Пятнадцать зим

Он перенес огонь на фару-искатель, смонтированную на крыше машины.

Тяжелая пуля разнесла стеклянный отражатель вдребезги, осыпав капот искрами раскаленной вольфрамовой нити.

— Работаем! — крикнул Игнатов, поднимаясь с колен и отчаянно матерясь. — По скалам! Выкурить падлу!

Но они не могли поднять машину по крутому обрывному склону, а пешком карабкаться по ледяному курумнику под прицелом невидимого стрелка означало идти на верную бойню. Узкое горлышко ущелья работало идеальным заслоном.

Андрей сделал еще два быстрых выстрела поверх голов, заставляя загонщиков прижаться животами к замерзшему грунту, подхватил карабин и, пригибаясь за гранитными выступами, начал быстрый, отработанный спуск к нише, где ждали Анна и Джек.

Задание было выполнено: техника «Старания» остановлена, двигатель пробит, время выиграно. Оставалось только уходить дальше на север — туда, где скалы смыкались окончательно, превращаясь в лабиринт вечного льда и тишины.

Отход был подобен работе часового механизма, из которого вынули циферблат, оставив только сухую, неумолимую кинематику шестерен.

Андрей съехал по обледенелому курумнику вниз, прижимаясь спиной к гранитному массиву, чтобы не сорвать пласт слежавшегося наста. Камус на лыжах при каждом торможении издавал сухой, шипящий звук. Внизу, в скальной нише, где ждали волокуши, висел сизый парок — дыхание пса и редкий, поверхностный выдох Анны.

— Подъем, — коротко, без эмоций скомандовал Андрей.

Он не стал слушать ее отклик. Его движения были лишены суеты, доведены за пятнадцать лет одиноких походов до автоматизма. Он перекинул через грудь ремни буксировочной сбруи, затянул грудную перемычку так, чтобы дышать можно было только нижней третью легких — глубоко и ровно, — и вонзил пешню в лед.

Соединенная цепочка волокуш неохотно вздрогнула. Шкуры на полозьях со скрежетом сорвались со спрессованной ледяной подушки, и сто тридцать килограммов чужого веса, железа и провизии снова навалились на его плечи тяжелым, тупым якорем.

Сзади, из глубин каньона, доносился хаотичный, захлебывающийся треск.

Солдаты Игнатова, оправившись от шока и пойманных пуль, палили вслепую по верхнему карнизу курумника. Одиночные пули калибров 7,62 и 5,45 со свистом и сухим треском впивались в гранитные кручи в ста метрах позади, выбивая из скал фонтанчики каменной пыли и ледяной крошки. Но этот огонь был бесполезен. Они были заперты внизу с пробитым мотором тяжелого снегоболотохода, а их пешие застрельщики не решались штурмовать вертикальный обрыв под прицелом невидимого карабина.

— Пускай жгут патроны, — прохрипел Андрей сам себе в шерстяной подшлемник. — Помогает согреться.

Он заставил себя не думать о тех, кто остался у подбитой машины. В зимней тайге побеждает не тот, кто сделал больше выстрелов, а тот, кто правильнее рассчитал суточный баланс тепла и километража.

Путь на север уходил в крутой подъем.

Речной каньон кончился внезапно. За очередным рельефным поворотом замерзшее русло превратилось в узкий, промерзший до самого дна водоскат — нагромождение трехметровых ледяных ступеней, где застывшая весной вода образовала гигантский слоистый каскад.

Обходить этот каскад на волокушах по гладкому натечному льду было равносильно падению в пропасть. Андрей снял лыжи, пристегнул их к боковине первых саней и натянул на обувь «кошки» — самодельные стальные трикони с шестью калеными шипами, выточенными из тракторных пальцев.

Каждый шаг давался с диким, физическим напряжением.

Он вбивал шипы в синий, прочный, как броня, натечный лед, наклонял туловище вперед почти параллельно склону и буквально на зубах вытаскивал за собой цепочку саней шаг за шагом, метром за метром.

Нагрузка на квадрицепсы и поясницу стала физиологической пыткой. В ушах стоял тяжелый, ритмичный гул — пульс подскочил до ста сорока ударов в минуту. Пот, несмотря на тридцатипятиградусный мороз, пробивался сквозь термобелье на лопатках. Андрей вынужден был постоянно приоткрывать ворот кухлянки, подставляя колючему ветру грудь, чтобы не допустить намокания внутренних слоев одежды.

Анна в санях не шевелилась. Ее организм, сломленный лихорадкой и первыми этапами согревания, погрузился в глубокое, летаргическое забытье. Лишь редкий, сиплый свист вырывался из-под брезентового клапана, да Джек время от времени тыкался носом в ее заиндевевшую шапку, проверяя, жива ли «добыча».

К четырем часам дня сумерки начали накрывать Уральский хребет.

Они вышли из каньона на высшую точку перевала — в зону так называемых «гольцов».

Здесь тайга кончалась полностью. Прекратились даже карликовые, искривленные ветрами лиственницы и ползучий кедровый стланик. Вокруг расстилалось бесконечное, сюрреалистическое пространство белого и серого: гигантский скальный амфитеатр заброшенного советского карьера, окруженный с трех сторон отвесными гранитными стенами высотой в сотни метров.

Ветер на гольце не гудел — он ревел.

Это был чистый, неподдельный арктический ветродуй, несущий по поверхности наста плотную, полуметровую поземку — «низовую метель». Снежная крупа с тихим, сухим шелестом неслась по насту со скоростью пятнадцати метров в секунду. Она забивалась в любые щели одежды, заклинивала затворные задержки оружия и мгновенно заносила только что выбитые шипами следы.

Температура упала до минус тридцати восьми.

Андрей остановился, тяжело опираясь на пешню. Его руки в трехслойных рукавицах потеряли чувствительность в кончиках пальцев — первый признак того, что периферийное кровообращение начинает сдавать под натиском комбинированного воздействия холода и тяжелой физической работы.

Он вытащил монокуляр, прижал его к глазу.

Карьер смотрел на него мертвыми, засыпанными снегом окнами прошлого.

В советскую эпоху здесь пытались добывать редкие полиметаллические руды и стратегическую слюду. В пятидесятых объект засекретили, обнесли тремя рядами колючей проволоки, завели тупиковую ветку узкоколейки и переименовали в «Объект 402». В конце восьмидесятых годов прошлого века финансирование иссякло, горняков эвакуировали, а вход в подземный комплекс запечатали по стандартному технологическому регламенту консервации.

В окуляре монокля, сквозь сетку несущейся поземки, проявились контуры искусственного сооружения.

Это был портал.

Огромная, монументальная арка из железобетона, врезанная прямо в монолитную грань скального массива. Арка имела высоту метров шесть и ширину не менее восьми. Когда-то сквозь нее могли свободно проходить груженые карьерные самосвалы или узкоколейные тепловозы.

Но сейчас вход в «Объект 402» был мертв.

Он был запечатан.

Из глубокой скальной трещины над сводом арки десятилетиями сочилась грунтовая вода. За тридцать лет после заброса объекта эта вода, смешиваясь с весенними талыми снегами, образовала внутри портала гигантский, монолитный ледяной панцирь.

Вход в подземный штрек представлял собой сплошную, идеально гладкую стену из синевато-зеленого, бутылочного льда толщиной не менее трех метров.

Лед запечатал портал наглухо. Он врос в железобетонную облицовку арки, заполняя все технологические зазоры и превращая вход в подземный бункер в нерушимый монолит, созданный самой природой.

Андрей подошел к ледяной стене вплотную.

Он сбросил плечевые ремни волокуш, приблизился к монолиту и с силой ударил по нему граненым пиком пешни.

От удара по синему льду отскочила лишь крошечная, прозрачная чешуйка размером с монету. Стальной пик отскочил от поверхности с чистым, хрустальным звоном, едва оставив белесую царапину.

Лед был проморожен на всю глубину. Это была не рыхлая снеговая наледь — это был давленый, плотный натечный лед высокой плотности, по своей прочности не уступавший слабому бетону.

Чтобы пробить в такой стене тоннель, достаточный для прохода человека с волокушами, требовалось либо три дня непрерывной работы тяжелым отбойным молотком или ломом, либо пятьдесят килограммов аммонита, которого у Андрея больше не было.

— Черт... — тихо выдохнул Андрей. Пар от его слов мгновенно налип инеем на синий ледяной монолит.

За его спиной ревел буран гольца.

Температура продолжала падать. Через час наступит абсолютная, вымороженная горная ночь. На открытом пространстве карьера, при ветре пятнадцать метров в секунду и морозе под сорок, они не выживут до утра даже в гагачьем спальном мешке. Загонщики Игнатова бросили технику, но их пешие штурмовые группы, обутые в профессиональные снегоступы, уже могли подниматься по руслу ущелья.

У них оставался единственный выбор: закрепиться здесь, у самого входа в запечатанный штрек, используя ветровую тень железобетонного портала.

Андрей действовал быстро, подчиняя каждое движение рефлексу самосохранения.

Он затащил волокуши внутрь полукруглой железобетонной ниши портала. Здесь, под защитой пятиметрового бетонного козырька, ветер терял свою дикую силу, превращаясь в ровное, терпимое поглаживание. Поземка не залетала в глубину ниши, оседая снаружи высоким, волнистым барханом.

Первым делом он соорудил снежно-брезентовый заслон.

С помощью саперной лопатки Андрей вырезал из плотного, слежавшегося заструга десяток тяжелых снежных блоков — «кирпичей» размером сорок на шестьдесят сантиметров. Из этих блоков он выстроил у входа в нишу двухметровую стенку, перекрывшую доступ внешнему ветру.

Образовалась крошечная, непродуваемая снежная пещера размером три на три метра, ограниченная сзади синей ледяной стеной запечатанного штрека, а спереди — защитным блочным бруствером.

Он перенес Анну из саней на сухую подстилку из лосиных шкур.

Она пришла в себя. Ее глаза были открыты, она смотрела на синий гигантский монолит льда перед собой с тихим, застывшим изумлением.

— Это... База? — шепотом спросила она. Голос был едва слышен за гулом ветра, бьющегося в бетонный козырек.

— Это вход, — ответил Андрей, зажигая коптилку и устанавливая ее в выдолбленную в снежной стене нишу. — Штрек запечатан наледью. Три метра синего льда.

— Мы... мы не пройдем дальше?

Андрей опустился перед ней на колени, вытащил из багажного короба волокуш маленький чугунный котелок, засыпал туда сухую чагу, сушеное мясо и набил его плотным снежным брикетом.

— Пройдем, — спокойно сказал он, доставая из кармана сухое горючее и медную горелку. — У инженеров не бывает тупиков. Бывают задачи с разным расходом времени и энергии.

Он посмотрел на тусклый язычок пламени, вспыхнувший на меди.

За их спинами, за пределами бетонного портала, ревел буран, окончательно заметая последние следы на гольце. Где-то там, внизу, в темном ущелье, застряли каратели «Старания». Они были злы, ослеплены потерями и жаждали крови.

А здесь, у ледяного порога запечатанного подземного бункера, двое людей и пес готовились к своей первой ночи в Каменном поясе.

Глава 3. Вскрытие штрека

Снежный купол, выстроенный из плотных настовых блоков внутри железобетонного портала, сжал пространство до пределов человеческого дыхания.

Внутри временного бивуака установилась странная, неестественная тишина. Снаружи, за тридцатисантиметровой стеной из спрессованного заструга, ревел горный буран: ветер выл в решетках заброшенной узкоколейки и с коротким, плетеподобным свистом срывал со скальных карнизов ледяную крупу. Но здесь, в зазоре между полукруглым сводом арки и трехметровым монолитом синего льда, воздух был неподвижен.

Свеча в гильзе горела ровным, золотистым язычком. В ее свете ледяной щит запечатанного штрека казался прозрачным, глубинным аквариумом: в толще промерзшей массы просматривались застывшие тридцать лет назад пузыри воздуха, искривленные обрывки ржавой арматуры и вмерзшая сосновая крепежная стойка.

Андрей сидел на деревянном коробе волокуш, положив локти на колени.

Он снял тяжелый тулуп, оставшись в суконной кухлянке. В замкнутом объеме снежной пещеры температура постепенно поднималась. Физика снежного укрытия работала безупречно: снежные блоки, на девяносто процентов состоящие из запертого в микроскопических порах воздуха, обладали ничтожной теплопроводностью. Тепла двух человеческих тел, дыхания собаки и крошечной горелки на сухом спирте хватало, чтобы за два часа поднять температуру с минус тридцати восьми до минус четырех градусов.

Это была граница жизнеобеспечения. При минус четырех градусах не замерзала в котелке натопленная из чистого наста вода, а бинты на руках и ногах Анны не превращались в жесткие деревянные панцири.

— Пей, — Андрей протянул женщине глиняную плошку.

В плошке плавал густой, маслянистый отвар из сушеной рыбы, растертых ягод шиповника и щепотки соли. Запах горячего навара и рыбьего жира заполнял пещеру, вытесняя въевшийся в бетон запах вечной сырости и старого железа.

Анна приняла плошку обеими руками. Ее пальцы, обмотанные суконными полосами, все еще содрогались от неуправляемой мелкой дрожи — следствия глубокой истощенности нервной системы. Она пила мелкими, осторожными глотками, не отрывая взгляда от синей ледяной стены перед собой.

— Сколько... здесь льда? — спросила она. Голос прозвучал чуть чище, чем днем, хотя в гортани по-прежнему прослеживался сухой, лагерный хрип.

— В глубину — около трех метров, — ответил Андрей. — Это натечная пробка. Ручей со скалы затекал в портал годами, слой за слоем, пока полностью не запечатал технологическое сечение штрека. Общий объем монолита в границах арки — около сорока кубических метров.

— И его... нельзя взорвать?

— Можно, — Андрей достал из кармана кусочек угля и набросал на плоском снежном блоке перед собой схематичный чертеж портала. — Если у тебя есть два цинка армейского аммонита или детонирующий шнур. Но у нас нет взрывчатки. Те три шашки, что ушли на землянку, были последними. Но даже если бы они были — взрыв в замкнутом бетонном портале отколет тонны породы с потолка и окончательно завалит вход гранитными глыбами. Нам нужен не взрыв. Нам нужен сквозной проход сечением восемьдесят на восемьдесят сантиметров.

Она посмотрела на его сухие, мозолистые ладони, на лежащий у ног топор и тяжелую саперную лопатку.

— Рубить?

— Рубить лед такой плотности топором — это выброс энергии в пустоту, — Андрей качнул головой. — На один кубометр натечного льда при этой температуре уходит до трех тысяч ударов. У меня нет ресурса по калориям, чтобы махать обухом двое суток без перерыва. К тому же сталь на сорокаградусном морозе крошится, как сухое стекло.

Он поднялся, подошел к ледяной стене и приложил к ней полуголую ладонь.

Лед был холодным, плотным, отнимавшим тепло мгновенно. Но Андрей смотрел на него не как на врага, а как на инженерную задачу.

В физике существует понятие удельной теплоты плавления льда. Чтобы превратить один килограмм льда при температуре минус пять градусов в воду, требуется затратить триста тридцать четыре килоджоуля энергии. Если перевести это на понятный язык ресурсов — один килограмм сухих сосновых дров или полкилограмма древесного угля при сгорании выделяют достаточно энергии, чтобы растопить до пятнадцати килограммов плотного льда, если направлять тепловой поток с высокой точностью.

Метод термического протаивания.

— Мы будем жечь лед, — тихо сказал Андрей, поворачиваясь к Анне.

— Жечь? Снегом и водой?

— Направленным тепловым потоком.

Он опустился перед санями и вытащил из багажного короба свой главный технологический резерв — двухметровый отрезок тонкостенной стальной трубы диаметром пятьдесят миллиметров и два листа кровельного железа, спасенные им из руин совхозной мастерской еще десять лет назад.

План проходки складывался в его голове с математической четкостью.

* Создание теплового экрана: из листов кровельного железа собирается узкий, наклонный отражатель — «жаровня», устанавливаемая вплотную к ледяной стене.

* Запуск камеры сгорания: внутри жаровни закладывается узкий, концентрированный костер из высококалорийного древесного угля. Запас угля в волокушах — около восьми килограммов. При сгорании угля температура в зоне контакта с ледяной стеной поднимется до шестисот градусов.

* Гидроотвод: талая вода не должна затапливать бивуак. Под зоной протаивания в снежном полу выкапывается дренажная канава с уклоном наружу, в сторону карьера. Вода будет стекать по канаве под бетонный порог, замерзая на внешнем склоне.

* Проходческий канал: по мере выгорания льда жаровня на стальных полозьях продвигается вглубь образовавшейся ниши, выедая в трехметровом монолите ровный тоннель-лаз.

— Это займет... — Анна попыталась подсчитать.

— Восемь-десять часов, — перебил ее Андрей. — Уголь дает ровный, бездымный жар. Если отрегулировать приток кислорода через приточную трубу из снежного блока — внутри нашей пещеры не будет чада. Мы пройдем лед до утра.

Он взглянул на часы на левом запястье. Старый механический «Командирский» хронометр тихо и ритмично тикал под замшевым ремешком.

Восемь часов вечера.

Где-то там, далеко внизу, за пятью километрами обледенелых круч и заваленных торосами каньонов, загонщики Игнатова обустраивали свой ночной лагерь у подбитого снегоболотохода. Они не пойдут на голец ночью. На открытом Уральском перевале при тридцати восьми градусах мороза и ночном ветре пятнадцать метров в секунду любой пеший отряд без капитального укрытия замерзает насмерть за четыре часа.

У него было окно безопасности до первых лучей рассвета.

— Анна, — Андрей жестом руки указал ей на пуховый спальник. — Ложись. Твоя задача — спать и копить тепло. Проходку я делаю один.

Она не стала спорить. Впервые за много дней в ее глазах промелькнула не паническая готовность к смерти, а сухая, глубокая надежда на человека, который не совершал суетливых движений и не произносил лишних слов.

Она залезла в спальный мешок по самый подбородок, подтянула к себе суконные пологи и закрыла глаза.

Джек лег у ее ног, уперевшись спиной в борт волокуш.

Андрей достал из угла плотницкий топор, саперную лопатку, стальной лист и принял первое полено выдержанного соснового смоляка.

Первый шаг к вскрытию «Базы 402» начался.

Первый удар обухом по стальному листу отозвался в закрытом снежном объеме коротким, гулким звоном. Лед запечатанного портала принял вызов.

Когда первые раскаленные докрасна уголья, выгребленные из горелки, легли на стальной лист, прижатый к синему монолиту, лед отозвался не треском — он зашипел. Это был долгий, змеиный звук, с которым раскаленное железо погружается в ледяную воду. В ограниченное пространство снежной пещеры мгновенно вырвалось густое, белое облако сухого пара, затянувшее под потолок и на секунду полностью скрывшее тусклый язычок свечи.

Пар поднимался вверх, упирался в холодный бетонный свод портала и тут же выпадал обратно тончайшей, искрящейся игольчатой изморозью.

— Тише... — прошептал Андрей сам себе, поправляя суконную рукавицу.

Первая фаза проходки требовала от него хирургической точности. Если подать на лед слишком много тепла сразу, натечный монолит от резкого перепада температур — с минус тридцати пяти до плюс пятисот градусов — даст внутренние термонапряжения. Монолит начнет стрелять короткими, острейшими ледяными осколками, или, что хуже, лопнет по всей высоте арки, запечатав нишу обвалом.

Андрей действовал через «буферную подушку».

Между стальным листом жаровни и льдом он проложил пятисантиметровый слой мелкой сосновой щепы. Щепа не горела открытым пламенем — она тлела, обугливалась, равномерно распределяя тепловую энергию по всей площади соприкосновения.

Процесс пошел.

Лед перед жаровней начал быстро и бескомпромиссно плавиться. Он не стекал ручьями — он выгорал. В теле синего монолита образовалась ровная, цилиндрическая ниша диаметром около девяноста сантиметров.

Талая вода, темная от угольной пыли и вековой грязи, вмерзшей в портал еще при советской власти, устремилась вниз. Она стекала по заранее выдолбленному в снежном полу каналу, уходя под блочный бруствер наружу, где на сорокаградусном морозе мгновенно застывала гладкой, черной наледью.

Андрей работал без паузы.

Каждые пятнадцать минут он продвигал стальной лист жаровни вглубь протаявшей ниши на пять-семь сантиметров, подкладывая на угли свежие порции березового угля. Чтобы угли не гасли в замкнутом пространстве, он использовал кустарный «привод» — отрезок оцинкованной вентиляционной гофры, выведенный нижним концом к притоку свежего воздуха у самого пола. Естественная тяга, создаваемая разницей температур между морозным наружным воздухом и раскаленной жаровней, работала как идеальные кузнечные мехи.

К полуночи проходческий канал ушел вглубь монолита на метр с четвертью.

Андрей находился внутри образовавшегося ледяного тоннеля по пояс.

Это было странное, почти клаустрофобное ощущение. Вокруг него смыкались гладкие, оплавленные стены из абсолютно прозрачного льда, подсвечиваемые снизу алым, пульсирующим свечением угля. Внутри этого ледяного цилиндра температура воздуха держалась на отметке плюс пятнадцать градусов, стоял густой запах пареного дерева, древесного дыма и сырой бетонной пыли.

Но вместе с успехом проходки пришла первая, самая коварная угроза.

Угарный газ.

Оксид углерода не имеет ни цвета, ни запаха. При сгорании угля в условиях ограниченного объема он образуется непрерывно. В отличие от углекислого газа, который оседает книзу, угарный газ имеет плотность, близкую к плотности воздуха, и заполняет замкнутые ниши незаметно, вытесняя кислород и блокируя гемоглобин в крови.

Первым симптомом стало не удушье.

Андрей почувствовал, как его виски сжала плотная, тяжелая обручная боль. В ушах возник тонкий, звенящий гул, похожий на звук далекого комариного писка, а пальцы рук, державшие металлический скребок для удаления шуги, внезапно потеряли привычную цепкость.

Он мгновенно замер.

Опыт инженера сработал раньше паники.

— Назад... — вытолкнул он из груди, вываливаясь из ледяного тоннеля спиной вперед прямо на сухую подстилку снежной пещеры.

Он тяжело рухнул на колени перед бруствером, сорвал с лица подшлемник и прижался губами к приточному отверстию у самого пола, жадно, глубокими глотками втягивая ледяной, обессоленный наружный воздух.

Морозный воздух обожег легкие, как сухой спирт, выбивая из глаз слезы, но тупая пульсация в висках начала медленно спадать.

Из спального мешка поднялась Анна.

Ее глаза в полумраке пещеры были широкими, тревожными. Она видела, как Андрей валится на снег, хватая ртом воздух, и понимала суть происходящего без слов.

— Газ?.. — прошептала она.

— Угар, — коротко ответил Андрей, вытирая заиндевевшим рукавом пот со лба. — В ледяной трубе нет сквозной вентиляции. Пар поднимается к своду, остывает и запирает выхлоп угля внутри проходческого канала. Застойная зона.

— Что делать? Нам нельзя останавливаться.

Андрей поднялся, опираясь на саперную лопатку. Его качало, но мысли прояснялись с каждым выдохом.

— Нужен депрессионный перепад. Оконная вентиляция по принципу сифона.

Он взял длинное буровое долото — пятидесятисантиметровый стальной стержень с победитовой напайкой, который хранил в инструменте еще со времен строительства землянки, — и молоток.

Вернувшись к входу в протаявший тоннель, Андрей выбрал точку у самого верха ледяного свода и начал бить.

Звук ударов стали о промороженный лед в замкнутом пространстве отзывался сухим, барабанным треском. Андрей выбил в верхней части монолита наклонное отверстие диаметром пять сантиметров, выходящее в верхнюю часть бетонного портала.

Физика воздуха изменилась мгновенно.

Образовалась классическая тяга: холодный наружный воздух снизу затягивался в проходческий канал через нижний зазор, подпитывал горение угля, а нагретые газы вместе с угарным выхлопом с ревом устремлялись вверх, в выбитый продух, выходя за пределы укрытия.

Звон в ушах утих.

Андрей смахнул со лба сырую ледяную крошку и снова залез в тоннель.

Проходка возобновилась.

К трем часам ночи глубина лаза достигла двух метров десяти сантиметров.

До противоположного края монолита — до чистого пространства подземного штрека «Объекта 402» — оставалось менее девяноста сантиметров.

И именно в этот момент лед «заговорил».

Это произошло не снаружи. Звук родился в самой толще трехметрового монолита, прямо над головой Андрея.

Звук был похож на выстрел из крупнокалиберной винтовки, раздавшийся внутри монолитного стекла.

Андрей замер с поднятым скребком в руке.

В глубине прозрачного синего льда, подсвеченного алым пламенем жаровни, на его глазах выросла гигантская, молниеносно проросшая трещина. Она прошла по диагонали через весь свод протаянного тоннеля — от бетонной обделки арки до самого низа ледяного щита.

Монолит перегрузился.

Многолетние внутренние напряжения, сухой мороз снаружи и локальный нагрев изнутри сделали свое дело: трехметровая ледяная пробка потеряла монолитную целостность и распалась на два гигантских, многотонных блока, удерживаемых вместе только трением о бетонные стены портала.