Симфония безумия: Ария мести

Пауза царила недолго, прежде чем Валентин улыбнулся и продолжил:

– Дам подсказку. Имя человека начинается на «Г».

Селена резко поднялась, стул с грохотом откатился назад. Ее голос, еще секунду назад звучавший сладко, стал острым как бритва:

– Допрос окончен. Я услышала все, что хотела. – Она провела ладонью по лицу, и когда рука опустилась, на нем не осталось и следа от прежней любезности. – Благодарю за откровенность, Валентин. Наша… беседа была… познавательной.

Развернувшись к двери, она сделала четыре четких шага, прежде чем его вопрос пронзил воздух:

– И что ты собираешься делать с этой «правдой»? – Валентин откинулся в кресле, сложив пальцы домиком. – Посадить меня? – Его усмешка обнажила белоснежные зубы. – В Геллосанде тюрьмы строят для бедных. Ты же знаешь: здесь законы пишутся золотыми чернилами.

Селена остановилась, не поворачивая головы. Ее тень на стене казалась вдруг неестественно высокой.

– Посадить? – Она рассмеялась, один короткий, сухой звук, будто скрип замка. – О нет, дорогой. Я просто отправлю тебя туда, куда ты отправил мою сестру. – Пальцы ее сжали дверную ручку. – В мир, где твои деньги – всего лишь пепел на ветру.

Дверь распахнулась, впуская шум коридора, но последние слова все равно долетели до него четко:

– Хорошего дня, Валентин.

Дверь захлопнулась, и в тот же миг тело Валентина преобразилось. Его пальцы впились в кожаную обивку кресла, оставляя на ней десять бледных лунок от ногтей. Мышцы спины напряглись, как у пантеры перед прыжком, но уже через мгновение он обмяк, словно из него выдернули стержень. Только левый глаз продолжал мелко дергаться – единственная утечка его ярости.

– Интересная женщина, не правда ли? – Голос его звучал бархатисто, пока он протягивал детективу руки с красными полумесяцами царапин. – Жаль, ее сестра не дожила до таких… спектаклей. – Зрачки скользнули к красному глазу камеры, замершему в углу: – Вы ведь сохранили пленку? Для истории.

Когда детектив наклонился к замкам на его лодыжках, пальцы Валентина нашли в кармане ту самую проколотую монету, что он носил с времен приюта. Металл был теплым от его тела. Один бросок между пальцами, два… и вдруг – мертвая хватка. Решение принято.

Поднимаясь, он поправил манжету рубашки, пряча кровавые дорожки. Шелк мягко лег на раны, как саван на труп.

– Передайте Сабрине, – его губы растянулись в улыбке, от которой у сторожа за дверью непроизвольно съежились плечи, – что я заказал ее любимое вино к ужину. В нашем… семейном гнезде.

Валентин вышел. Шаги его по бетонному коридору отдавались металлическим эхом, слишком размеренным для простой прогулки. Каждый удар каблука по полу напоминал отсчет метронома перед взрывом.

А в кулаке, сжатом за спиной, медленно сочилась кровь из пореза о заточенный край той самой монеты. Очередная жертва его будущей мести.

Тем временем в другом конце здании глухой удар двери отозвался эхом по узкому полицейскому кабинету, заставленному папками с грифом «Секретно». Селена шагнула вперед, ее каблуки глухо стучали по линолеуму, пока она приближалась к старшему следователю. Тот сидел, развалившись в кресле, и лениво потягивал кофе из потрепанного бумажного стакана. Экран компьютера отбрасывал синеватый отблеск на его небритую щеку.

– Найдите все, что есть о приюте Святой Сесилии, – ее голос резанул воздух, как лезвие. Пальцы тем временем выхватили телефон из кармана пальто.

За соседним столом, заваленным папками, вздрогнула молодая полицейская. Ее глаза, до этого сонно скользившие по бумагам, вспыхнули азартом.

– О, это же… – она приглушила голос, словно боясь, что стены подслушают, – самый проклятый приют в стране.

Селена медленно подняла взгляд. Телефон в ее руке замер, экран освещал холодное выражение лица.

– В подвалах там… – девушка облизнула губы, – дети исчезали. Говорят, их использовали в каких-то экспериментах. А потом… – ее пальцы сжали край папки, – вдруг кто-то вбухал миллионы в ремонт. И теперь там снова дети.

В кабинете повисла тишина, нарушаемая только шипением кофемашины в углу.

Селена, не моргнув, уставилась на полицейскую.

– Кто дал деньги?

Девушка побледнела.

– Не знаю. Но… – она нервно перевела взгляд на старшего следователя, – говорят, пожертвование пришло через офшоры.

Не прошло и пяти секунд, как в сознании Селены со щелчком сложился пазл. Ее глаза сузились до ледяных щелей.

– Сукин сын… – шипящий шепот сорвался с ее губ, пока она резко наклонялась к компьютеру, выхватывая мышку. – Я должна была предвидеть этот ход.

Пальцы затрепетали над клавиатурой, вбивая в поиск «Биография Валентина Вайса». Рядом старший следователь подавился кофе, кашляя в кулак.

– Если позвонит кто-то из людей Валентина или Габриэля… – ее ноготь щелкнул по клавише Enter, – вы не видели меня. Не слышали. Не дышали в мою сторону. Понятно?

Из сумки появилась толстая пачка банкнот. Она шлепнулась на стол, заставив бумажки следователя взметнуться.

– Соберете все о приюте. Пришлете мне его сегодняшнее признание. – Вторая пачка денег легла рядом, чуть левее клавиатуры. – И сделаете два дубликата видео. Один – мне. Другой… – ее губы растянулись в улыбке без тепла, – удалите на глазах у его людей, если явятся. Актуально?

Стеклянный взгляд скользнул по их лицам, не оставляя места для возражений. В воздухе запахло мятой и страхом. Старший следователь молча кивнул, глотая ком в горле. Селена уже вышла в коридор, когда ее пальцы набрали номер Александры Рид. Та ответила после первого гудка.

– Признание дьявола у меня, – голос Селены разрезал тишину пустого коридора. Каблуки ее сапог отбивали четкий ритм по полу. – Все совпало с моими расчетами. Теперь ждем ответного хода… их «семейный бизнес» не потерпит такого удара.

В трубке повисла секундная пауза, в которой лишь слышалось прерывистое дыхание Александры.

– Какие указания? – наконец спросила она, и Селена уловила в ее голосе тот же стальной оттенок, что был когда-то у Габриэля.

Александра выслушала план подруги, и на ее губах расцвела улыбка. Положив трубку, она вернула пальцы к клавишам рояля в актовом зале школы искусств. Звуки наполнили пространство, а бриллиант на ее кольце вспыхнул холодным блеском под лучом прожектора. Лишь тень ее погибшей дочери могла бы узнать эту симфонию – ту самую, что когда-то сочиняли вместе. Ученица у нотного пюпитра продолжала петь чистым сопрано, даже не подозревая, какие воспоминания пробуждает каждая нота.

– Я зажгу Геллосанд так ярко, что даже тени мертвых ослепнут… – прошептала Александра, ударив по клавишам диссонирующим аккордом. – И первым сгорит «ангел» без крыльев.

В этот момент ученица, не понимая смысла этих слов, взяла кристально чистую ноту – такую пронзительную, будто ангел запел на собственных похоронах.

***

Четыре с половиной часа назад.

Эмма взяла высокую ноту, но тут же скривилась, будто от удара. Ее голос прозвучал фальшиво, пронзительно, как треснувшее стекло. А завтра… завтра ей предстояло выйти на сцену Большого театра, где среди жюри будет она – Саманта Райцес, ее бабушка по матери, легенда музыкального отделения, одна из тех, чье слово решало судьбы.

Мать не оставляла ей выбора. Софи требовала невозможного: «Золотого соловья» во что бы то ни стало, а затем – пост директора школы искусств. Но Эмма знала правду: она не Селена Вайс. Не обладала тем бархатным тембром, той безупречной техникой. Сколько бы она ни репетировала, голос не становился лучше – только усталость копилась в связках, а в горле застревал ком отчаяния.

Пустой зал давил тишиной. Сцена, освещенная одинокими софитами, казалась огромной, а она – крошечной и беспомощной. Ноты на пюпитре расплывались перед глазами. Эмма схватила бутылку с водой, сделала три жадных глотка, но даже холодная влага не смогла смыть горечь поражения.

– Гори оно все к черту! – прошипела она, с силой закручивая крышку. Голос дрожал, но не от страха, а от ярости. Ярости на себя, на мать, на эту проклятую статуэтку, которая уже казалась ей не наградой, а приговором.

Эмма снова взяла сопрано, и в этот момент в глубине зала скрипнула дверь. Из полумрака верхних ярусов, где ряды бархатных кресел тонули в сумраке, возникла женская фигура: серая тень в распахнутом пальто, с шелковым платком, накинутом на голову, и темными очками, скрывающими взгляд.

Звук оборвался. Эмма почувствовала, как холодеют пальцы, сжимающие край пюпитра, пока незваная гостья медленно спускалась по ступеням. Каждый ее шаг отдавался четким стуком каблуков – резким, металлическим, будто отмеряющим такт. Мрамор лестницы звенел под этими ударами, а в пустом зале эхо разносилось, как предостережение. Когда женщина остановилась, Эмма, машинально поправив выбившуюся белую прядь, удивленно приподняла бровь.

– Сабрина Вейн?

Вопрос заставил Селену усмехнуться. Не снимая очки и платок, она поставила сумочку на сиденье и сделала несколько шагов к сцене.

– Здравствуй, Эмма, – произнесла она мягко, почти по-сестрински. – Я слышала, завтра конкурс… а у тебя проблемы с голосом.

Ее тон заставил Эмму напрячься. Так и не сойдя со сцены, девушка скрестила руки на груди.

– Откуда вы все знаете?

На губах Селены расплылась хитрая, лисья улыбка. Она опустилась в кресло первого ряда, грациозно закинув ногу на ногу.

– О, птичка нашептала, – протянула она, нарочито делая паузу. – Твоя мать, как я понимаю, все еще одержима… и требует от тебя невозможного.

Голос ее звучал притворно-сочувственно, но в глазах, за темными стеклами очков, читалось что-то другое. Эмма сжала губы, чувствуя, как пальцы дрожат. Эта женщина говорила слишком уверенно, как будто уже знала, чем закончится завтрашний конкурс.

– «Птички» у вас, видимо, очень болтливые, – резко бросила она, стараясь скрыть дрожь в голосе. – Но если вы пришли просто чтобы напомнить о моих «проблемах», то зря теряете время.

Селена медленно наклонила голову, и свет софитов скользнул по темным очкам, скрывая ее выражение.

– О, я пришла не напоминать, – она провела рукой по спинке кресла, словно поглаживая невидимое животное. – А предлагать помощь. Ты же не хочешь, чтобы завтра твоя бабушка и мама… разочаровались?

Эмма резко выпрямилась.

– Какая помощь? Вы же даже не певица, вы… – она запнулась, внезапно осознав странность ситуации. Сабрина Вейн – бывшая пианистка и актриса, их последняя встреча была семь лет назад до аварии на благотворительном вечере Вайсов. Почему теперь она здесь?

– Я многое умею, – Селена сбросила платок, и черный шелк беззвучно соскользнул на сиденье. – Например, знаю, как за один вечер сделать голос… гибким.

Эмма рассмеялась, но смех ее звучал нервно и неестественно.

– Вы ведь актриса, а не певица. Откуда такая уверенность? – спросила она, стараясь скрыть дрожь в голосе.

Селена ответила не сразу, ее губы растянулись в едва заметной улыбке, пока она наблюдала, как дергается уголок губ Эммы.

– Хочешь проверить мои способности? – наконец произнесла она с ледяным спокойствием.

Тишина стала гуще, почти осязаемой. Даже привычный скрип старых кресел и шелест вентиляции куда-то исчезли, словно сам воздух застыл между ними.

От ледяного тона Селены по спине Эммы пробежали мурашки. Софиты, освещавшие сцену, внезапно показались ей слишком яркими: их свет теперь резал глаза, отбрасывая резкие тени от нотных листов. А внизу, в первом ряду, Селена сидела, как сфинкс – неподвижная, с той же полуулыбкой, от которой холодело внутри.

Где-то в глубине зала скрипнула дверь (ветер? Сквозняк?), и Эмма невольно вздрогнула. Ей вдруг стало ясно: это не просто разговор. Это испытание. И правила игры знает только одна из них.

– Почему вы вдруг предлагаете мне помощь? – наконец спросила Эмма после долгой паузы.

Селена именно этого вопроса и ждала.

– Я помогу тебе, а ты – мне. Все просто, – произнесла она, растягивая слова.

Эмма с подозрением прищурилась, по-прежнему скрестив руки на груди.

– И в чем заключается моя помощь? – спросила она.

Селена, покачивая ногой, намеренно выдержала паузу перед ответом:

– Ты запишешь на телефон аудио, где твоя мать признается в причастности к аварии семилетней давности.

Эмма рассмеялась – ее смех, подобно раненой птице, разлетелся по пустому залу. В этот момент она поняла всю глубину иронии: она знала о матери куда больше, чем та могла предположить. Когда Эмма резко оборвала смех, в наступившей тишине ее голос прозвучал ледяно:

– Какая трогательная забота… Ты хочешь аудио? – Палец с издевкой прикоснулся к собственному виску. – Да я могла бы целую оперу спеть о том, как мамочка «случайно» подмешивала седативные в чай бабушке перед голосованием за «Золотого соловья». Или как «теряла» медицинские заключения конкурентов…

Она сделала шаг к краю сцены, тень от софитов резко очертила ее силуэт:

– Но зачем тебе пленка, Сабрина? Ты что… боишься, что без доказательств тебе не поверят, что твою сестрицу убрали намеренно? – Губы Эммы искривила горькая усмешка. – Или это для твоего личного архива? Чтобы в нужный момент… щелк – и еще одна карьера рассыпалась в прах?

Селена медленно поднялась с кресла, ее губы растянулись в теплой, почти сестринской улыбке. Ирония ситуации была восхитительна – две искусные кукловодчихи, прикрывающиеся личинами невинности, теперь стояли друг против друга, готовые скрепить свой пакт молчания. Будто две актрисы в спектакле без зрителей, где каждая репетировала свою роль целую жизнь.

Когда Селена-Сабрина приблизилась к сцене, Эмма внезапно узнала эту походку. Так ходила только Селена. «Не может быть!» – мелькнуло у нее в голове. Но это невозможно. Селена мертва. Призраков не существует.

Или… все-таки существуют?

Увидев, как на мгновение побледнела Эмма, Селена улыбнулась. Она специально прошлась характерной походкой, ненадолго сбросив маску сестры-близнеца. Зная психику девушки, Селена планировала свести с ума дочь той, что убила ее старшую дочь семь лет назад.

– Мертвые возвращаются, если их боятся, – произнесла Селена своим настоящим голосом.

Эмма отшатнулась и часто заморгала.

– Что? – сорвалось с ее губ.

– Говорю, что помогу тебе заслужить похвалу матери и бабушки, если ты взамен запишешь аудио, – повторила она уже голосом Сабрины.

Эмма опустила руки и сжала кулаки так, что ногти впились в ладони – острая боль должна была вернуть ее в реальность. Голос дрожал, но она выдавила из себя:

– Я… я не спала три ночи. Голос срывается, ноты плывут перед глазами… – Ее губы искривил горький смешок. – Да я сама не понимаю, что реально, а что уже глюки. Но если ты и правда здесь…

Она резко вдохнула и подняла голову, внезапно ощетинившись:

– То докажи. Назови то, что знала только Селена. Например… какую песню ты должна была петь с Валери семь лет назад?

Селена-Сабрина усмехнулась и бросила:

– Откуда мне знать. В тот вечер я была на съемках фильма.

После этого ответа Эмма облегченно выдохнула.

– Значит, все-таки Сабрина.

Наблюдая за Эммой, Селена-Сабрина усмехнулась. В каком-то смысле иметь сестру-близнеца было преимуществом – тех, кто плохо их различал, можно было свести с ума и довести до могилы.

– Боишься Селену? – Наклонившись чуть вперед, Селена-Сабрина продолжила: – Не бойся. Моя сестра добра к тем, кто не переходит ей дорогу и слушается. К тому же, призраков боятся только тру́сы.

Эмма резко встряхнула головой, будто отгоняя назойливых мух – все сомнения, все страхи были сметены одним движением. Ее зрачки сузились, как у кошки перед прыжком, когда она уставилась прямо в тёмные, как старая кровь, глаза Селены.

–Ты права, – прошипела она, медленно опускаясь на корточки. Теперь их лица оказались на одном уровне, разделенные лишь тонкой нитью напряженного воздуха. – Призраков боятся только тру́сы.

Ладонь с хрустом сжала край пюпитра.

– Я запишу то проклятое аудио сегодня же. Но с одним… маленьким… условием. – Каждое слово падало, как камень в бездонный колодец, обещая нечто большее, чем просто сделку.

На лице Селены и мускл не дрогнул, когда Эмма продолжила ядовитым тоном:

– Ты признаешься перед всем жюри, что «Золотой соловей» все эти годы покупался, – голос Эммы звенел, как лезвие. – Что моя бабушка – не единственная, кто подделывал результаты. – Она сделала театральную паузу, наблюдая, как дрогнули веки Селены. – И что твоя сестра-близнец Селена стала знаменитой не благодаря таланту, а потому что ваш папочка подкупил жюри.

Все это было ложью. Настоящая Селена победила на том конкурсе исключительно благодаря своему голосу. Но сейчас, глядя в глаза дочери женщины, которая так и не смирилась с поражением, Вайс готова была на любую подлость. Чтобы разрушить эту прогнившую систему. Чтобы наконец раскрыть правду об аварии, которую семь лет скрывали.

Неожиданная полуулыбка тронула губы Селены, заставив Эмму на мгновение замереть.

– Хорошо, – произнесла она мягким голосом Сабрины. – Можешь не волноваться, я всегда выполняю свои обещания. А тебе завтра даже не придется напрягать связки. Просто открой рот.

Ее взгляд скользнул к пюпитру, где лежала партитура с нотами и текстом.

– Я спою вместо тебя.

Развернувшись, Селена направилась к бархатным креслам, где осталась ее белоснежная сумочка. Эмма крикнула ей вдогонку:

– Как ты будешь петь сопрано, если ты всего лишь актриса?!

В ее голосе звенела откровенная насмешка.

Не оборачиваясь, Селена надела очки, подхватила сумочку и бросила через плечо:

– Никогда не недооценивай актрис. Мы способны творить куда больше чудес, чем ваши оперные дивы.

Эмма стиснула губы до боли, провожая взглядом удаляющуюся фигуру. Эта женщина двигалась слишком знакомой походкой – точь-в-точь как призрак, преследовавший ее кошмары. Когда дверь за Селеной закрылась, воздух в зале будто ожил: Эмма сделала глубокий вдох, словно впервые за весь этот разговор.

***

Два часа назад.

Сперва был лишь глухой стук в висках и белая пелена перед глазами. А потом – ярость, слепая и всепоглощающая. Рука Джонатона сама взметнулась, сгребая со стола бесполезные теперь бумаги, дорогие гаджеты, папки с провальными отчетами. Все рухнуло на пол с какофонией ломающегося пластика и звоном стекла, похожим на предсмертный хрип. За окном медленно гасли огни города, а здесь, на вершине его рушащегося мира, стоял он один – с сжатыми до боли челюстями и пустотой внутри. Его империя, выстроенная годами, трещала по швам из-за падения каких-то никчемных акций. И самое невыносимое – эти глаза. Десятки глаз его подчиненных, застывших за длинным полированным столом. Они не видели катастрофы – лишь гнев босса. Они ждали не решений, а приказов, вырванных из перекошенного яростью горла вместе с хриплой, нечеловеческой ноткой, которой он сам себя не узнавал. Сегодняшний день, день падения легендарной компании, производящей «Мерседесы», стал для него не бизнес-кейсом, а личным Апокалипсисом.

Прошло несколько напряженных минут, после чего Джонатан медленно выпрямился. Его дыхание выровнялось, но глаза стали похожи на осколки льда. Он обвел взглядом зал, задерживаясь на каждом лице чуть дольше, чем нужно.

– Вам интересно, почему мы здесь?.. Интересно, почему цифры на экране решили, что вы завтра можете остаться без работы?.. Это просто числа, да? Слепая игра рынка. Случайность.

Он сделал театральную паузу, мягко проводя рукой по гладкой поверхности стола, словно проверяя ее на прочность.

– Но случайность – удел лузеров. А здесь, в этой комнате, случайностей не бывает. Кто-то очень умный сегодня нажал на очень определенные кнопки. Кто-то, кто знал, где наше слабое место. Кто-то, кто празднует сейчас, наблюдая за этим… цирком. – Его голос упал до шепота, и все невольно подались вперед, чтобы расслышать. – Запомните этот день. Это не кризис. Это объявление войны. И у войны есть имена. И лица. И я их найду.

Слова Джонатана повисли в воздухе, и от них зал будто вымер. Прежний страх, острый и направленный на одного человека, начал мутировать, прорастая в душах чем-то куда более темным – всепоглощающей паранойей. Угроза перестала исходить лишь от босса, метавшего ледяные молнии взглядом; теперь ее источником мог оказаться любой, сидящий рядом. Взоры, еще недавно потупленные в стол, теперь, полные немого ужаса, закружились по комнате, выискивая на бледных лицах коллег малейшую гримасу вины или притворства.

В этой гробовой тишине стал слышен каждый звук, обретший зловещую значимость: назойливый скрип кожаного кресла, далекий гул города за стеклом, сдавленное дыхание. Люди инстинктивно отшатывались друг от друга, их глаза пугливо скользили по стенам, увязая в узорах штукатурки, в страницах блокнотов, лишь бы избежать предательского пересечения ни с холодным всевидящим оком шефа, ни с таким же испуганным взглядом соседа. Кто-то бессознательно вжимался в спинку кресла, стараясь исчезнуть, раствориться, в то время как другие, напротив, застывали в неестественно-прямых и напряженных позах, пытаясь изобразить невозмутимость, которая выдавала их с головой.

В один миг рухнула последняя иллюзия команды. От былой общности не осталось и следа, место коллег заняли заложники, загнанные в одну клетку, где жертва и палач еще не определены, но уже незримо присутствуют. Возникло немое противостояние, поделившее зал на невидимые лагеря: ветеранов против выскочек, отдел на отдел. В каждом уме зазвучал один и тот же навязчивый вопрос: «Кто?», и каждый лихорадочно искал ответ, мысленно перекладывая вину на другого, чтобы спасти себя.

И самый главный, всепоглощающий ужас был уже не в гневе Джонатана и не в предательстве кого-то из своих. Он таился в образе невидимого Врага, призрачного кукловода, который, по словам босса, сейчас где-то празднует свою победу. Джонатан не просто бросил обвинение; он создал в пространстве комнаты пугающую пустоту, и каждый присутствующий немедленно принялся заполнять ее самым жутким из своих собственных кошмаров.

***

Час назад.

Бархатистое вино коснулось губ Софи как раз в тот миг, когда с экрана прозвучало название компании ее мужа. Она замерла, и лишь легкое движение кадыка выдало глоток. Напротив, Эмма неотрывно следила за матерью, прекрасно зная: та трепещет не за Джонатана и не за репутацию его империи, а за собственную шкуру.

Тишину в зале, нарушаемую лишь мерным тиканьем настенных немецких часов, разрезал серебристый звон ножа о тарелку. Эмма, не удостоив мать взглядом, отрезала аккуратный кусок стейка.

– Переживаешь, что завтра шакалы из СМИ доберутся и до тебя? – ее голос прозвучал на удивление мягко, почти ласково.

Софи резко повернула голову, пальцы судорожно сжали ножку бокала, побелев от напряжения. Эмма же, невозмутимо положив нож, уставилась в панорамное окно, где утопал в огнях ночной город.

– Слышала, что кто-то приказал раскопать и на тебя досье. – Она намеренно сделала паузу, давая каждому слову просочиться в сознание, как яд, и медленно перевела взгляд на мать. – А именно… то самое видео из «Вавилона». Где ты семь лет назад, в обществе Валентина, подписывала тот договор. И где ты так артистично предложила план с аварией на мосту, чтобы раз и навсегда избавиться от Селены Вайс.

Софи беззвучно усмехнулась, и в глазах вспыхнул холодный, хищный блеск. Она лениво повращала бокал, наблюдая, как по стенкам стекают багровые следы.

– Милая, – голос ее был сладок, как сироп, и ядовит, как цианид. – С чего ты взяла, что это видео вообще может увидеть свет?

Эмма медленно положила вилку. На ее лице расцвела медленная, почти нежная улыбка, от которой становилось по-настоящему страшно.

– То есть… это все правда? И авария на мосту – дело твоих рук?

Софи с глухим звоном поставила бокал на стол, прежде чем ледяным тоном бросить в ответ:

– С чего вдруг тебя это заинтересовало?

Эмма лишь равнодушно пожала плечами, делая вид, что полностью поглощена едой. Телефон, лежащий экраном вниз, продолжал исправно записывать каждый звук, будто молчаливый и незримый свидетель за их столом.

– Да так… Просто интересно, как далеко ты готова была зайти, чтобы оказаться на той самой сцене, где завтра буду выступать я, – почти небрежно проговорила Эмма.

В этот момент Софи с силой вонзила нож в сочный стейк, с наслаждением представляя на его месте шею Селены.

– Чтобы оказаться на вершине, я пойду по головам. И мне абсолютно плевать, чьи они – никчемных людишек или выскочек, которые забыли, где их место. – Она медленно прожевала кусок мяса, устремив на дочь холодный, тяжелый взгляд. – Только попробуй завтра проиграть на конкурсе и опозорить меня перед своей бабушкой.

Уголки губ Эммы дрогнули в легкой улыбке. Она сделала небольшой глоток вина и добавила с полным безразличием: