Абсолют. Черные лилии

Глава 4. Железная Марта

Едва отец коснулся тяжелого бронзового кольца на двери, как та бесшумно распахнулась.

На пороге стояла женщина. Её седые волосы были затянуты в узел так туго, что казалось, они натянуты тетивой лука. Лицо её было изрезано морщинами, но это была не старость, а выдержка. В её глазах — серых, как предгрозовое небо — читался такой объем жизненного опыта, что я невольно захотелось спрятаться за широкую спину отца.

— Ты опоздал на полчаса, Стерн, — произнесла она, даже не глядя на часы. Голос её был сухим и острым, как щелчок кнута.

Она смерила его взглядом с ног до головы, задержавшись на запыленных сапогах:

— Я уже начала гадать: то ли ты окончательно ослеп от блеска городских ворот и заблудился в трех соснах, то ли твоя колымага возомнила себя королевской каретой и отказывается ехать без поклонов от каждого встречного столба? А может, — она бросила уничтожающий взгляд на его заношенную куртку, — ты просто стоял в очереди за приличиями, но, судя по твоему виду, они закончились прямо перед твоим носом.

Тишина, воцарившаяся на улице, стала почти осязаемой. Лана замерла с открытым ртом, боясь даже моргнуть — она никогда в жизни не слышала, чтобы с её отцом кто-то разговаривал в подобном тоне. Она перевела испуганный взгляд на Стерна, ожидая вспышки гнева, но отец лишь тяжело вздохнул. В этом вздохе не было злости, только привычное смирение перед неоспоримой силой.

— Дороги стали длиннее, Марта, — пробасил он, не поднимая глаз. — А твой язык — еще длиннее.

— Если бы мой язык был короче, я бы давно умерла от скуки, слушая твое героическое молчание, — парировала она, отступая в сторону и освобождая проход. — Заходите. И постарайтесь не развалиться по дороге в холл, вы и так выглядите так, будто вас жевали волки, а потом выплюнули, потому что вы оказались слишком черствыми.

Лана, проходя мимо хозяйки, робко улыбнулась, завороженная её статью.

— Здравствуйте, госпожа Марта. Ваш дом... он такой красивый.

Марта посмотрела на неё сверху вниз, и уголки её губ дрогнули в едва заметной, сухой усмешке.

— Красота — это лишь фасад, дитя. Главное — чтобы стены выдержали осаду. Заходи и не тащи за собой пыль с площади. В этом доме чтут чистоту — и в мыслях, и на подошвах.

Я входила последней, волоча за собой тяжелый мешок. Когда я поравнялась с Мартой, та на секунду задержала руку на косяке, преграждая путь. Её серые глаза впились в мое лицо, мгновенно считав и сажу на щеках, и небесную глубину взгляда.

Хозяйка дома медленно наклонилась ко, вглядываясь в лицо. Её серые глаза, только что метавшие искры сарказма, вдруг стали удивительно спокойными и внимательными. Она протянула руку и кончиком пальца, едва касаясь, провела по моей щеке, смахивая пятно сажи.

— У тебя очень красивые глаза, девочка, — тихо, почти шепотом произнесла Марта. В её голосе больше не было издевки — только странная, щемящая печаль и восхищение. — Такие глаза в нашем городе — это либо величайшее благословение, либо смертный приговор.

Я замерла, ошеломленная этой внезапной переменой.

— Стерн хорошо тебя натаскал, — продолжила Марта, и в её тон вернулась пугающая серьезность. — Ты кажешься сталью, но под этим слоем копоти прячется нечто куда более опасное. Запомни, девочка Торн: в Кер-Моранте руки пачкают не только сажей. Но твои глаза... они выдадут тебя раньше, чем ты успеешь достать нож. Учись смотреть в пол, если хочешь дожить до зимы.

Марта убрала руку и отступила, снова превращаясь в строгую и ворчливую хозяйку.

— Иди умывайся. На тебя больно смотреть — выглядишь так, будто тебя только что вытащили из угольной ямы. Ужин остынет быстрее, чем ты сообразишь, как пользоваться мылом.

Марта резко развернулась на каблуках, и подол её тяжелого платья хлестнул по воздуху, как хвост рассерженной виверны.

— Не стойте столбами, — бросила она через плечо, направляясь к широкой дубовой лестнице. — В этом доме лестницы не декоративные, а комнаты не проветриваются сами собой.

Лана и Лия, подхватив свои юбки и свертки, поспешили за ней. Отец остался внизу, их приглушенные басы быстро стихли за поворотом коридора. Я шла последней, чувствуя, как каждый шаг по натёртому до блеска паркету отдается в её висках тихим гулом. Дом Марты был… странным. Он не просто стоял — он бдел.

— Девчонки — направо, — Марта остановилась на втором этаже и толкнула двойную дверь. — Лия, Лана, это ваша обитель. Здесь достаточно света, чтобы вы не ослепли от своих мечтаний, и достаточно крепкие засовы, чтобы эти мечты не сбежали в город раньше времени.

— Ой, Лия, смотри! Отсюда видны шпили дворца! — она обернулась к Марте, сияя. — Спасибо, госпожа Марта, здесь так… правильно.

Марта лишь сухо кивнула, но я заметила, как на мгновение разгладились морщинки в уголках её глаз. Однако, когда хозяйка повернулась ко мне, её взгляд снова стал острым, как бритва.

— А ты, стальная девчонка, идешь со мной дальше, — Марта прищурилась, и её голос смягчился, утратив привычную колючесть. — Твоему отцу кажется, что тебя нужно прятать в гуще событий, но я считаю, что самому острому клинку иногда нужны самые мягкие ножны.

Она провела меня в самый конец коридора, туда, где городские звуки окончательно стихали, поглощенные толстыми стенами дома. Марта толкнула массивную дверь, и комнату залил мягкий, золотистый свет заходящего солнца.

Я невольно замерла. Это была самая большая и изысканная комната в доме, но её величие не давило, а убаюкивало. Воздух здесь был наполнен ароматом цветущих ив и ночных цветов — огромные окна выходили в старый сад, скрытый во внутреннем дворике. Здесь не было видно ни патрулей, ни суровых стен Академии — только переплетение ветвей и безмятежное небо.

— Эта комната — особенная, — негромко произнесла Марта, проходя к окну. — Самая тихая во всем квартале. Здесь время течет иначе, и даже шторм, что бушует снаружи, не смеет касаться этих стекол.

В центре комнаты высилась огромная кровать под изумрудным балдахином, а в углу, за резной ширмой, виднелась просторная ванная комната. Белоснежный мрамор умывальника и зеркало в тяжелой серебряной раме отражали уютный интерьер, делая пространство еще больше. Тяжелый шкаф из темного дерева, инкрустированный перламутром, ждал своих новых вещей.

— Почему вы даете её мне? — я подошла к окну, завороженная тишиной сада. — У Лии и Ланы комната меньше...

Марта подошла вплотную, и в её серых глазах отразилась странная, почти материнская мудрость.

— Потому что им достаточно просто красоты, Нессира. А тебе нужен покой, которого ты лишена с самого рождения. — Она указала на зеркало, где ярко-голубые глаза девушки сияли, словно чистые озера. — В этом доме есть всё, чтобы ты чувствовала себя защищенной. Привыкай к этой тишине. Скоро она станет твоим самым дорогим сокровищем.

Хозяйка дома провела кончиками пальцев по мрамору умывальника и направилась к выходу.

Марта уже стояла в дверях, держась за ручку. Она обвела комнату придирчивым взглядом и снова посмотрела на меня. Внезапно её голос, только что звучавший почти мягко, преобразился. Он стал сухим, резким и лязгающим, как удар затвора.

— У тебя есть ровно час, чтобы смыть с себя эту дорожную грязь и копоть Брин-Мира, — отчеканила она, и я невольно выпрямилась, подчиняясь этому стальному, абсолютно военному тону. — И не вздумай опоздать к ужину. В этом доме едят по расписанию, а не тогда, когда у юных провинциалок просыпается вдохновение поглазеть на кусты.

Марта сделала паузу, и на её губах промелькнула едкая, саркастичная ухмылка:

— И постарайся в ванной не утонуть. Я понимаю, что в вашей деревне бадья с водой — это уже праздник, но постарайся не слишком сильно увлекаться пеной. Мне бы не хотелось вылавливать тебя из мыльного раствора только потому, что ты впервые увидела горячую воду из крана.

Она коротко кивнула, закрепляя приказ, и вышла, закрыв дверь с таким звуком, будто запечатала камеру в крепости.

Я развязала узлы своего дорожного свертка — того самого, что бережно уложила еще в кузнице. Из грубой ткани на мягкое покрывало огромной кровати скользнуло моё обычное платье небесного цвета. Оно было сшито из добротного льна, без столичных изысков и кружев, но я любила его за мягкость и цвет, напоминающий утреннее небо над их лесом. На фоне изысканного интерьера комнаты это простое платье выглядело почти чужеродно, точно так же, как и я чувствовала себя в этом богатом доме.

Я начала раздеваться. Слой за слоем я снимала свою «броню»: кожаный корсет, пропитанную дымом рубашку, узкие штаны. Оказавшись полностью обнаженной, я на мгновение обхватила себя руками, чувствуя, как прохладный воздух комнаты касается моей кожи. Без одежды я казалась себе маленькой и уязвимой, совсем как та девочка из сна.

Зайдя в ванную, я открыла краны. Медная ванна начала медленно наполняться, и пар, пахнущий горной свежестью, заполнил помещение. Я замерла у широкого мраморного бортика, заставленного десятками изящных стеклянных баночек и глиняных сосудов.

Я никогда в жизни не видела ничего подобного. Я осторожно открыла одну из крышек: внутри оказалась густая, переливчатая субстанция, похожая на «жидкий жемчуг». Стоило капле этого вещества коснуться воды, как та превратилась в облако пышной, ароматной пены. В другой баночке томился прозрачный «янтарный нектар», пахнущий медом и дикими травами, а в маленьких тиглях ждали своей очереди нежные кремы, такие легкие, что они таяли прямо на кончиках пальцев.

Всё это пахло просто изумительно — не едким дегтем или гарью, к которым я привыкла в кузнице, а тонким сочетанием хвои, цветущего миндаля и утренней росы. Я с почти детским восторгом трогала эти диковинки, не понимая, как простая вода может превращаться в такое блаженство.

Наконец я погрузилась в воду, издав невольный вздох облегчения. Горячая вода, сдобренная «жемчужной пеной», обняла меня, вытягивая из мышц дорожную ломоту, но не в силах вытянуть вопросы из головы.

«Почему всё так изменилось за один день?» — думала я.

Картины Кер-Моранта: ослепительный мрамор ворот, золотые драконы и, самое главное, взгляды. Почему стражники, эти могучие воины в золоте, бледнели при виде моего отца? И Марта…

Почему она так на меня смотрела? — мысли о хозяйке дома не давали покоя. — Этот голос… она говорит как солдат, привыкший отдавать команды, а не как женщина, принимающая гостей. И её сарказм — он как щит, за которым она что-то прячет. Что она увидела в моих глазах?

Я резко встряхнула головой, отчего мокрые пряди хлестнули по плечам. Я буквально физически прогнала навязчивые мысли о Марте, отце и странностях этого города.

«Сначала — бой с этой грязью, остальное — потом», — приказала я себе, подражая тону отца.

Я взяла баночку с густым, переливчатым «янтарным нектаром». Субстанция была тягучей, как молодой мед, и когда я растерла её в ладонях, комната наполнилась ароматом прогретого солнцем луга и хвои. Я начала втирать его в кожу, и это было похоже на магическое действо.

Сначала я взялась за руки. Черные въевшиеся пятна угольной пыли и металлической окалины, которые казались мне вечными спутниками, начали неохотно сдаваться. Под воздействием ароматного масла сажа растворялась, стекая в воду темными, грязными ручьями. Я терла кожу до тех пор, пока под слоем копоти не показалась… кожа. Но не та сухая, обветренная кожа подмастерья, к которой я привыкла, а нечто совершенно иное.

Мои пальцы замерли от изумления. Я провела ладонью по предплечью и почувствовала невероятную мягкость. Моя кожа была нежной, гладкой, как лепесток белой лилии, и словно светилась изнутри, отражая блики свечей.

— О боги… — выдохнула я, не веря собственным ощущениям.

Я принялась за лицо и шею с особым рвением. Смывая слой за слоем, я чувствовала, как с меня спадает тяжелая, липкая маска, которую я носила годами. Ароматы обволакивали меня, проникали в поры, кружили голову своей чистотой. Это было так непохоже на едкое щелочное мыло Брин-Мира, которое сушило кожу до трещин. Здесь всё было создано для наслаждения, для неги, о существовании которой я даже не догадывалась.

Я погрузилась в воду с головой, зажмурившись. Когда я вынырнула, последняя сажа покинула мои волосы. Теперь, когда я проводила по ним руками, они не хрустели от пыли, а скользили, словно мокрый шелк.

Я сидела в ванне, окруженная пышными облаками пены, и просто смотрела на свои плечи. Я никогда не видела себя такой — чистой до скрипа, сияющей, пахнущей цветами, а не гарью. Для меня, выросшей среди жара горна и тяжелых молотов, этот ритуал стал открытием целого нового мира, где женщина могла быть хрупкой и окруженной заботой.

Мне казалось, что вместе с грязью вода уносит и часть моего страха. Я чувствовала себя обновленной, словно старый клинок, с которого содрали ржавчину, обнажив острое, смертоносное и прекрасное лезвие.

Я вышла из воды, чувствуя непривычную легкость в каждом движении. Я быстро обтерлась мягким полотенцем, которое пахло свежестью, и подошла к кровати, где меня ждало небесное платье.

Когда я начала одеваться, ощущения были совсем другими. Ткань больше не липла к телу, не кололась — она скользила по моей новой, невероятно нежной коже, словно прохладный ветерок. Я затянула шнуровку на талии. Это простое платье, сшитое из льна цвета предрассветного неба, которое в кузнице казалось просто удобной одеждой, теперь преобразилось. Оно облегало мою фигуру, подчеркивая тонкую талию и изящную линию плеч, о существовании которых я раньше и не задумывалась.

Я расплела мокрые волосы, и они тяжелым черным водопадом упали на спину, контрастируя с небесно-голубой тканью.

Сделав глубокий вдох, я наконец подошла к большому зеркалу в серебряной раме.

Я замерла, и моя рука невольно взлетела к горлу. На мгновение мне показалось, что в комнате кто-то есть — настолько чужой и в то же время пугающе знакомой была девушка в отражении.

Без единого пятнышка сажи мое лицо сияло. Кожа казалась бледной, почти прозрачной, как самый дорогой фарфор, а губы приобрели естественный алый оттенок. Но самое поразительное - глаза. Без темных кругов усталости и угольной пыли они вспыхнули чистейшим небесным огнем. Они были огромными, глубокими, и в них больше не было смирения подмастерья — в них читалась порода, сила и таинственная печаль.

— Неужели это… я? — прошептала я, касаясь пальцами зеркальной глади.

Теперь я понимала, почему отец заставлял меня «мазаться» грязью. В этом платье, с этим лицом и взглядом я больше не могла сойти за обычную деревенскую девчонку. Я выглядела как принцесса из тех самых легенд, что Бернард рассказывал у костра. Он говорил, что когда-то по небу летали драконы, а в замках жили женщины, чья кожа сияла, как жемчуг. Тогда я думала, что это сказки.

И сейчас, стоя в этой роскошной столичной комнате, я невольно замерла. Это было всего лишь воспоминание — светлое и хрупкое, как осенний лист, — но оно вызвало у неё невольную, добрую улыбку. На сердце стало удивительно тепло. Я на мгновение прикрыла глаза, представляя лицо Бернарда, и этот мимолетный образ придал ей сил.

Умиротворение длилось недолго. Тишину коридора разрезал ритмичный, сухой и властный звук — это Марта, словно отсчитывая секунды до конца перемирия, приближалась к комнате. Каждый удар её каблуков по паркету звучал как предупредительный выстрел, напоминая, что время на сантименты вышло.

Звук замер прямо у двери. Марта не стала стучать — она замерла, давая мне последнюю секунду, чтобы собраться. Я видела, как дрогнула массивная ручка двери, но не позволила хозяйке дома взять инициативу в свои руки.

Я сделала быстрый шаг вперед, одним уверенным движением расправила складки своего небесного платья и сама распахнула тяжелые створки.

Марта застыла в коридоре, её рука была поднята для резкого стука, но так и замерла в воздухе. В тусклом свете настенных ламп её лицо казалось высеченным из камня, но как только взгляд упал на меня, её глаза на мгновение расширились.

— Я готова, госпожа Марта, — твердо произнесла я. Мой голос не дрогнул, он прозвучал ясно и чисто.

Марта молчала. Её колючий взгляд прошелся по моему лицу, по чистым волосам, по расправленным плечам. Затем, медленно и очень выразительно, хозяйка дома вскинула одну бровь.

— Надо же... — почти шепотом произнесла она, и её стальной голос на мгновение дал трещину.

Она окинула меня финальным, ледяным взглядом и резко развернулась на каблуках.

— Идем. Суп стынет, а я терпеть не могу холодную еду. Холодный суп так же отвратителен, как склизкая кожа болотной жабы, застрявшая в зубах, — удовольствия столько же, а послевкусие еще гаже. Так что шевели ногами.

Марта зашагала по коридору, не оборачиваясь, уверенная, что я последует за ней.

Глава 5. Ужин с острыми углами

Марта стремительно шагала впереди, чеканя шаг, словно вела полк на парад. Но на середине коридора она вдруг почувствовала, что за спиной что-то изменилось.

Я остановилась. Представив себе величественную, строгую Марту, у которой в зубах застревает «склизкая кожа болотной жабы», я не выдержала. Я прижала кулачок к губам и издала короткий, сдавленный смешок, который в тишине коридора прозвучал как звон упавшей монеты.

Она остановилась так резко, будто врезалась в невидимую стену. Она медленно, очень медленно развернулась всем корпусом. Её брови взлетели так высоко, что, казалось, сейчас исчезнут под прической.

— Я сказала что-то смешное? — голос Марты стал тихим и опасным, как шипение раскаленного металла, опущенного в воду. — В Кер-Моранте не принято смеяться над словами хозяйки дома, если только ты не хочешь, чтобы твой ужин достался котам. В чём дело?

Я опустила руку, но в моих глазах всё ещё плясали весёлые искорки. Я посмотрела прямо в стальной взгляд Марты, не отводя глаз.

— Простите, госпожа Марта, — произнесла я, едва сдерживая новую улыбку. — Просто... у вас были такие подробные описания. Я невольно подумала: а вы что, когда-то ели жаб? Просто послевкусие, о котором вы говорили, кажется вам подозрительно знакомым.

Воздух в коридоре, казалось, застыл. Я на мгновение испугалась, что перегнула палку, но отступать было поздно.

Марта молчала. Она смотрела на меня так, будто видела меня впервые — изучала этот дерзкий наклон головы и искренность в голосе. Затем уголок её тонких губ едва заметно дернулся. Это нельзя было назвать улыбкой, скорее — признанием достойного противника.

— Я надеюсь, тебе никогда не придется есть жаб в прямом смысле этого слова, девочка. Потому что, когда доходит до такого ужина, это значит, что всё остальное в твоем мире уже сгорело. А теперь живо вниз!

Марта зашагала вперед, чеканя шаг. Я пошла следом, и моя улыбка немногопомеркла, сменившись задумчивостью. Я поняла, что за сарказмом Марты скрываются шрамы, о которых в нашей тихой деревне даже не догадывались.

Мы подошли к дверям столовой. Изнутри доносились звон приборов, приглушенный смех Ланы и низкий, рокочущий голос Стерна. Марта на мгновение замерла, поправила безупречную манжету и рывком распахнула двойные двери.

— Прошу к столу, — громко и официально объявила она. — Наша гостья наконец-то соизволила явить нам свой лик.

Я шагнула в залитую светом столовую.

Я переступила порог, и гул голосов в столовой оборвался так резко, словно кто-то перерезал невидимую нить. Зал был залит теплым светом десятков свечей, отражавшихся в тяжелом серебре и начищенном фарфоре, но в это мгновение единственным источником света в комнате казалась я сама.

Отец сидел во главе стола, его широкие плечи едва умещались в резном кресле. Он как раз поднимал массивный кубок с вином. Но стоило его взгляду упасть на меня, как движение замерло. Его рука, способная часами держать тяжелый молот без малейшего колебания, заметно дрогнула. Несколько капель густого, как кровь, вина сорвались с края кубка и бесшумно упали на белоснежную скатерть, расплываясь по ней зловещим багряным пятном.

— Дочь... — едва слышно пробормотал он, так и не опустив кубок.

Лия и Лана, сидевшие напротив, замерли с открытыми ртами. Лия так и осталась с вилкой в руке, а Лана невольно поправила свои локоны, которые ещё пять минут назад казались ей верхом совершенства. Теперь же, глядя на меня в моем простом, «домашнем» небесном платье, они обе почувствовали странную, колючую неловкость — их нарядные платья вдруг показались им аляповатыми и тяжелыми.

Марта, стоявшая за моей спиной, едва заметно усмехнулась, наслаждаясь произведенным эффектом.

— Ну что же вы застыли? — её голос разрезал тишину, как нож — масло. — Стерн, ты так смотришь на родную дочь, будто увидел призрака.

Она легонько подтолкнула меня в спину, направляя к единственному свободному месту.

— Садись, девочка. И помни, что я говорила: суп — это не жаба, но и он не вечен.

Отец медленно опустил кубок на стол, так и не сводя глаз с преображенной дочери, но теперь в его взгляде смешалось замешательство и глухое раздражение. Он перевел тяжелый взор на Марту, которая с невозмутимым видом поправляла салфетку у своего прибора.

— Жаба? — переспросил он, нахмурив густые брови. Голос его звучал хрипло. — Марта, о чем, во имя всех кузнечных богов, ты толкуешь? Какой еще суп из жаб в твоем доме?

Он перевел взгляд с хозяйки дома на меня, пытаясь понять, что мы успели обсудить за тот час, что я провела наверху.

— Это наша маленькая женская тайна, Стерн, — отрезала она, и в уголках её губ снова промелькнула та самая едкая усмешка. — Тебе, как человеку, привыкшему иметь дело только с железом и углем, тонкие кулинарные метафоры всё равно не по зубам. Ешь свой суп, пока он не превратился в нечто... соответствующее моему описанию.

Она выразительно посмотрела на меня, призывая её занять свое место. Я почувствовала, как под столом Лана незаметно пнула меня ногой, безмолвно спрашивая: «Что происходит?».

Я поймала на себе взгляд отца — тяжелый, предостерегающий, словно он молча умолял не привлекать лишнего внимания. Но присутствие Марты и этот новый, непривычный запах чистоты придали мне смелости, которой я раньше в себе не находила.

Я плавно опустилась на стул и лукаво взглянула на Марту и добавила, понизив голос, но так, чтобы слышал весь стол:

— Отец, просто госпожа Марта очень переживает за температуру подачи блюд. Она считает, что холодный суп на вкус как жаба. И, судя по её лицу, она — единственный эксперт в этом вопросе в этом зале.

Лана прыснула в кулак, а Лия испуганно округлила глаза, переводя взгляд с дерзкой сестры на хозяйку дома.

Стерн замер с ложкой у рта. Он медленно перевел взгляд с дочери на Марту, и в его глазах отразилось истинное потрясение. Его Нес — тихая, покорная девочка, которая обычно боялась лишний раз слово вставить при чужих — сейчас открыто подшучивала над Мартой.

— Нессира… — начал было он предупреждающим тоном, но Марта его перебила.

Она издала короткий, сухой смешок, который больше напоминал треск ломающихся веток, и в её взгляде, направленном на меня, вспыхнуло что-то похожее на искру одобрения.

— Видишь, Стерн? — Марта подцепила кусочек мяса из тарелки. — Твоя дочь не только отмылась, у неё еще и зубы прорезались. Это хорошо. В Кер-Моранте без зубов тебя сожрут раньше, чем ты успеешь доесть этот самый суп.

Она обвела присутствующих взглядом и добавила с неподражаемым сарказмом:

— А жабы, Стерн, на самом деле по вкусу как курица. Если, конечно, их правильно приправить и не задавать лишних вопросов повару. Но сегодня, к твоему разочарованию, у нас говядина. Ешьте уже, пока я не начала цитировать военные мемуары…

Марта на секунду оцепенела. Её вилка замерла в паре сантиметров от тарелки, а взгляд стал стеклянным, направленным куда-то в пустоту, сквозь Стерна и стены этого уютного дома. Лицо её осунулось, и в тусклом свете свечей она вдруг показалась древним призраком войны.

— О голоде в Мёртвых Ущельях, где мы жевали ремни от седел и молились, чтобы следующая жаба оказалась не ядовитой...

Тишина за столом стала такой плотной, что её, казалось, можно было резать ножом. Марта моргнула, и наваждение исчезло так же быстро, как и появилось. Она снова выпрямила спину, и её взгляд снова стал острым и колючим.

— ...впрочем, неважно, — отрезала она, и в её голосе снова зазвенела сталь. — Многоточие здесь будет уместнее любых слов, Стерн. Считай, что это была короткая лекция по истории, которую не преподают в стенах Академии.

Она выразительно посмотрела на отца, который сидел бледнее обычного, и добавила с коротким, сухим смешком: