Последний человек

— Не сейчас, — ответила она. — И ты не говори со мной, мой дорогой Лайонел; ты ничего не можешь сказать, потому что ничего не знаешь. Я увижу тебя завтра; а пока прощай!

Она поднялась и вышла из комнаты; но, остановившись в дверях и опершись о косяк, словно мысли отняли у неё способность держаться на ногах, сказала:

— Лорд Раймонд, вероятно, вернётся. Передай ему, что сегодня он должен меня извинить — я нездорова. Я увижу его завтра, если он захочет, и тебя тоже. Тебе лучше вернуться с ним в Лондон; там ты сможешь навести справки, как мы условились, о графе Виндзорском, и завтра снова навестить меня, прежде чем отправишься в путь. До тех пор — прощай.

Она говорила запинаясь и закончила тяжёлым вздохом. Я согласился с её просьбой; и она оставила меня. Я чувствовал себя так, словно из упорядоченного мира я погрузился в хаос — тёмный, противоречивый, непостижимый. То, что Раймонд должен жениться на Идрис, было более невыносимо, чем когда-либо; однако моя страсть, хотя и была велика с самого рождения, была слишком странной, дикой и несбыточной, чтобы я сразу почувствовал то отчаяние, которое я видел в Пердите. Как мне действовать? Она не доверилась мне; я не мог потребовать объяснений у Раймонда, не рискуя выдать то, что, возможно, было её самым сокровенным секретом. Я должен был узнать правду от неё на следующий день — а пока... Но пока я предавался этим мыслям, лорд Раймонд вернулся. Он спросил о моей сестре; и я передал её поручение. Подумав мгновение, он спросил меня, собираюсь ли я вернуться в Лондон, и не соглашусь ли поехать с ним; я согласился. Он был погружён в свои мысли и оставался молчалив на протяжении большей части нашей поездки; наконец он сказал:

— Я должен извиниться за свою рассеянность; дело в том, что сегодня вечером вносится предложение Райленда, и я обдумываю свой ответ.

Райленд был лидером народной партии, человеком с крепкой головой и красноречивым по-своему; он получил разрешение внести законопроект, объявляющий изменой попытку изменить нынешнее состояние английского правительства и законы республики. Это нападение было направлено против Раймонда и его махинаций по восстановлению монархии.

Раймонд спросил меня, не соглашусь ли я сопровождать его вечером в Палату. Я вспомнил о моих поисках сведений об Адриане и, зная, что у меня будет мало времени, извинился.

— Ну, — сказал мой спутник, — я могу избавить вас от вашего нынешнего затруднения. Вы собираетесь наводить справки о графе Виндзорском. Я могу ответить на них сразу же: он находится в поместье герцога Атола в Данкелде. Сначала его возили с места на место; наконец он добрался до этого уединённого живописного уголка и отказался его покидать, и мы договорились с герцогом о его пребывании там.

Меня задела небрежность его тона, и я ответил холодно:

— Я обязан вам за сведения и воспользуюсь ими.

— Воспользуетесь, Верни, — сказал он, — и если вы останетесь при том же мнении, я облегчу ваши планы. Но прежде будьте свидетелем, умоляю вас, исхода сегодняшнего состязания и того торжества, которое я собираюсь одержать, если можно так выразиться, хотя, боюсь, победа для меня обернётся поражением. Что я могу сделать? Мои дражайшие надежды, кажется, близки к исполнению. Бывшая королева отдаёт мне Идрис; Адриан совершенно неспособен наследовать графство, а это графство в моих руках становится королевством. Клянусь царствующим Богом, это так; жалкое графство Виндзорское больше не удовлетворит того, кто унаследует права, которые навечно должны принадлежать тому, кто ими обладает. Графиня никогда не может забыть, что она была королевой, и она не желает оставлять своим детям урезанное наследство; её власть и мой ум отстроят трон, и мою голову увенчает королевская корона. Я могу это сделать — я могу жениться на Идрис.

Он внезапно остановился, лицо его потемнело, и выражение его менялось снова и снова под влиянием внутренней страсти. Я спросил:

— Любит ли вас леди Идрис?

— Какой вопрос, — ответил он со смехом. — Конечно, она будет любить, как и я её, когда мы поженимся.

— Вы начинаете поздно, — сказал я иронически. — Брак обычно считается могилой любви, а не её колыбелью. Так вы собираетесь любить её, но ещё не любите?

— Не допрашивайте меня, Лайонел; я исполню свой долг перед ней, будьте уверены. Любовь! Я должен ожесточить против неё своё сердце, изгнать её из его крепкой твердыни, забарикадироваться от неё: пусть иссякнут все нежные чувства, пусть умрут все страстные мысли, связанные с ней, — то есть та любовь, которая правит мной, а не та, которой я правлю. Идрис — нежная, милая, кроткая девушка; невозможно не испытывать к ней привязанности, и я испытываю самую искреннюю. Но не говорите мне о любви — любовь, тиран и укротитель тиранов; любовь, до сих пор моя победительница, теперь моя раба; голодный огонь, неукротимый зверь, змея с клыками — нет, нет, я не хочу иметь с ней ничего общего. Скажи мне, Лайонел, согласен ли ты, чтобы я женился на этой молодой леди?

Он устремил на меня свои проницательные глаза, и моё сердце неудержимо забилось в груди. Я ответил спокойным голосом — но как далеко от спокойствия была мысль, скрытая моими тихими словами:

— Никогда! Я никогда не могу согласиться, чтобы леди Идрис была соединена с тем, кто её не любит.

— Потому что вы сами любите её.

— Ваша светлость могли бы пощадить эту насмешку; я не люблю, не смею любить её.

— По крайней мере, — продолжал он надменно, — она не любит вас. Я не женился бы на царствующей государыне, если бы не был уверен, что её сердце свободно. Но, о, Лайонел! королевство — это могучее слово, и мягко звучат титулы королевского достоинства. Разве могущественнейшие люди древности не были царями? Александр был царём; Соломон, мудрейший из людей, был царём; Наполеон был царём; Цезарь умер, пытаясь стать им, и Кромвель, пуританин и цареубийца, стремился к королевскому достоинству. Отец Адриана уступил уже сломанный скипетр Англии; но я подниму упавшее знамя, соединю его разрозненные части и вознесу его над всеми цветами полевыми.

— Вам не нужно удивляться, что я так открыто говорю о местопребывании Адриана. Не думайте, что я настолько порочен или глуп, чтобы основывать мою предполагаемую власть на обмане, да ещё таком легко обнаруживаемом, как истинность или ложность безумия графа. Я только что от него. Прежде чем я решился на брак с Идрис, я решил снова увидеть его самого и судить о вероятности его выздоровления. — Он безнадёжно безумен.

Я перевёл дух с трудом.

— Я не стану подробно рассказывать вам печальные подробности, — продолжал Раймонд. — Вы увидите его и сами судите; хотя я опасаюсь, что этот визит, бесполезный для него, будет для вас невыносимо мучителен. Он тяготит мой дух с тех пор. Прекрасный и нежный, каким он остаётся даже в безумии, я не поклоняюсь ему, как вы, но я отдал бы все мои надежды на корону и правую руку в придачу, чтобы увидеть его возвращённым самому себе.

В его голосе слышалось глубочайшее сострадание.

— О, ты, непостижимое создание, — воскликнул я, — куда приведут тебя твои поступки в этом лабиринте, в котором ты, кажется, заблудился?

— Куда же? К короне, к золотой, усыпанной драгоценностями короне, надеюсь; и всё же я не смею доверять, и хотя я грежу о короне и просыпаюсь ради неё, какой-то демон то и дело нашептывает мне, что я ищу всего лишь дурацкий колпак, и что будь я мудр, я попрал бы его ногами и взял бы взамен то, что стоит всех корон Востока и всех президентств Запада.

— А что же это?

— Если я сделаю это своим выбором, тогда вы узнаете; пока я не смею говорить, даже думать об этом.

Снова он замолчал и после паузы повернулся ко мне со смехом. Когда презрение не вдохновляло его веселья, когда это была искренняя радость, рисовавшая его черты радостным выражением, его красота становилась сверхъестественной, божественной.

— Верни, — сказал он, — моим первым актом, когда я стану королём Англии, будет объединение с греками, взятие Константинополя и покорение всей Азии. Я намереваюсь быть воином, завоевателем; имя Наполеона померкнет перед моим; и энтузиасты, вместо того чтобы посещать его скалистую могилу и превозносить заслуги павшего, будут обожать моё величие и превозносить мои славные деяния.

Я слушал Раймонда с напряжённым интересом. Мог ли я не быть весь внимание перед тем, кто, казалось, в своём воображении владел всем миром и только сникал, когда пытался править собой. От его слова и воли зависело моё собственное счастье — судьба всех, кто был мне дорог. Я пытался угадать скрытый смысл его слов. Имя Пердиты не было упомянуто; однако я не сомневался, что именно любовь к ней вызывала его колебания. И кто был так достоин любви, как моя благородная сестра? Кто больше заслуживал руки этого самовознесшегося короля, чем та, чей взгляд был подобен взгляду царицы народов? кто любил его, как он любил её, несмотря на то, что разочарование подавляло её страсть, а честолюбие вело с ней жестокую борьбу.

Вечером мы вместе отправились в Палату. Раймонд, зная, что его планы и перспективы должны были обсуждаться и решаться во время ожидаемых прений, был весел и беззаботен. Гул, подобный гулу десяти тысяч пчелиных ульев, оглушил нас, когда мы вошли в курительную комнату. Толпы политиков с озабоченными лицами и громкими или низкими голосами собрались вокруг. Аристократическая партия, состоящая из самых богатых и влиятельных людей Англии, казалась менее взволнованной, чем другие, ибо вопрос должен был обсуждаться без их вмешательства. У камина находились Райленд и его сторонники. Райленд был человеком тёмного происхождения и огромного богатства, унаследованного от отца-фабриканта. В молодости он был свидетелем отречения короля и слияния двух палат — лордов и общин; он сочувствовал этим народным захватам, и делом его жизни было их укрепление и увеличение. С тех пор влияние землевладельцев возросло; и сначала Райленд был не прочь наблюдать за махинациями лорда Раймонда, которые отвлекли многих из его противников. Но теперь дело зашло слишком далеко. Беднейшее дворянство приветствовало возвращение монархии как событие, которое вернёт им их утраченную власть и права. Полуугасший дух монархии пробудился в умах людей; и они — готовые рабы, мнимые подданные — были готовы склонить шею под ярмо. Оставались ещё некоторые прямые и мужественные души, столпы государства; но слово «республика» стало приевшимся для невежественного уха; и многие — время покажет, было ли это большинство — томились по мишуре и блеску королевской власти. Райленд был побуждён к сопротивлению; он утверждал, что одно лишь его снисхождение позволило этой партии разрастись; но время снисхождения прошло, и одним движением он смел бы паутину, ослеплявшую его соотечественников.

Когда Раймонд вошёл в курительную комнату, его появление было встречено его друзьями почти что криками. Они собрались вокруг него, пересчитали свои силы и подробно объяснили причины, по которым к ним должны присоединиться те или иные члены, ещё не объявившие себя. После того как были закончены некоторые незначительные дела Палаты, лидеры заняли свои места в зале; шум голосов продолжался, пока Райленд не поднялся, чтобы говорить, и тогда стало слышно даже самое тихое замечание. Все взоры были устремлены на него, когда он стоял — массивный, с звучным голосом и с манерой, которая, хоть и не была изящной, была впечатляющей. Я перевёл взгляд с его заострённого железного лица на Раймонда, чьё лицо, скрытое улыбкой, не выдавало его тревоги; однако его губы слегка дрожали, и рука его с судорожной силой сжимала скамью, на которой он сидел, так что мускулы вздувались.

Райленд начал с похвалы нынешнему состоянию Британской империи. Он напомнил о прошлых годах; о жалких распрях, которые во времена наших отцов едва не дошли до гражданской войны, об отречении покойного короля и об основании республики. Он описал эту республику; показал, как она даёт каждому человеку в государстве возможность возвыситься до значения и даже до временной власти. Он сравнил королевский и республиканский дух; показал, как один стремится поработить умы людей, в то время как все институты другого служат тому, чтобы возвысить даже самого ничтожного из нас до чего-то великого и доброго. Он показал, как Англия стала могущественной, а её жители — доблестными и мудрыми благодаря той свободе, которой они пользовались. Когда он говорил, каждое сердце переполняла гордость, и лица загорались восторгом при воспоминании о том, что каждый там был англичанином и что каждый поддерживал и вносил свой вклад в то счастливое состояние, которое теперь прославлялось. Пыл Райленда возрастал — его глаза загорались — его голос обретал тон страсти. Был один человек, продолжал он, который хотел изменить всё это и вернуть нас ко дням нашего бессилия и распрей: — один человек, который осмелился бы присвоить честь, принадлежащую всем, кто называет Англию своей родиной, и поставить своё имя и титул выше имени и титула своей страны. В этот момент я увидел, что Раймонд переменился в лице; он отвёл глаза от оратора и устремил их в землю; слушатели переводили взгляд с одного на другого; но тем временем голос оратора наполнял их уши — гром его обличений овладевал их чувствами. Сама смелость его языка придавала ему вес; каждый знал, что он говорит правду — правду, известную, но не признанную. Он сорвал с реальности маску, которой она была облачена; и цели Раймонда, которые прежде крались вокруг, опутывая исподволь, теперь стояли, как загнанный олень — даже в отчаянной обороне, как могли заметить все, кто следил за неудержимыми переменами его лица. Райленд закончил тем, что внёс предложение объявить изменой любую попытку восстановить королевскую власть, а того, кто попытается изменить существующую форму правления, — предателем. Возгласы и громкие рукоплескания сопровождали конец его речи.

После того как его предложение было поддержано, лорд Раймонд поднялся, — лицо его было любезным, голос мягко мелодичным, манеры успокаивающими; его грация и сладость были подобны нежному дыханию флейты после громкого, подобного органу, голоса его противника. Он поднялся, сказал он, чтобы высказаться в пользу предложения достопочтенного члена, с одним небольшим добавлением. Он был готов вернуться к старым временам и прославить распри наших отцов и отречение монарха. Благородно и великодушно, сказал он, последний знаменитый король Англии принёс себя в жертву очевидному благу своей страны и лишил себя власти, которая могла поддерживаться только кровью его подданных — этих подданных, уже не именуемых так, его друзей и равных, которые в благодарность даровали ему и его роду навечно некоторые милости и отличия. Им было назначено обширное поместье, и они заняли первое место среди пэров Великобритании. Однако можно было предположить, что они не забыли своего древнего наследия; и было бы несправедливо, если бы его наследник пострадал наравне с любым другим претендентом, если бы он попытался вернуть то, что по древнему праву и наследству принадлежало ему. Он не говорил, что одобрил бы такую попытку; но он говорил, что такая попытка была бы простительной; и если претендент не зайдёт так далеко, чтобы объявить войну и водрузить знамя в королевстве, то к его проступку следовало бы относиться снисходительно. В своей поправке он предложил сделать в законопроекте исключение в пользу любого лица, претендующего на верховную власть по праву графов Виндзорских. И Раймонд не закончил, не нарисовав яркими и блестящими красками великолепие королевской власти в противовес торговому духу республиканизма. Он утверждал, что каждый человек при английской монархии тогда, как и сейчас, способен достичь высокого звания и власти — с одним лишь исключением, а именно верховной власти; а это звание более высокое и благородное, чем то, которое может дать торговая, трусливая республика. И что касается этого одного исключения, к чему оно сводилось? Природа богатства и влияния сама по себе ограничивала круг кандидатов несколькими самыми богатыми; и было весьма опасаться, что недовольство и распри, порождаемые этой борьбой, длящейся уже три года, перевесят на весах беспристрастного судьи все её преимущества. Я плохо могу передать поток красноречия и изящные обороты речи, остроумие и лёгкую насмешку, придававшие силу и вес его словам. Его манеры, сначала робкие, стали твёрдыми; его изменчивое лицо озарилось сверхъестественным блеском; его голос, разнообразный, как музыка, был подобен ей в своей чарующей силе.

Бесполезно было бы записывать прения, последовавшие за этой речью. Произносились партийные речи, которые облекали вопрос в ханжеские выражения и скрывали его простой смысл в паутине слов. Предложение было отклонено; Райленд удалился в ярости и отчаянии; а Раймонд, весёлый и ликующий, удалился грезить о своём будущем королевстве.