Пятнадцать зим

Если верхний блок сдвинется хотя бы на пять сантиметров — протаянный тоннель схлопнется мгновенно, погребя Андрея под сотнями килограммов синего льда.

В пещере снова воцарилась абсолютная, звенящая тишина, в которой слышно было только, как в жаровне с тихим пощелкиванием догорает последний березовый уголь.

В течение нескольких секунд, казавшихся бесконечными, под бетонным сводом портала стояло высокое, сухое пощелкивание. Это микроскопические внутренние напряжения искали новый вектор равновесия. Трещина, рассекшая прозрачный синий лед по диагонали, на глазах покрылась сетью мелких, белесых, похожих на паутину волокон. Верхний блок льда массой не менее пяти тонн осел на какую-то долю миллиметра, спрессовав в зазоре старый шлам и заклинив жаровню.

Андрей не выскочил из ледяного тоннеля.

За пятнадцать лет борьбы с природным материалом — деревом, камнем, льдом — он выработал рефлекс, спасающий жизнь: при резкой подвижке массива паническое бегство почти всегда приводит к попаданию под срез. Нужно замереть, превратившись в слух и осязание.

Он прижал ладони в перчатках к холодным боковым стенкам протаянного тоннеля, ощущая кожей пальцев вибрацию массива.

Вибрация затихала.

Главные плоскости трения уперлись в грубый, шершавый бетон советской облицовки арки. Железобетон выдержал сдвиг. Верхняя срезанная глыба заклинила сама себя по принципу замкового камня в готическом своде. Но это равновесие было хрупким, временным: от следующего неосторожного удара или термического расширения лед мог снова пойти.

— Окна нет, — прошептал Андрей. — Надо ломать остаток прямо сейчас.

До противоположного края монолита — до чистого объема заброшенного штрека — оставалось не более восьмидесяти сантиметров перемычки. В месте, где прошла магистральная трещина, лед ослаб, потерял внутреннюю вязкость и стал хрупким, как перекаленное стекло.

Андрей перехватил тяжелую стальную пешню за самый комель.

В узком пространстве ледяного тоннеля замахнуться по-настоящему было невозможно. Приходилось работать только мышцами предплечий и спины, нанося короткие, плотные, поршневые удары точно в перекрестье трещины и протаянного забоя.

Стальной пик вошел в лед на десять сантиметров. От точки удара во все стороны брызнули веером прозрачные, острейшие чешуйки.

Второй удар. Лед под лезвием не сопротивлялся — он крошился сухими, крупными кристаллами.

Третий удар Андрей нанес всей массой корпуса, вложив в него весь остаток сил, накопленный за ночь.

Пролом произошел не со звуком скола.

Остаток ледяной перемычки просто лопнул, провалился внутрь, и стальная пешня Андрея со свистом ушла в пустоту по самое древко, не встретив сопротивления.

В следующую секунду физика двух объемов вступила в жесткое, бескомпромиссное взаимодействие.

Из образовавшегося отверстия диаметром всего в десять сантиметров вырвался воздух.

Это не был сквозняк. Это был барометрический выхлоп — результат разницы давлений и температур между раскаленной пещерой портала и гигантским, запечатанным тридцать лет назад подземным пространством «Объекта 402».

Воздух из штрека вырвался с гулким, свистящим вдохом.

Он был совсем другим.

В нос Андрея мгновенно ударил концентрированный, ледяной, абсолютно обессоленный запах заброшенного подземелья. В нем не было ни хвои, ни березового дыма, ни человеческого пота. Там пахло стерильной гранитной пылью, застоявшимся машинным маслом, вымороженным сухим бетоном и ржавым железом — тем самым специфическим ароматом глубоких советских военных бункеров, где вентиляция остановилась несколько десятилетий назад.

Температура воздуха, хлынувшего из глубины массива, была фиксированной: около минус трех градусов. Для подземелья на глубине пятидесяти метров под гранитным панцирем Урала это была естественная, вечная температура горного массива, не зависящая от того, бушует ли снаружи сорокаградусный мороз или стоит июльская жара.

Андрей прижал глаз к пробитому отверстию.

В абсолютной, непроглядной тьме штрека тусклый отсвет его горелки выхватил из черного ничто лишь малую деталь: ровную, покрытую тонким слоем сухой игольчатой изморози бетонную стену и идущую вдоль нее нить толстого бронированного кабеля на чугунных подвесах.

Путь был открыт.

Расширение пролома заняло еще сорок минут.

Работа уже не требовала опасных ударов. Андрей методично, сантиметр за сантиметром, откалывал крошащиеся края ледяного окна саперной лопаткой, превращая узкую дыру в ровный, овальный лаз размером восемьдесят на девяносто сантиметров.

Чтобы предотвратить случайный сдвиг расколотого верхнего блока, он применил страховочный расклин: вогнал в магистральную трещину два тяжелых сосновых клина, выточенных из бруса, и подпер их снизу стальным листом жаровни. Теперь лед был зафиксирован жестким деревянно-металлическим замком.

Когда лаз был готов, Андрей вывалился из тоннеля назад, в снежную пещеру.

Его суконная кухлянка сплошь покрылась черной угольной копотью и сырой ледяной кашей. Руки дрожали от непрерывного мышечного напряжения, но в глазах горел сухой, жесткий огонь победы.

В пещере уже менялся свет.

Сквозь щели между снежными блоками заслона пробивался бледный, серо-голубой свет горного рассвета. Наступало утро пятницы. Ветродуй на гольце не утих, но его рев стал ровнее, падение температуры остановилось на отметке минус тридцать шесть градусов.

— Пора, — сказал Андрей, опускаясь перед Анной.

Она не спала. Она сидела в спальном мешке, поджав колени к подбородку, и следила за каждым его движением. На ее бледном лице, подсвеченном сбоку тусклым язычком коптилки, отражался весь сложный путь от панического ожидания смерти до глухой, нерастраченной веры в человека, который вытащил ее из каньона.

— Там... можно дышать? — тихо спросила она.

— Там тепло, — ответил Андрей, расстегивая клапаны саней. — Минус три градуса. Нет ветра. Нет загонщиков. Никакая техника Игнатова сквозь этот ледяной щит не пройдет.

Он помог ей выбраться из спального мешка.

Анна попыталась встать на ноги, но промерзшие, туго забинтованные ступни по-прежнему отказывались держать вес тела. Андрей не стал мучить ее расспросами: он просто подхватил ее на руки, накинул на нее овчинный тулуп и залез с ней в протаянный лаз.

Преодоление трехметрового ледяного коридора заняло минуты.

Андрей продвигался на коленях, толкая Анну перед собой по гладкому, протаянному полу тоннеля, пока ее голова и плечи не пересекли границу ледяного монолита и не погрузились в черную пустоту подземного штрека.

— Принимай, — шепнул он.

Она перевалилась через ледяной порог и опустилась на сухой, покрытый ровным гранитным отсевом пол подземелья.

Следующим в проход устремился Джек. Пес не боялся темноты — за годы жизни в тайге он привык доверять чутью хозяина. Он скользнул сквозь лаз, выскочил на сухой бетон, мгновенно опустил морду к полу и замер, увлеченно и тревожно обнюхивая древние, почти сорокалетние запахи заброшенного бункера.

Затем началась самая тяжелая часть — транспортировка имущества.

Андрей перетаскивал волокуши по одной.

Сначала он разгрузил первые сани, передавая тяжелые баулы с патронами, инструмент и мешки с провизией через ледяное окно в руки Анны. Затем просмоленные короба саней со скрежетом проскользнули сквозь узкий лаз.

К шести часам утра вся их маленькая экспедиция — два человека, собака, две пары волокуш и весь запас снаряжения — оказалась по ту сторону трехметровой ледяной стены.

Они стояли в самом начале главного откаточного штрека «Объекта 402».

Андрей зажег летучую масляную лампу — старый советский ветроустойчивый фонарь с чистым стеклянным колпаком.

Мягкий, золотистый свет выхватил из абсолютного мрака монументальные контуры подземной цивилизации.

Штрек был огромным. Выработка высотой около пяти метров и шириной не менее шести уходила по прямой в самую толщу гранитного массива. Свод и стены были полностью зашиты в сплошную железобетонную тюбинговую обделку, окрашенную когда-то серой суриковой краской. По центру пола пролегала двухпутная узкоколейка с узкими стальными рельсами, покрытыми ровным налетом сухой бархатистой ржавчины.

Вдоль стен тянулись толстые пучки силовых кабелей в свинцовых и брезентовых оболочках, трубы гидравлики и оцинкованные короба принудительной вентиляции.

Здесь не было снега. Не было ветра. Не было ледяной крупы, секущей лицо.

Здесь стояла абсолютная, вечная, нерушимая тишина — тишина подземного замка, проспавшего тридцать лет под пятидесятиметровой толщей уральского гранита.

— Боже мой... — шепотом вымолвила Анна.

Ее голос прозвучал странно: объем подземного штрека не дал привычного лесного эха, он впитал звук в сухое пространство, отдав лишь короткий, бархатистый отзвук где-то далеко в глубине массива.

Она протянула руку и коснулась сухой, прохладной поверхности бетонной стены. После сырых, промерзших лагерных бараков «Старания» и вымораживающего ветродуя гольца этот сухой, защищенный бетон казался ей самой надежной броней в мире.

Андрей опустился на колени у ледяного окна, через которое они только что проникли.

Первым делом нужно было запеленать вход.

Он не стал засыпать лаз снегом снаружи — это привлечет внимание любого загонщика, который поднимется на голец и заглянет под бетонный козырек портала. Вместо этого он заложил лаз изнутри: установил в проем стальной лист жаровни, подпер его двумя тяжелыми сосновыми брусьями и заложил оставшиеся щели срубленными блоками сухого льда.

С внешней стороны портал по-прежнему казался абсолютно монолитной, запечатанной вековым льдом аркой. Никакой свет, никакой дым, никакой запах теперь не могли вырваться из глубин «Объекта 402» наружу.

— Все, — сказал Андрей, вытирая засаленные руки суконкой. — Мы внутри.

Он выпрямился, взял в правую руку масляную лампу, а в левую — карабин СКС.

Джек встал у его ноги, поведя носом в сторону темного, уходящего в неизвестность коридора. Пес чуял, что впереди, за сотнями метров бетонных тюбингов, лежат новые помещения, заброшенные склады, забытые горизонты и старые тайны страны, которой больше не существовало на географических картах.

— Куда ведет этот штрек? — тихо спросила Анна, придерживаясь за борт волокуш.

— На горизонт «Минус пятьдесят», — ответил Андрей, глядя на выцветшую металлическую табличку, приклепанную к тюбингу у входа. — К центральному стволу жизнеобеспечения. Там должны быть сухие складские залы, вентиляционные узлы и артезианская скважина.

Он сделал первый шаг по сухим стальным шпалам узкоколейки.

Тень от его фигуры, увеличенная светом лампы до гигантских размеров, скользнула по бетонным сводам штрека, увлекая за собой маленький отряд в самое сердце Каменного пояса.

Тень от саней ползла по рельефным тюбингам свода, переламываясь на каждом стыке железобетонных колец.

Штрек уходил в глубину массива с едва заметным уклоном — около двух градусов на каждые сто метров. Это был классический технологический дренажный уклон, предусмотренный советскими горными СНиПами для того, чтобы подземные грунтовые воды самотеком стекали к водосборнику у внешнего портала. Но за почти сорок лет брошенной жизни объекта дренажные канавки вдоль узкоколейки забились слежавшимся шламником и мелким гранитным отсевом.

Андрей шел первым, держа в правой руке карабин. Через плечо натягивался ремень головных саней, передавая на мышцы спины тяжесть двух сцепленных волокуш, а в левой руке он сжимал рукоять масляного фонаря «Летучая мышь». По сухому бетонному полу между рельсами полозья саней скользили с тихим, шуршащим звуком, похожим на шелест сухой листвы.

Анна шла следом, опираясь на выточенную из березового сука клюку.

Ее шаги были тяжелыми, неуверенными. В сухом, неподвижном воздухе подземелья звук ее дыхания казался слишком громким. Но с каждым метром, отдалявшим их от запечатанного ледяного портала, в ее движениях появлялось больше устойчивости. Главный источник ее ужаса — открытое небо, сорокаградусный ветродуй и близость загонщиков — остался снаружи, за трехметровой ледяной стеной.

Джек шел у ноги Андрея. Поведение собаки было лучшим индикатором безопасности: уши пса были чуть опущены, но нос непрерывно работал, улавливая микроскопические движения воздушных масс.

— Андрей... — тихо окликнула Анна.

— Говори, — не оборачиваясь, ответил он, не сбавляя шага.

— Почему здесь нет льда? Ведь снаружи мороз, а портал был залит наледью?

— Геотермический градиент, — Андрей приостановился, дав ей возможность поравняться с ним. — На глубине от сорока метров температура гранитной толщи Урала постоянна круглый год. Она равна средней среднегодовой температуре данного региона. Для этого района — около минус двух — минус трех градусов. Лед образуется только там, где есть приток наружного воздуха и свободная вода. Внутри этого штрека воздух застойный. Он отдал влагу на стенках у входа еще тридцать лет назад. Дальше — сухой консервант.

Он поднял фонарь выше.

Свет выхватил из темноты развилку.

Откаточный штрек расширялся, образуя просторную камеру развязки. На стенах появились выцветшие трафаретные надписи, сделанные красной суриковой краской по белой грунтовке: «ГОРИЗОНТ -50», «СЕКТОР ВЕНТИЛЯЦИИ И СВЯЗИ», «ПОСТ ДЕЖУРНОГО ЭЛЕКТРОМЕХАНИКА».

Справа от узкоколейки уходила вбок глухая ниша, перекрытая массивным стальным затвором.

Это был главный защитно-герметический затвор сектора — дверь типа ЗГД-400.

Андрей подошел к двери и опустил волокуши на бетон.

Конструкция внушала уважение. Четырехсантиметровая стальная плита, усиленная снаружи ребрами жесткости и залитая изнутри тяжелым баритовым бетоном для защиты от ударной волны, была намертво вмонтирована в монолитную железобетонную раму. По периметру проема пролегала толстая жгутовая резина уплотнителя.

По центру двери располагался литой штурвал кремальерного затвора.

На штурвале и на петлях застыла густая, потемневшая от времени смазка — смесь пушечного сала и графита. Сверху на ригельном механизме висела сплюснутая свинцовая пломба с выбитым оттиском: «ОБЪЕКТ 402 / ШТАМП № 14 / 1991 г.».

Пломба была цела.

Это означало главное: с момента консервации или спешного оставления объекта в девяносто первом году в этот сектор не ступала нога человека. Здесь не было «черных копателей», не было местных искателей цветного металла, не было отрядов Игнатова.

— Мы первые за тридцать пять лет, — тихо сказал Андрей, касаясь сухой рукавицей чугунного обода штурвала.

— Ты сможешь ее открыть? — Анна подошла ближе, разглядывая монументальный стальной механизм. — Она выглядит так, будто ее заварили.

— Гермодвери не заваривают, — Андрей достал из кармана флягу с керосином, взятую еще из дома, и щедро пролил им центральную втулку кремальеры и четыре выдвижных ригеля. — Смазка под керосином размягчится за пять минут. Главное — сдвинуть штурвал с мертвой точки.

Он подождал пару минут, давая легкоходному керосину проникнуть в микроскопические зазоры между сталью и чугунной втулкой.

Затем снял суконные рукавицы, оставшись в тонких кожаных перчатках, взялся обеими руками за противоположные спицы штурвала и уперся сапогом в нижний швеллер рамы.

— Джек, назад, — скомандовал он псу.

Пес послушно отступил за сани, закрывая собой Анну.

Андрей, сделав глубокий вдох и фиксируя поясницу, вложил в проворот всю массу своего тела.

Чугунный штурвал отозвался глухим, скрежещущим сопротивлением. Старая смазка, превратившаяся за десятилетия в канифоль, неохотно поддалась.

Свинцовая пломба с сухим треском лопнула, тонкая стальная проволока перерезала мягкий металл. Ригели — четыре толстых хромированных стальных пальца диаметром с человеческое запястье — начали медленно, со скрежетом уходить из пазов рамы вовнутрь дверного полотна.

Последний ригель вышел из зацепления.

Андрей вставил в боковую щель край саперной лопатки и нажал на древко как на рычаг.

Резиновый уплотнитель, прилипший к грунтованному бетону за тридцать пять лет, оторвался с долгим, липким звуком.

Массивная трехтонная дверь медленно, плавно поворачиваясь на смазанных петлях, пошла на себя. Из образовавшегося зазора вырвалась новая струя воздуха.

Этот воздух отличался от воздуха откаточного штрека. В нем не было влаги. Он был абсолютно сухим, вымороженным, со слабым, но отчетливым подтекстом бакелитового лака, изоляции электродвигателей и сухой сосновой древесины.

Андрей перешагнул через высокий, тридцатисантиметровый комингс гермопроема и поднял фонарь.

Они оказались в технологическом блоке жизнеобеспечения дежурной смены.

Это было не просто подземное укрытие — это был автономный инженерный узел, рассчитанный на долгие месяцы существования.

Свет масляной лампы высветил небольшое, но идеально организованное помещение:

В центре стоял массивный двухтумбовый письменный стол из серого ДСП, прикрученный анкерными болтами прямо к бетонному полу. На столе покоился черный карболитовый телефонный аппарат без диска — аппарат прямой оперативной связи — и аккуратно сложенный журнал дежурств в дерматиновой обложке.

Вдоль левой стены тянулся двухъярусный ряд стальных армейских коек с панцирными сетками. На койках лежали свернутые в тугие рулоны серые байковые одеяла и матрасы в суровых бязевых чехлах. Благодаря отсутствию влаги ткань не сгнила и не покрылась плесенью — она просто промерзла, превратившись в сухой, стерильный текстиль.

Но главным открытием стал дальний угол помещения.

Там, утопленный в бетонную нишу, стоял отопительный агрегат — кустарно изготовленная, но сделанная с высоким котельным мастерством печь-«чернорабочий» из котельной стали толщиной восемь миллиметров. От печи вверх уходила стальная дымоходная труба, врезанная через шиберную заслонку прямо в отдельный тракт принудительной вентиляции объекта.

Рядом с печью ровной, идеальной поленницей лежал запас сухих березовых дров объемом не менее двух кубических метров и три стальных двухсотлитровых бочки с надписью трафаретом: «УГОЛЬ ДРЕВЕСНЫЙ МАРКИ А».

— Андрей... — Анна опустилась на край нижней койки, не веря своим глазам. Она провела ладонью по байковому одеялу. — Это... это настоящее?

— Это советский Госрезерв третьей категории защищенности, — Андрей подошел к печи, открыл чугунную дверцу и посветил внутрь. — Печь сухая. Дымоход выведен в ВШ-3 — вентиляционную шахту номер три, которая выходит на южный склон горы, в густой сосняк. Если разжечь здесь огонь — дым пройдет через фильтры-поглотители и рассеется в лесу за километр отсюда. Никакой Игнатов его не увидит и не почует.

Он оглянулся на нее.

Анна сидела на койке, сжав пальцы на коленях. На ее лице, впервые за все дни их бегства, проступила не просто усталость, а глубокая, оглушающая разрядка. Организм, державшийся на пределе нервных сил исключительно за счет гормонов стресса, понял: опасности больше нет.

Ее плечи задрожали. Она опустила голову на сложенные руки и молча, судорожно зарыдала — сухими, беззвучными слезами человека, вырвавшегося из ада.

Андрей не стал ее утешать. Он знал: эти слезы необходимы. Без них замерзшая, зажатая в тиски психика просто не выдержит последующей адаптации.

Он повернулся к саням, вытащил первый баул, достал из него котелок и небольшой запас чистой воды, набранной еще из куржака.

— Отдыхай, Анна, — тихо сказал он, доставая из поленницы сухое березовое полено и бересту. — Здесь тепло будет через тридцать минут. Впервые за долгое время мы не просто прячемся. Мы нашли дом.

Он чиркнул спичкой.

Золотистый огонек охватил край бересты. Сухой березовый дым с веселым, уютным пощелкиванием потянулся в стальное нутро печи. В закрытом пространстве подземного бункера зародилось первое настоящее, безопасное тепло.

Чугунные стенки печи «чернорабочего» набрали малиновый накал через двадцать минут.

Сухая береза горела ровно, без треска и копоти. Мощный естественный подсос воздуха через нижнее поддувало создавал внутри топки гулкий, густой гул — звук работающего паяльного горна. Стальная дымоходная труба, прогревшись по всей трехметровой высоте, принялась отдавать тепло сухому воздуху помещения, и температура в дежурном блоке начала стремительно расти.

Плюс пять градусов... плюс десять... плюс пятнадцать.

Вымороженные за недели бегства бетонные стены дежурки словно впитывали это долгожданное, живое тепло. Из углов комнаты начал уходить седой игольчатый иней — он таял, превращаясь в мелкие бисеринки влаги, тут же испарявшейся в сухом вентиляционном потоке.

Андрей снял с себя тяжелую суконную кухлянку, оставшись в шерстяном свитере крупной вязки.

Он разложил перед печью на деревянных решетчатых трапах подсушиваться промокшие от ледяного пара валенки, портянки и верхнюю одежду. Рядом с ним, развалившись на боку и вытянув лапы к горячему чугунному боку печи, сладко и тяжело спал Джек. Пес даже не вздрагивал во сне: морозный снайперский рефлекс, державший его в непрерывном напряжении последние три дня, наконец отпустил его собачье тело.

Анна сидела на нижней койке, укрывшись сразу двумя серыми байковыми одеялами из советских запасов.

Ее лицо постепенно обретало естественный, живой цвет. Восковая, смертельная бледность уступила место мягкому румянцу — отклику расширившихся от тепла периферических сосудов. Но с притоком крови к обмороженным конечностям пришла боль. Пальцы рук и стопы калеными иглами отозвались на отогрев.

— Не растирай, — тихо проговорил Андрей, заметив, как она пытается массажировать суконной полосой суставы рук. — Ни снегом, ни спиртом. Только сухое тепло и мазь.

Он подошел к походному баулу, вытащил аптечку и извлек из нее металлический тюбик синтомициновой эмульсии и свежие стерильные бинты.

Опустившись на колено перед ее койкой, Андрей аккуратно, движением опытного полевого фельдшера, размотал старые, заскорузлые повязки на ее ногах. Кожа на пятках и подушечках пальцев была багрово-синюшной, с характерным отеком первой-второй степени обморожения, но, к счастью, влажных пузырей и некроза не было. Внутренние ткани выдержали.

— Терпи, — он нанес холодную, густую мазь на поврежденные участки и наложил новую, нестягивающую сухую повязку. — Через три дня сможешь ступать на пятку без костыля.

— Спасибо... — Анна тихо вздохнула, опуская ноги обратно на байковое одеяло. Она наблюдала за его руками — уверенными, жесткими, привыкшими к любой тяжелой работе, но удивительно бережными к чужой боли. — Где мы, Андрей? Что это за место на самом деле?

Андрей поднялся, вытер руки ветошью и подошел к письменному столу дежурного.

— Это «Объект 402-Б». Пункт управления и резервный узел связи Уральского военного округа системы «Периметр». Строился с тысяча девятьсот пятьдесят седьмого по тысяча девятьсот шестьдесят четвертый год. В начале девяностых был законсервирован по программе сокращения категорийных подземных объектов. Сюда не успели завезти электронику третьего поколения, но вся база жизнеобеспечения — бетон, вентиляция, водопровод и продовольственные склады — осталась в идеальном состоянии.

Он взял со стола масляную лампу.

— Сиди здесь. Я проверю водозаборную нишу и склад НЗ. Нам нужна чистая вода.

Водозаборный узел находился в смежном бункерном блоке, за второй, более легкой герметичной дверью типа ГД-05.

Когда Андрей отжал пружинный засов и толкнул стальную створку, перед ним открылась небольшая сводчатая камера, выложенная белой глазурованной плиткой. В центре помещения из бетонного пола поднималась синяя чугунная обсадная труба диаметром двести миллиметров.

Это была артезианская скважина, уходящая в кристаллическую толщу уральских гранитов на глубину ста сорока метров.

К фланцу обсадной трубы был подключен не только электрический погружной насос ЭЦВ (давным-давно обесточенный из-за отсутствия внешнего питания), но и дублирующий механический агрегат — ручной поршневой насос марки БКФ-4 с длинным стальным рычагом-балансиром.

Андрей посветил лампой на манометр. Стрелка прибора стояла на нуле, но на фланцах не было следов разрыва от замерзания. На глубине ста сорока метров артезианская вода не замерзает никогда: ее температура всегда держится в районе плюс четырех — плюс пяти градусов по Цельсию.

Он подставил под сливной патрубок оцинкованное десятилитровое ведро, найденное у стены, взялся за дубовую рукоять балансира и сделал первый качок.

Поршень внутри чугунного цилиндра пошел вверх с сухим, тугим сопротивлением. Кожаные манжеты, высохшие за тридцать лет консервации, сначала пропускали воздух. Андрей достал из фляги полстакана принесенной с собой воды и залил ее через верхний заливной вентиль в цилиндр — для «затравки» и разбухания кожи.

Второй качок. Третий. Четвертый.

Звук работы насоса изменился: сухой стук клапанов сменился влажным, чавкающим присосом.