что-то ты, девица, в дом не проходишь, мы гостям всегда рады». А она посмотрела на меня своими синими глазищами, клянусь, у меня сердце чуть в пятки не ушло, и спрашивает: «Гостям…можно…?». Голос у нее был странный. Видно, что речь дается ей с трудом. Чужестранка, думаю, что с нее возьмешь. «Ну, если с добром пришла, то можно», - отвечаю, а сама на ноги ее смотрю. Босая она пришла, понимаешь, а на ступнях ни единого пореза, ни ссадины какой. Впервые я тогда подумала «с добром ли», да сделанного не воротишь, - старушка еще раз хлебнула из кружки, в которой уже было больше бальзама, чем чая.

- Твой отец пролежал полумертвым неделю, а Елена, так звали девушку, ни на шаг от него не отходила. Ты знаешь, у нас подолгу разговаривать не любят, считают, что это удел старых, да тех, кто работать ленится, но она могла перемолчать кого угодно. Задашь ей вопрос какой, а она на тебя взглянет и отвернется, а ты уж сам решай, стоило ли к ней со всякой ерундой приставать, а уж если брови нахмурит, то… Побаивались ее, конечно, но потом привыкли, а те, кто поумнее, - тут Грета поджала губы и выпятила грудь, - сразу поняли, как повезет Ольгерду с молодой женой, если, конечно, он доживет до свадьбы. К тому же руки у нее были золотые. Видишь, - няня порылась в корзинке и вытащила со дна лоскут с вышитым розовым цветком. - Это ее работа. Ты помнишь поляну посреди ивовой рощи? Раньше там ничего кроме сорной травы не росло, а с тех пор каждый год вот эти цветы распускаются, крохотные, но запах сладкий.

- А я похожа на нее, ну хоть чуть-чуть? - спросила Корди, пока няня переводила дыхание.

В последнее время она замечала, что мальчишки ведут себя в ее присутствии подозрительно тихо. Только вчера, спрыгивая с крыши коптильни, подол ее платья задрался, и Стивен, ее закадычный недруг, густо покраснел, промычал что-то в оправдание и убежал со двора. Корди была в ярости, игра только-только началась, и победа далась ей слишком легко.

- Няня! Ты меня слышишь. Опять что ли заснула!

Грета усмехнулась. Через пару лет подростковая угловатость пройдет, и тогда не только Стивен, но и вся мужская половина жителей бухты выстроится в очередь, провожая Корделию взглядом. То-то вытянется лицо Ольгерда, когда он поймет, что его дочь уже выросла.

- Так о чем ты меня спрашивала? - спохватилась Грета.

- Я похожа на маму?

- Ты? Ну…, - старуха широко улыбнулась, сверкнув беззубыми деснами, - ты больше в отца пошла, такая же длинноногая и нескладная. И что в нем Елена нашла? Надышаться не могла. Бывало, только он с постели поднимется - она уж тут как тут. Как котёнка в плед кутала, опекала. А Ольгерд и раз стараться. Строил из себя дитя малое. То воды ему подай, то плечо заныло, мазь принеси, а сам при этом сиял, будто в праздник. Сразу было видно, совсем парень от любви разум потерял, раз дурачком прикидывается и не стыдится.

Грета снова замолчала, а в уголках ее выцветших глаз на миг блеснула тихая, давняя нежность, будто она видела счастливую пару не наяву, а в старой, выцветшей от времени картине.

- Это папа-то был дурачком? - Корди для смеха выпятила верхнюю губу и приложила прядку волос к основанию носа. Получились полоска обвисших усов точь-в-точь как у Ольгерда. - Да как ты смеешь оскорблять лэрда, старая…

- Старая… кто? Вы, ваше высочество, сейчас у меня допрыгаетесь! Так всыплю, что мало не покажется! Нет, и никогда не было у нас тут ни королей, ни высочеств. Ольгерд живет в замке лишь потому, что ему от отца достался самая большая лодка, и на штанах у него оказалось чуть меньше заплат, чем у других. За день до того, как старый лэрд умер, к нам в бурю занесло авестийскую галеру. Эх, и перетрухнули мы тогда. Огромная такая посудина, а на ней человек двадцать головорезов. Ну, может быть, их было и поменьше, но молодцы все как на подбор – широкоплечие, пузатые, а у капитана повязка на глазу, настоящий пират. Твоего отца тогда подрядили переговоры с ними вести, так он не только их выпроводил, а еще привез с собой коробок какого-то пахучего порошка. Сдается мне, что капитан сам был рад отсюда убраться, вот и приплатил, чтобы его корабль в море вывели, но с тех пор Ольгерда уважать стали, кланяться при встрече, а как схоронили лэрда и выборы нового назначили, так за ним народ и потянулся, - старушка бросила хитрый взгляд на Корди, прикрыла рот ладошкой и хихикнула, будто девчонка. - Помню, как Ольгерд в тот день нализался. Я его пинками гнала домой, а он все твердил, что видит, как с вершины башни луч света бьет, и обещал найти того, кто этот знак подает и выпить с ним «за здоровье и ясность ума». Молодой он в ту пору был, горячий, но как Елена появилась, так остепенился. Вот она была настоящей леди. Перед ней все робели. Даже Рорик-хромой, ну…мелкий такой, покойный муж Марии-кухарки. Да ты его не помнишь… Эх, и горазд же он был руки распускать, а выпить - первым делом! Лупила его Мария, хоть сама в ту пору могла за шваброй спрятаться, но некоторых, поди, только могила исправит. Так вот, даже Рорик при виде Елены краснел ярче девицы перед брачной ночью и становился тихим как мышь.

- А мой дядя Ульф. Почему я его ни разу не видела, а папа о нем не вспоминает?

- Странная тогда приключилась история. Только твой отец очнулся, как он первым делом позвал к себе Ульфа. О чем они говорили, я не знаю, только Ульф выскочил из замка бледный и три дня надирался в кабаке до беспамятства. Потом, никого не предупредив, напросился в команду какого-то купчишки, да и уплыл. Больше о нем никто ничего не слышал. Твой отец долго горевал, семья все-таки, но поминать при нем Ульфа строго-настрого запретил. Я сунулась к нему с расспросами, конечно, но он на меня так посмотрел, что… в общем, темная история, нехорошая.

Дрова в камине осыпались золой, и в комнате снова стало темно. Корди пошарила на полке и среди кучи огарков нашла почти целую свечу и огниво.

- Чего понапрасну добро переводить, спать уже пора, - устало заворчала на нее нянюшка.

- Нет, расскажи мне еще. Расскажи мне о том, как я родилась.

- Нет, - отрезала старушка. - Поздно уже, заболтались мы с тобой.

- Ну, пожааалуйста, - жалобно затянула Корди, пододвигаясь поближе, чтобы круг свечного света захватывал их обеих.

- Какой же ты у меня все еще ребенок. Ладно, будь по-твоему, но завтра…

- Да-да-да! Завтра я сделаю все, что ни попросишь!

Старушка хмыкнула и потерла друг об друга пергаментные ладони, радуясь очередной выгодной сделке.

- Так вот, после возвращения твой отец полгода болел, похудел сильно, сгорбился. Поползли слухи, что вскоре придется выбирать нового хозяина башни, да и история с Ульфом многим не понравилась. Знаю я, кто распространял эти сплетни - Ким-Рыжий, а пуще него - его женушка Кларисса, та еще змея. «Лэрд-то у нас на ладан дышит. Беречь его надо, не до хлопот ему». Осенью, в день солнцестояния, собрались мы во дворе замка, и этот Рыжий всех подначивал. Пусть, мол, Ольгерд обновит клятву лэрда, выпьет в честь зимы жбан браги. А в жбане этом пинт десять, не меньше. Его перед вечерним костром по кругу пускали, всем по глотку хватало, да еще и на утро оставалось. А Кларисса ему поддакивает: «Дело муж говорит. Еле прошлую зиму пережили. Надо новую умилостивить, а то пропадем!» Вырядилась она тогда, что заморская княжна. Откуда-то вытащила лисий хвост, прицепила его к воротнику. Рожу свою чем-то намазала, ни дать ни взять будущая хозяйка замка… О чем это я? А, так вот, все шумят, а тут Елена выходит во двор. На ней серое рубище, какое и служанка надеть постыдится, вместо пояса – веревка какая-то, а на голове венок из этих самых розовых цветочков, что в ивовой роще выросли. Увидел ее Рыжий, так весь свой гонор и растерял, а женушка его от злости чуть не лопнула. А Елена их как бы и не замечает, берет в руки чашу, зачерпывает немного браги из жбана и говорит: «Выпьем за Четверых», - тихо так говорит, но все аж замерли. – «За Море, что помнит все наши слёзы. За Ветер, что носит наши клятвы. За Соль, что всегда хранит правду. За Огонь, что сжигает ложь...». Отпивает чуток и продолжает: «Пью за честь, что дороже почестей. За веру, что крепче каменных стен. За разум, который освещает нам путь», - еще глоток: «…за друзей, что всегда в нашем сердце…» - тут Елена остановилась перед Рыжим и говорит ему прямо в лицо: «и за врагов, которые всегда на виду». Передает Рыжему чашу, а она пустая. Совсем! А знаешь, что еще… Браги-то не только в чаше, но и в жбане не осталось. Так, самая малость, на донышке, - старушка гордо приосанилась, словно это она сама, а не Елена оставила всю деревню без праздничной выпивки. - Действительно, следующий год были самыми теплыми на нашем побережье. Кабатчик Нестор пристроил к своему заведению новую комнату и вывеску обновил. «Честь, а не почести» - написал. Запомнил, видать, слова Елены. А через три года и вовсе случилась радость – хозяйка ребенка понесла. Она и раньше была, что твоя картинка, а тут…тут просто светиться начала. Волосы перестала коротко стричь, и лед из ее глаз напрочь исчез. Бывало, носится по дому, поет о чем-то, да только песни все чудные, слов в них не разобрать. Лучше меня повитухи на двадцать верст вокруг не найти, но как срок подошел, меня и на порог не пустили. Ольгерд всех из башни выгнал, а мужикам так и вовсе наказал из бухты носа не высовывать. Зима тогда только-только на убыль пошла, снег еще и не думал таять, но в ту ночь я явственно слышала гром. Вся башня ходуном ходила, плошки в подвале со стола падали, крыша на старом амбре рухнула. Таких криков я отродясь не слыхала. Казалось, душу из человека вытягивают, кости ему ломают. К утру, однако, все стихло. Ольгерд спустился на кухню, а в руках у него новорожденная девочка. Маленькая, красная, морщинистая, как я теперь, да только глаза – синие-синие и пушок на голове черный. Я было посетовала, что жаль, мол, не сын, так Ольгерд меня чуть кочергой не огрел. Никогда не видела, чтобы отец так гордился своей дочерью.

- А мама?

- Елену я больше никогда не видела. Чудно все это. Неизвестно откуда появилась, неизвестно куда делась. Ольгерд запретил кому бы то ни было в ее комнату подниматься. Сам ее заколотил. Он ведь тебе ничего про нее не рассказывал?

- Нет, молчит и каменеет, стоит только разговор начать.

- Такая вот невеселая история. Да, вот еще. Дня через два после твоего рождения я проснулась спозаранку. Темень вокруг, не зги не видно, да только слышу, как кто-то внизу разговаривает. Мужской голос и женский, а женщина вроде бы плачет и все повторяет: «Камень. Камень». Я выглянула потихоньку – никого. Спускаюсь, а навстречу мне твой батюшка. Увидал меня и прям зарычал: «Чего тебе, старая, не спится?», - а глаза у него как уголья горят. «Ничего», - говорю. - «Слышала разговор, вот и спустилась узнать, не случилось ли чего» - «Померещилось тебе, это волки воют, оголодали за зиму» - «А»,- говорю, - «понятно». Да только дверь-то стояла распахнутая, и ее ветром тихонько трепало. Когда рассвело, я специально весь двор обошла, но следов, ни людских, ни звериных вокруг не было, а на земле лежал браслет.

- Этот? - Корди сняла с запястья простой шнурок с пятью бусинами: бледно-голубой лазурит, синяя, как небо в полдень, бирюза, маслянистое на ощупь вулканическое стекло, дымчатый кварц и невзрачная розовая жемчужина.

- Да. Я его подобрала. Думала - думала, что с ним делать, а потом положила тебе в колыбель, как дар от Четверых на твои первые именины.

- А что эти камни означают?

- Кварц - древний талисман народов Кааса. Они живут общинами у моря, но не заходят в воду глубже, чем по пояс, зато по вечерам садятся на берегу и молятся звезде Йорр, покровительнице Севера. Цвет бирюзы указывает на Стеллу – самую яркую звезду востока, откуда к нам в конце зимы приходят сильные ветра. Сама знаешь, какую стужу приносят они с собой, но как стихнут, сразу становится теплее, и в наши края возвращается весна. Лазурит - камень не самый дорогой, но редкий, как звезда Мерра, что появляется на западе всего дважды в год. В эти дни в храмах Старицы отмечают её возрождение, а послушницы перед постригом пьют солёную воду. Обсидиан - камень огня и раскаленной звезды Хактар. В столице ее особенно чтят оружейники и кузнецы, называя Верховным Господином. Огонь и вода - давние противники, потому Хактар каждую ночь восходит на юге и встает прямо напротив Йорра, а вместе со Стеллой и Меррой они образуют на небе крест Четверых.

- А жемчужина?

- Здесь загадка... но мне сдаётся, что это памятка от Елены.

- От мамы?

- Да. Ведь жемчужина точь-в-точь как те первоцветы, что теперь растут на ивовом пригорке.

Корди никогда не расставалась с браслетом, и сама давно догадалась, что каждый камень указывает на кого-то из Четверых. Вода, ветер, соль и огонь – все в сборе, всегда под рукой, а теперь, когда и значение жемчужины прояснилось, то подарок стал еще более ценным.

- Думаешь, она оставила его… мне? - спросила Корди, снова затягивая шнурок на запястье.

- Врать не буду, столько лет прошло, но сдается мне, что это ее голос я слышала во дворе, да еще и эти слова… «Камень, камень». Думаю, что она тебе хотела браслет передать, но Ольгерд его не взял.

- Но почему?

- Поругались они должно быть сильно, вот он и разрубил все узлы, которые его с Еленой связывали.

- Или она браслет просто обронила?

- Вряд ли кто-то не заметил бы пропажи такого сокровища. В старину говорили, что если найти хоть один знак Хранителей, то он исполнит любое желание, а тут… Нет, такой дар можно сделать лишь по доброй воле, без принуждения, иначе от теряет силу.

- Так у меня теперь может исполниться не одно, а целых четыре желания? – глаза Корди округлились от восторга, и она коснулась каждого камня, не веря своему счастью. - А если я попрошу, чтобы отец вернулся побыстрее? Вот, прямо сейчас? Сбудется?

- Не торопись, всему своё время. С Четверыми торговаться опасно, поэтому не трать желания впустую, пока все хорошо не обдумаешь.

- Но…

- Никаких больше «но». Иди-ка лучше спать, поздно уже, - старушка потянулась на стуле, расправляя одеяло на коленях. - Да со свечой осторожней, палёным что-то тянет.

Глава 4. День чудес

Приемное отделение было заполнено от силы на четверть. Своей очереди ожидала женщина с ребенком, молодой парень с перевязанной рукой и несколько старушек, пришедших на плановый осмотр. Люди появлялись и исчезали, за кем-то приезжали родственники, кого-то забирали санитары в бледно-голубых робах, и вскоре в холле остался лишь Крис да девочка лет десяти в шапочке с радужными единорогами. Она сидела под рекламным плакатом отбеливателя для зубов и что-то рисовала на обороте картонной папки.

- Новостей пока нет? - спросил Крис дежурную медсестру.

- Пока нет, - ответила она, не отрываясь от компьютера.

С левой стороны от сестринского пункта находилось терапевтическое отделение, и оттуда раздавался шорох шагов и негромкие разговоры. Коридор с правой стороны перегораживали металлические двери с хромированными ручками и доводчиком, который издавал шипение всякий раз, когда кто-то входил или выходил. Вот за этой шипящей дверью и скрылась Элис вместе с усталым доктором больше часа назад.

Пластиковые стулья оказались ужасно жесткими, подлокотники врезались в бока, а руки соскальзывали. Чтобы размяться, Крис прогулялся до автомата с конфетами, но его любимые мятные леденцы закончились, зато был полный набор фруктовых.

- Меня не вызывали? – без особой надежды спросил он, возвращаясь на место с пустыми руками.

- Нет, - покачала сестра головой. – Ждите.

Огоньки на ее телефоне перемигивались, время от времени она брала трубку, коротко отвечала и вешала ее обратно, продолжая тихо клацать по клавиатуре. Между папками с заполненными бланками и горшком с кактусом втиснулся старенький телевизор с выключенным звуком. На экране уходил под воду нос корабля, и люди гроздьями сыпались на лопасти гигантского винта.

«Неужели фильм еще продолжается?» - поразился Крис. – «Значит, всего каких-то пару часов назад я мог запросто лежать на диване, читать книгу и доставать маму глупыми вопросами, а теперь...», - он застыл, с ненавистью глядя в телевизор, словно тот был в чем-то виноват. – «Если бы я не радовался так подаркам, то мама позвонила бы отцу, чтобы пожаловаться, и тот бы пораньше выехал домой», - построил он логическую цепочку, - «а если бы я не задержался в кафетерии, то мог бы и сам зайти к нему в офис, и тогда...».

Такого количества разных «если», «теперь» и «тогда» не выдерживала никакая логика. Крис понимал, что похож на подростка в истерике, но он и в самом деле был всего лишь подростком, и хотя сегодня был день его рождения, он завидовал себе вчерашнему и отдал бы все подарки, лишь бы навсегда остаться двенадцатилетним и никогда не знать, как страшно бывает взрослеть.

- Тук-тук, - кто-то коснулся его руки.

- Что? - Крис обернулся и увидел девочку в яркой шапочке. - Чего тебе? – огрызнулся он.

- Тук-тук, - повторила девочка.

- Я не в настроении для игр, - в мыслях Криса фраза звучала короче, и она бы вмиг отучила малолетку приставать к старшеклассникам, но в последний момент его посетила куда более перспективная идея – помолчать, может быть, тогда эта противная девчонка отстанет.

- Тут-тук, - не сдавалась нахалка.

Крис сделал вид, что не замечает ее присутствия.

- Тук-тук, - девочка потянула его за рукав.

- Кто там! – рявкнул он, чем заслужил строгий взгляд медсестры. Больница, конечно, не библиотека, но здесь тоже уважали тишину.

- Хорошее настроение. Я буквально на минуту! - губы девочки расплылись в улыбке.

- Э..., - ответ был настолько неожиданным и по-детски наивным, что кроме "э" все остальные буквы алфавита были излишни.

- А хочешь еще загадку? - девочка явно не собиралась останавливаться, пользуясь всеми преимуществами капризного пациента.

- Э... ага, - Крис счел за лучшее выражаться коротко, не более трех звуков за раз.

Девочка сбегала к столу и вернулась с портретом неведомого существа в перьях, с длинной шеей, широким клювом, к тому же на одной ноге и фиолетового цвета, но надпись сверху врать не могла, это, несомненно, был "страус".

- А почему он фиолетовый? - задал Крис самый тактичный из всех возможных вопросов.

- Потому что фиолетовый – мой любимой цвет, - девочка высунула язык, и он был точно такого же оттенка, что и неведомая птица.

- Облизывать фломастеры очень вредно.

- Мне не повредит, - юная художница чуть замялась, будто сказала совсем не то, что собиралась. – Так как? Хочешь загадку?

- Давай.

- Может ли страус считать себя птицей?

- Страус? Птицей? – Крис округлил глаза. - Конечно, ведь страус и есть птица.

- А вот и нет. Страус не может считать себя птицей, потому что он не умеет «считать».

- Глупость какая-то.

Судья явно подыгрывал детсадовской лиге, и Крис поступил ровно так, как поступают все тринадцатилетние, наказывая зазнавшихся десятилеток. Он сдернул с нее шапку с единорогами и спрятал ее за спину.

- Попробуй, отними, раз такая умная.

- А ты, значит, сильный, - возмездие не заставило себя долго ждать. Тычок в грудь, подсечка, удар коленом, и Крис не успел опомниться, как шапочка вновь оказалась в руках владелицы. Она отвернулась, натягивая ее по самые брови, и Кристофер разглядел свежий рубец на ее бритом затылке.

- О..., - выучил он новую букву.

- А еще взрослый, - процедила сквозь зубы девочка, возвращаясь к столу.

Крис редко испытывал такой стыд. Он то краснел, то бледнел, то покрывался пятнами, что-то мямлил в оправдание, но девочка больше не обращала на него внимания, отгораживаясь папкой с рисунком. Из всех известных Крису способов извиниться остался один, зато верный.

Автомат с конфетами выплюнул пакет с фруктовыми леденцами. Их производили специально для детских больниц и на каждой пачке поместили веселую картинку, вроде жирафа с сердечком на макушке или детеныша коалы в свитере с вышивкой «Мы в тебя верим». Крису досталась пачка с мишкой. Он держал в лапах шарики, из которых складывалось слово «Поправляйся!»

- Вот, - Крис разорвал пакет и высыпал леденцы на стол.

- Я люблю мятные, - девочка скорчила возмущенную гримасу при виде надписи.