Тёмная истинная инквизитора драконов

9

Ути-пути, какие мы ранимые.

Я скривила губы в усмешке, но не стала дёргать крокодила за хвост. Инстинкт самосохранения, притупившийся за последние часы, всё же подал слабый голос откуда-то из глубины сознания. Хватит на сегодня. Пора остановиться, пока везение не закончилось.

Адреналин, который держал меня на ногах последние часы, гнал вперёд и не давал сломаться, начал стремительно выветриваться, оставляя после себя свинцовую тяжесть в каждой мышце, в каждой косточке этого чужого, измученного тела. Спор с Кассианом высосал последние силы, как вампир высасывает кровь, и теперь я чувствовала себя выжатой, пустой, похожей на тряпку после отжима.

Я чувствовала себя так, словно отработала трое суток без сна на месте массового убийства, когда тела всё несут и несут, а ты уже не помнишь, какой сейчас день недели. А потом ещё писала рапорты под надзором прокуратуры, перепроверяя каждую запятую, потому что любая ошибка вернёт дело на доследование.

Я поднялась с кресла, и колени предательски дрогнули, грозя подломиться. Удержалась, вцепившись в подлокотник, и сделала шаг к кровати.

Она манила. Узкая, жёсткая, застеленная бельём такого ослепительно-белого цвета, что на него было больно смотреть в сером утреннем свете. Мне было всё равно. Мне было абсолютно, категорически всё равно, какой она жёсткости и какого цвета простыни. Я готова была упасть хоть на голые доски, хоть на каменный пол, лишь бы горизонтально, лишь бы закрыть глаза и провалиться в темноту.

— Стоять.

Голос Кассиана ударил наотмашь, словно пощёчина, словно ведро ледяной воды на голову. Я замерла, не дойдя до кровати полметра, с занесённой для следующего шага ногой.

Он смотрел на меня с нескрываемым отвращением, и это отвращение было настолько явным, настолько физическим, что я почти чувствовала его запах. Его взгляд медленно скользил по моему платью — грязной, рваной тряпке, пропитанной потом, тюремной сыростью, чужой кровью и чем-то ещё, о чём я предпочитала не думать. Потом он перевёл взгляд на свои белоснежные простыни, такие чистые, такие идеальные, такие безупречно отглаженные. И снова на меня.

— Ты не ляжешь в мою постель в этом... виде, — произнёс он, и слово «вид» прозвучало как синоним биологической угрозы. — Я не позволю превратить свои покои в свинарник.

Педант. Чистюля. Маньяк чистоты, для которого пятно на простыне равнозначно концу света. Я должна была догадаться с самого начала, глядя на его безупречный кабинет, где каждая пылинка знала своё место. Для него грязь на простынях была таким же преступлением против мирового порядка, как и тёмная магия. А может быть, даже более серьёзным, потому что от магии можно защититься магией, а грязь просто есть.

— Предлагаете спать стоя, как лошадь? — устало спросила я, не находя сил даже на сарказм.

Он молча указал рукой на неприметную дверь в стене, которую я раньше не замечала. Она сливалась с каменной кладкой, и только тонкая щель по периметру выдавала её существование.

— Купальня там. Вода подаётся магически, так что можешь не экономить. Мыло и щётки найдёшь на полке. И пока не смоешь с себя этот омерзительный запах, к кровати даже не приближайся.

Я не стала спорить. Силы на споры закончились ещё полчаса назад, а перспектива смыть с себя этот бесконечно длинный день, смыть грязь, кровь и страх, казалась даже более заманчивой, чем сон.

Купальня оказалась под стать кабинету: серый камень стен, отполированный до блеска, хромированные — или магически отполированные, кто их тут разберёт — краны над глубокой каменной чашей, утопленной в пол наподобие римской термы. Никаких украшений, никаких излишеств, только функция в чистом виде. Полка с мылом и щётками, стопка полотенец, и всё.

И зеркало.

Огромное, в человеческий рост, в простой каменной раме, оно висело на стене напротив двери. Первое, что видишь, войдя сюда. Первое, от чего не отвести глаз.

Я закрыла за собой дверь и провернула тяжёлую железную задвижку. Иллюзия безопасности, и я прекрасно понимала, что это иллюзия, но всё же стало чуть легче дышать. Хоть какая-то преграда между мной и внешним миром, хоть какое-то подобие личного пространства.

И только тогда я подошла к зеркалу.

Впервые за всё время, что я провела в этом мире, в этом теле, в этом безумии, я увидела её.

Себя.

Из холодного стекла на меня смотрела незнакомка.

Молодая. Слишком молодая для того, что ей пришлось пережить. Ей действительно можно было дать лет двадцать пять, не больше, хотя измождённое лицо и седые волосы добавляли возраста. Худая до прозрачности, до болезненности, до той стадии, когда врачи начинают говорить о дистрофии.

Ключицы торчат так резко, что в ямки между ними можно было бы налить воду, рёбра пересчитываются без рентгена даже сквозь грязную ткань платья. Кожа бледная, с нездоровым серым оттенком, какой бывает у людей, которые давно не видели солнца или давно не ели нормальной пищи.

Волосы — спутанное воронье гнездо, седые, тусклые, лишённые блеска, висят сальными прядями вдоль впалых щёк. Я попыталась вспомнить, когда их в последний раз мыли, и не смогла, потому что это были не мои воспоминания, а воспоминания Элеоноры, и они приходили урывками, вспышками, не складываясь в целую картину.

Но страшнее всего были следы.

Лицо в ссадинах, словно его возили по каменному полу. Рассечённая нижняя губа, опухшая и покрытая коркой запёкшейся крови. Огромный лиловый синяк на скуле, расплывшийся почти до глаза, с жёлтой каймой по краям. На тонкой шее багровые полосы, чёткие следы чьих-то пальцев, пытавшихся сжать, задушить, сломать. На запястьях кровавые корки от кандалов, содранная до мяса кожа, и поверх всего этого, на правой руке — свежий, угольно-чёрный узор метки, пульсирующий собственной жизнью.

Я смотрела на это тело профессиональным взглядом, тем взглядом, которым смотрела на сотни трупов за годы службы. Взглядом, который отстраняется от эмоций и фиксирует только факты.

«Потерпевшая, женский пол, возраст — двадцать пять лет. Телосложение астеническое, признаки длительного недоедания. Множественные гематомы мягких тканей лица и шеи различной давности. Следы удушения руками: характерные овальные кровоподтёки на передней и боковых поверхностях шеи. Следы длительной фиксации на запястьях и лодыжках: ссадины, кровоподтёки, участки мацерации кожи. Признаки длительного истощения и обезвоживания: сухость кожных покровов, снижение тургора, запавшие глаза».

Это была не я.

Марина Волкова, двадцать восемь лет, капитан юстиции, крепкая, спортивная женщина с короткой практичной стрижкой и цепким взглядом, которая каждое утро отжималась по двадцать раз и бегала в парке по выходным — она исчезла. Растворилась. Осталась где-то там, в Москве две тысячи двадцать пятого года, на полу того склада в промзоне Выхино, с пулей в груди и удивлением в мёртвых глазах.

Вместо неё была эта изломанная кукла, эта Элеонора, чью жизнь я теперь донашивала, как чужое пальто, снятое с покойника. Слишком большое в плечах, слишком длинное в рукавах, пахнущее чем-то чужим и неприятным.

Я коснулась пальцами холодного стекла, чувствуя под подушечками гладкую поверхность. Потом перенесла руку на свою щёку, на чужую щёку, на впалую, костлявую щёку с синяком. Отражение повторило жест с идеальной точностью, и от этого стало ещё страннее, ещё неуютнее.

Только глаза были моими.

В этом измождённом, чужом, изломанном лице горели мои глаза. Жёсткие, холодные, цепкие. Глаза человека, который видел слишком много зла за свою жизнь, чтобы бояться его отражения. Глаза следователя, который провёл сотни допросов и научился читать людей, как открытые книги. Глаза того, кто пережил сегодняшний день и планирует пережить завтрашний.

Я отвернулась от зеркала резким движением. Хватит рефлексии. Хватит самокопания. Работаем с тем, что есть, а не с тем, что хотелось бы иметь.

Вода действительно оказалась горячей, почти обжигающей, и я благодарно застонала, опускаясь в каменную чашу. Пар поднимался от поверхности, окутывая купальню молочным туманом. Я тёрла кожу жёсткой мочалкой до красноты, до жжения, до боли, пытаясь содрать с себя не просто грязь, а само ощущение этого дня. Прикосновение инквизитора, грубые руки стражников, холод каменного пола темницы, взгляды, полные ненависти и страха — всё это въелось в кожу, и я хотела содрать его вместе с верхним слоем эпидермиса.

Я намыливала голову трижды, яростно массируя кожу головы, вычёсывая колтуны из седых волос. Вода стекала в чашу сначала серой, потом грязно-коричневой, потом, наконец, прозрачной. Только тогда я позволила себе откинуться назад и просто лежать в горячей воде, чувствуя, как тепло проникает в измученные мышцы, как ослабевает напряжение в плечах и шее.

Когда я наконец выбралась из чаши, распаренная и чистая, меня шатало от слабости. Ноги подгибались, голова кружилась, перед глазами плыли чёрные точки. Я схватилась за край раковины и переждала приступ головокружения, глубоко дыша.

Потом посмотрела на кучу грязного тряпья в углу.

Платье Элеоноры лежало там, куда я его бросила, скомканное, жалкое, воняющее даже на расстоянии. Надеть это снова? На чистое тело, которое я только что оттирала до крови?

Это было невозможно. Физически, психологически, морально невозможно. Это всё равно что надеть одежду, снятую с разложившегося трупа, пролежавшего неделю в болоте. Всё равно что добровольно вернуться в ту камеру, в те кандалы, в тот ужас.

Я огляделась в поисках альтернативы.

Полотенца. Стопка чистых, пушистых полотенец на каменной полке, белых, как всё в этой комнате. Я вытерлась насухо, чувствуя под пальцами мягкую ткань, потом замотала одно полотенце вокруг тела. Оно едва прикрывало бёдра, заканчиваясь на середине бедра, и грозило развязаться при каждом движении. Второе я намотала тюрбаном на мокрые волосы, чтобы не капало на плечи.

И тогда до меня дошло, что у меня проблема.

Одежды нет. Платье Элеоноры я не надену, даже если мне прикажут под страхом смерти. Полотенце — это не одежда, это временное решение, которое развалится через пять минут. А за дверью сидит инквизитор, который и так смотрит на меня как на грязь под ногтями.

Выходить голой к Кассиану? Исключено категорически. Спать в полотенце? Оно свалится, стоит мне повернуться во сне. Оставаться в купальне до утра? Глупо и бессмысленно.

Я глубоко вздохнула, приоткрыла дверь на пару сантиметров и выглянула в комнату через узкую щель.

Кассиан сидел за столом, склонившись над бумагами. Перо в его руке летало по пергаменту, оставляя ровные строчки убористого почерка. Он что-то быстро записывал, и я видела, как напряжены его плечи под тёмной тканью камзола. При звуке открываемой двери он даже не обернулся, но перо в его руке замерло на полуслове.

— Эй, — позвала я. — Инквизитор.

Он медленно повернул голову, и его взгляд упёрся в дверную щель. Вертикальные зрачки сузились.

— У меня нет одежды, — констатировала я факт, стараясь, чтобы голос звучал максимально нейтрально и деловито. — Свои лохмотья я на себя больше не надену, даже под страхом смерти. Они воняют так, что их нужно сжечь, а не стирать. А спать голой в одной комнате с мужчиной, пусть даже с таким морально устойчивым и идейно выдержанным, как вы, я не собираюсь. Это было бы... неуместно.

Я открыла дверь шире, чтобы продемонстрировать ему это безобразие.

Кассиан нахмурился, и между его бровей пролегла глубокая вертикальная складка. Он смотрел на меня так, словно я предложила ему решить задачу по квантовой физике на санскрите. Он явно не продумал этот момент, когда отдавал приказ о моём содержании. Наверное, в его идеальном плане пленница должна была просто существовать в вакууме, не требуя еды, воды, одежды и прочих бытовых мелочей.

Он окинул взглядом комнату, словно ища решение в расстановке мебели, потом посмотрел на большой дубовый сундук, стоящий у дальней стены. Встал из-за стола, подошёл к сундуку, откинул тяжёлую крышку. Порылся внутри, и я видела, как напряглись его плечи от сдерживаемого раздражения. Ситуация была ему неприятна, и он не скрывал этого.

В мою сторону полетел комок белой ткани.

Я поймала его на лету, рефлекторно, как ловила в детстве мячи на школьном дворе. Рубашка. Обычная мужская сорочка из тонкого батиста, того фасона, что носили, наверное, веками в этом мире, с широкими рукавами и длинными полами.

— Другого нет, — бросил он сухо, возвращаясь за стол и демонстративно отворачиваясь. — И не надейся, что я вызову портного. Обойдёшься.

Да сам же пожалеешь, злдыень!

Я закрыла дверь, сбросила полотенце и натянула рубашку через голову.

Она была огромной. Рассчитанной на широкие плечи и длинные руки Кассиана, а не на худенькое тело Элеоноры. Плечевые швы висели где-то на уровне локтей, подол доходил почти до колен, рукава пришлось закатывать в три оборота, чтобы освободить кисти. Ткань была тонкой, мягкой, приятной к коже. И она пахла сандалом.

В этой рубашке я чувствовала себя странно. Маленькой, хрупкой, уязвимой. Как ребёнок, надевший одежду взрослого и играющий в переодевания. Но, по крайней мере, я была чистой и одетой.

Я вышла в комнату.

Кассиан поднял голову от бумаг. Его взгляд скользнул по мне — от босых ног вверх по голым коленям, по бёдрам, прикрытым белым батистом, по тонкой ткани, облегающей тело после купания, до полотенца, намотанного на голову.

Его взгляд задержался на мгновение, и в его глазах мелькнуло раздражение, вероятно от того, что его вещь, его личная вещь, предмет его гардероба, теперь надета на врага. На тёмную ведьму. На существо, которое он презирает всем своим существом.

— Ложись, — приказал он, отворачиваясь к бумагам. — И молчи. Я работаю.

Я дошла до кровати, откинула тяжёлое одеяло и легла, стараясь занять как можно меньше места. Подушка тоже пахла сандалом, тем же запахом, что и рубашка, что и весь он. Жёсткий матрас показался мне мягче любой перины, и я поняла, что засыпаю, ещё не успев толком устроиться.

Едва моя голова коснулась подушки, сознание выключило рубильник.

Никаких мыслей о завтрашнем дне. Никаких планов побега. Никакого анализа ситуации. Темнота навалилась мгновенно, плотная и тяжёлая, как могильная земля, и поглотила меня целиком.

Последнее, что я запомнила перед тем, как провалиться в чёрную яму сна без сновидений, — это тяжёлый, немигающий взгляд инквизитора, буравящий мою спину сквозь тонкую ткань его собственной рубашки.

10

Меня разбудил запах.

Густой, бесстыдно насыщенный аромат жареного мяса и свежего хлеба вторгся в сон и грубо вытащил меня из спасительной темноты, в которой не было ни снов, ни кошмаров, ни воспоминаний.

Он был настолько реальным, настолько осязаемым, что я почувствовала его даже сквозь пелену забытья, и тело отреагировало раньше, чем проснулся разум: рот наполнился слюной, желудок болезненно сжался.

Я открыла глаза.

Потолок был каменным, серым, давящим. Грубая кладка из массивных блоков, между которыми темнели полоски старого раствора, нависала надо мной, как крышка саркофага. Секунду я тупо смотрела на эти камни, пытаясь сообразить, почему надо мной не привычный белый потолок московской квартиры, а этот средневековый склеп.

Потом память щёлкнула затвором, подкидывая слайды сегодняшнего утра один за другим: эшафот с потемневшими от крови досками, занесённый топор палача, инквизитор с вертикальными зрачками, чёрная метка, проступившая на коже в момент прикосновения.

Я резко села, рывком, как вскакивала по ночным звонкам о свежем убийстве в первые годы службы.

Голова закружилась, перед глазами поплыли цветные мушки, мир накренился и поехал куда-то вбок. Резкий подъём был ошибкой — тело, в котором я оказалась, явно не привыкло к такому обращению, оно требовало плавности, осторожности, бережного отношения к себе. Я схватилась за край кровати и переждала приступ головокружения, глубоко дыша и глядя в одну точку.

Но, к моему удивлению, я выспалась. Впервые за целую вечность, которая на самом деле длилась меньше суток, но ощущалась как годы, я чувствовала себя отдохнувшей. Мышцы больше не ныли с такой остротой, голова была ясной, мысли не путались. Если не считать зверского, скручивающего внутренности голода, который напоминал о себе с каждым ударом сердца.