Тёмная истинная инквизитора драконов
- -
- 100%
- +
Я была одна в кровати.
Слава богу. Слава всем богам этого мира и моего прежнего. Простыня рядом со мной была холодной, нетронутой, словно там никто и не лежал.
Я огляделась, привыкая к обстановке при дневном свете.
Солнце за стрельчатым окном сменило угол падения — лучи стали гуще, тяжелее, окрашивая серый камень стен в тревожные золотистые тона с багровым отливом. Тени от оконной рамы вытянулись, указывая на запад. Судя по положению солнца и длине теней, дело шло к вечеру, может быть, к пятому или шестому часу.
Я проспала целый день. Самое светлое, самое безопасное время суток я провела в беспамятстве, находясь в одной комнате с человеком, который ещё утром собирался отрубить мне голову. Непростительная беспечность для человека, которому нужно выжить.
Но тело решило за меня, и спорить с ним было бесполезно.
Кассиан сидел там же, где я его запомнила — за своим идеально прибранным столом, в том же кресле, в той же позе.
Казалось, он вообще не двигался за все эти часы, словно был не человеком, а частью мебели, ещё одним предметом интерьера в этой стерильной комнате. Та же прямая спина, словно он проглотил аршин или приклеился к спинке кресла. Те же широкие плечи, обтянутые тёмной тканью камзола. Только теперь он не писал, перо лежало в стороне, а чернильница была закрыта.
Он смотрел на меня.
Неизвестно, сколько времени он вот так смотрел, пока я спала. Может быть, минуту. Может быть, час. Может быть, весь день, не отводя глаз ни на секунду. От этой мысли по спине пробежал неприятный холодок.
В его взгляде не было и намёка на сонливость или усталость. Он выглядел так, словно вообще не нуждался во сне, словно это была привилегия низших существ, к которым он себя не относил. Зрачки — странные, вертикальные, как у кошки или змеи — были сужены до тонких щёлочек, фокусируясь на мне с неприятной, изучающей пристальностью.
Хотелось бы списать это на обман зрения или линзы, но… но из того, что я могла урвать в чужой памяти, я прекрасно понимала, что он действительно не человек. По крайней мере, в привычном мне понимании.
Он смотрел на меня, как на подопытную крысу, которая внезапно выжила после смертельной дозы экспериментального препарата. Проснулась, зашевелилась, подаёт признаки жизни. Интересно, что она выкинет дальше? Интересно, как долго протянет?
Я поправила ворот рубашки, которая за сбилась и перекрутилась на теле, пока я спала. Тонкая ткань съехала с плеча, обнажая острую ключицу и бледную кожу, и я поспешно дёрнула её вверх.
Этот жест не укрылся от него. Ничто, наверное, не укрывалось от этих нечеловеческих глаз.
Взгляд инквизитора медленно скользнул по моей шее, задержался на ключицах, переместился на руки, утопающие в закатанных рукавах, потом вниз, к босым ногам, торчащим из-под одеяла. Я поёжилась, чувствуя себя голой под этим взглядом, хотя рубашка закрывала почти всё тело.
В этом взгляде было что-то тяжёлое, давящее, почти физически ощутимое. Не похоть, нет, в этом я была уверена. Скорее собственническое раздражение хозяина, который видит, что его личной вещью пользуется кто-то посторонний, кто-то чужой, кто-то, кто не имеет на это никакого права.
— Проснулась, — констатировал он.
Голос звучал ровно, без выражения, но с лёгкой хрипотцой, которая появляется после долгого молчания. Значит, он действительно не разговаривал весь день. Сидел и смотрел.
Я промолчала, не видя смысла отвечать на очевидное, и спустила ноги на пол. Холодный камень обжёг ступни, заставив вздрогнуть. Я забыла, каким ледяным бывает каменный пол, когда ходишь босиком.
— Ешь, — он кивнул на край стола.
Там стоял поднос. Серебряный, начищенный до зеркального блеска, отражающий свет закатного солнца. На нём дымилась тарелка с куском мяса, политым тёмным соусом с травами. Рядом лежали ломти хлеба с золотистой коркой, клин бледно-жёлтого сыра с прожилками и тяжёлый серебряный кубок, в котором плескалось что-то тёмное, похожее на вино или ягодный морс.
Желудок скрутило болезненным спазмом, таким сильным, что я едва не согнулась пополам. Рот наполнился слюной так быстро, что я чуть не поперхнулась, и пришлось сглотнуть, прежде чем я смогла сделать вдох.
Тело Элеоноры отреагировало на еду как на наркотик, как на спасение, как на единственный смысл существования. Судя по тому, как тряслись руки и как ввалился живот под тонкой тканью рубашки, эта девушка нормально не ела месяцами, если не годами. Это был не легкий голод после пропущенного обеда. Это была хроника выживания на грани истощения, история тела, которое давно забыло, что такое сытость.
Я встала, и колени снова дрогнули, но удержали вес. Подошла к столу, шлёпая босыми ногами по холодному камню. Рубашка доходила мне до колен, рукава болтались, превращая меня в нелепое пугало или в ребёнка.
Мне было плевать. Биология заглушала стыд, голод заглушал гордость.
Я села на жёсткий стул для посетителей и придвинула поднос к себе. Рядом с тарелкой лежали тяжёлые серебряные приборы — вилка с длинными зубцами и нож с какими-то вензелями на рукояти, похожими на фамильный герб. Я взяла их, чувствуя непривычную тяжесть благородного металла в пальцах, к которым привыкла нержавейка столовских приборов.
Отрезала кусок мяса, стараясь не спешить, не набрасываться как голодный зверь. Отправила в рот. Прожевала.
Вкус показался настолько ярким, настолько насыщенным, что заломило скулы, а на глаза навернулись слёзы. Мясо было нежным, сочным, тающим на языке. Соус отдавал какими-то травами, которых я не знала, но которые казались восхитительными. После бесконечных часов голода, после тюремной баланды, которой, судя по обрывкам из воспоминаний, кормили Элеонору в казематах, это была пища богов.
Кассиан наблюдал.
Он медленно скрестил руки на груди и просто смотрел, как я жую. Молча, не мигая, не отводя глаз. Его лицо было непроницаемым.
Это действовало на нервы почище любого перекрёстного допроса. Я чувствовала его взгляд на себе, как физическое прикосновение.
— Приятного аппетита и вам, — буркнула я, не выдержав этого молчаливого давления. — Или вы питаетесь исключительно собственным чувством превосходства?
— Я поел, пока ты была в отключке, — ответил он сухо, не меняя позы и не отводя взгляда. — И я бы советовал тебе не глотать кусками, как голодная дворняга. Если ты умрёшь от заворота кишок после первой нормальной еды за долгое время, мне придётся объяснять совету, почему я не уследил за важным свидетелем.
— Свидетелем? — я замерла, не донеся вилку до рта. Кусок мяса на ней дымился, истекая соком. — Уже не преступницей? Не черной ведьмой? Не порождением Бездны?
— Свидетелем собственной аномалии, — поправил он, не сводя с меня нечеловеческих глаз. — Пока я не разберусь, что ты такое и как тебе удалось провернуть этот трюк с меткой, ты остаёшься загадкой. А загадки я предпочитаю разгадывать, а не уничтожать. По крайней мере, не сразу.
Он кивнул куда-то мне за спину, в сторону камина, где тлели остатки утреннего огня.
— Одежда там. На кресле.
Я обернулась, не выпуская вилки из рук.
На спинке кресла у камина, аккуратно сложенная, лежала стопка вещей. Тёмно-серая ткань, плотная, шершавая на вид, без блеска и украшений. Никаких кружев, никаких оборок, никаких вышивок.
— Слуги принесли, пока ты спала, — пояснил он, заметив мой вопросительный взгляд. — Это форма послушниц ордена. Самая простая, самая незаметная. Единственное, что удалось достать твоего размера без лишних вопросов и без необходимости объяснять, для кого именно нужна одежда. Твои тряпки я приказал сжечь. От них воняло так, что их нельзя было хранить даже в прачечной.
— Спасибо, — сказала я, и это было искренне. — Серьёзно, спасибо.
Благодарить своего тюремщика за одежду было странно, почти унизительно, но альтернатива — ходить в его рубашке или голой — была ещё хуже. Я умела быть прагматичной.
— Не обольщайся, — отрезал он холодно. — Мне просто надоело смотреть, как ты оскверняешь мою рубашку. Она предназначена для других целей, и видеть её на тебе... неприятно.
Он встал из-за стола. Резко, одним плавным, перетекающим движением, в котором сквозила скрытая угроза и звериная грация хищника, готового к прыжку.
— Одевайся. У тебя пять минут. — Голос его стал жёстче, официальнее. — Потом мы продолжим разговор, который начали вчера. И на этот раз, Элеонора, я буду задавать вопросы, на которые у тебя нет готовых ответов и заготовленных уловок.
Будто они у меня и до этого были.
Он подошёл к окну и демонстративно отвернулся, глядя вниз. Его силуэт чернел на фоне закатного неба, широкие плечи закрывали половину оконного проёма.
Я быстро дожевала сыр, запила глотком из кубка — это оказался ягодный морс, кисловатый и освежающий — вытерла руки льняной салфеткой и поднялась из-за стола. Ноги уже держали увереннее, еда начала превращаться в энергию.
Я направилась к креслу у камина и осмотрела одежду.
Серое платье послушницы. Глухой ворот, застёгивающийся под самое горло. Длинные рукава, сужающиеся к запястьям. Юбка в пол, тяжёлая и плотная. Под платьем лежало простое льняное бельё, чулки и мягкие туфли без каблука.
Идеально. Никакой индивидуальности, никакой красоты, никакого намёка на женственность. Зато тепло, закрыто и практично. Именно то, что нужно для камеры предварительного заключения или для жизни под надзором параноика.
Я сбросила рубашку одним движением, и тонкая ткань с шорохом упала на каменный пол, собравшись белым облаком у моих ног. Потянулась к белью.
Спина Кассиана у окна оставалась неподвижной, он смотрел наружу и не поворачивался, но я чувствовала напряжение, исходящее от него волнами. Он знал, что я раздеваюсь в нескольких шагах от него. Он слышал каждый шорох ткани в этой гулкой тишине каменной комнаты.
Я старалась одеваться бесшумно, по-армейски быстро, когда на всё про всё давали сорок пять секунд. Но каждый шорох одежды, каждый скрип шнуровки в этой тишине казался оглушительным, неприличным, почти интимным.
У него наверняка отличный слух. Драконий слух, если верить его бреду о крови дракона. Или просто слух параноика, который привык отслеживать каждое движение вокруг себя.
Я натянула бельё, влезла в платье, продела руки в рукава. Затянула шнуровку на лифе, расправила складки тяжёлой юбки. Надела чулки и туфли, которые оказались почти впору, чуть великоваты, но терпимо.
— Я готова.
Кассиан медленно повернулся от окна. Его взгляд скользнул по моей фигуре, запакованной в серую шерсть с головы до пят. Одобрения в этом взгляде не было, но исчезла та брезгливая гримаса, с которой он смотрел на мои тюремные лохмотья или на свою рубашку на моём теле.
Теперь я выглядела не как грязная оборванка и не как воровка, надевшая чужую одежду. Я выглядела как функция, как безликая единица системы, как одна из послушниц, которых он, наверное, видел каждый день и не замечал. Судя по тому, как едва заметно расслабились его плечи, этот вариант устраивал его куда больше.
Хаос был упакован в униформу. Порядок восстановлен.
— Отлично, — произнёс он, возвращаясь к столу и беря в руки какой-то документ с тяжёлой сургучной печатью. Пергамент хрустнул в его пальцах. — А теперь вернёмся к началу. К самому началу.
Он опустился в кресло, положил документ перед собой и поднял на меня взгляд своих нечеловеческих глаз.
— Рассказывай, как ты оказалась в ковене. С самого начала, с первого дня. И не пытайся лгать, что тебя заставили, что ты была жертвой обстоятельств, что тебя обманули. Я слышал эту историю сотни раз, и еще ни разу она не оказалась правдивой.
11
— Имена, — он говорил так весомо и жестко, что каждое слово буквально выбивало из меня воздух. — Кто возглавлял круг? Кто передавал приказы? Где вы собирались до того, как спуститься в подземелья?
Он стоял, уперевшись ладонями в столешницу. Инквизитор, видимо, привык, что от этого тона люди ломаются, как сухие ветки, и начинают говорить то, что он хочет услышать.
Я села в кресло, расправив складки серого платья, и посмотрела на него. Страх попытался поднять голову. Этот липкий рефлекс тела, доставшийся мне в наследство вместе с телом, но я задавила его привычным усилием воли.
— Я не знаю, — ответила я честно.
— Лжёшь, — припечатал он. — Ты была в ковене. Ты участвовала в ритуалах. Ты не могла не видеть лиц.
— Я видела капюшоны, — возразила я, вспоминая какие-то обрывки.
В голове вдруг вспыхнула картинка — яркая, резкая, как от удара током.
Темнота, разбавленная лишь дрожащим светом факелов. Удушливый запах серы и благовоний. Я стою на коленях, низко опустив голову, глядя на подол чужой мантии, расшитый серебром. Голос был искаженный и гулкий, словно из бочки: «Не поднимай глаз, дитя. Любопытство наказуемо».
Я моргнула, отгоняя видение.
— Мне запрещали смотреть, — медленно проговорила я, озвучивая то, что только что увидела. — Я была никем. Генералы не обсуждают карту боевых действий в присутствии подчиненных.
Кассиан прищурился. Уголок его рта дёрнулся. Похоже, сравнение ему не понравилось, но логику он уловил.
— Ты пытаешься принизить свою роль, чтобы избежать ответственности? — процедил он.
— Я пытаюсь объяснить вам принцип иерархии, — парировала я. — Верхушка всегда изолирована. Есть посредники. Есть кур...гонцы. И есть рабочие.
Я замолчала, прислушиваясь к себе. Очередная вспышка памяти обожгла виски, принеся с собой фантомную боль в пальцах и запах... химии?
Небольшая темная комнатушка. Жар от горелок. Мои руки в пятнах от сока растений, обожженные кислотой, перетирают в ступке что-то сухое и колючее. Рядом стоят ряды пустых склянок. Их сотни. Нужно заполнить все до полуночи. Голос из тени подгоняет: «Быстрее. Партия должна уйти сегодня».
— Я варила зелья, — прошептала я, осознавая масштаб. — Много зелий. Промышленные объемы. Это были не штучные яды для личной мести.
Я подняла глаза на Кассиана.
— Чтобы варить столько, нужно много ингредиентов. Редкие травы, минералы, основы. Они не берутся из воздуха. Их нужно купить, привезти, спрятать.
Эта информация поступала к моему языку прямиком из глубин памяти, будто я все сильнее погружалась в чужие воспоминания.
Кассиан выпрямился, скрестив руки на груди.
— Мы проверяли каналы поставок, — отрезал он. — Магические лавки под контролем. Любая попытка купить или сбыть запрещённые реагенты отслеживается по магическому фону.
— Вот именно, — меня осенило. — Вы ищете магию. Вы ищете «тёмные эманации». А если ингредиенты сами по себе не магические?
Я встала, чувствуя азарт гончей, взявшей след.
— Сера. Ртуть. Белладонна. Корень мандрагоры. По отдельности это просто аптекарский товар или химия для красильщиков. Магии в них ноль, пока не начнёшь ритуал. Где вы их искали?
— Мы изымали реестры у гильдии алхимиков, — неохотно ответил он.
— А чёрный рынок? — спросила я. — Старьевщики? Скупщики краденого? Просто лавки, в конце концов?
Новая вспышка памяти накрыла меня как тяжелая, душная волна. Это была не одна сцена — это был поток. Десятки походов. Дождь, снег, липкая жара. Я — нет, та девушка, чьей памятью я пользовалась — ходила туда постоянно.
Запах. Смесь кошачьей мочи, сушеной полыни и старой пыли. Этот запах въедался в одежду.
Стук в дверь: три быстрых удара, пауза, один глухой. Скрип засова. И всегда одно и то же лицо в щели.
Вигго. Сухонький старик с бельмом на левом глазу. Он всегда был в одном и том же засаленном жилете. Я видела, как он вздрагивает от звука проезжающей кареты. Как он бледнеет, когда слышит колокол. Он был трусом. Патологическим, трясущимся от страха параноиком.
«Опять эти медяки, Мышка? — ворчал он, пряча деньги. — Скажи хозяину, что золото надежнее... И тихо! Слышишь? Кто-то идет...»
«Если Плащи начнут вынюхивать вокруг, я лавку закрою, — шептал он мне в другой раз, засовывая сверток в глубокий карман моего плаща. — У меня в подполе схрон... А если найдут — живым не дамся. Лучше цикута, чем дыба».
Я выдохнула, возвращаясь в реальность. Картинка была четкой, информативной. Достаточно, чтобы составить профиль.
— Вигго, — имя сорвалось с губ само собой. — Старик Вигго. Тупик Висельника, третий дом от канала.
Кассиан замер.
— Я была там, — продолжила я уже спокойнее, деловым тоном, анализируя увиденное. — Десятки раз. Аптечная лавка без вывески. Я покупала там серу и основы. Платила медяками.
Все это было так странно. Словно со мной и не со мной одновременно. Как в красочном сне.
Инквизитор молча протянул руку к стопке бумаг на краю стола. Он перебрал несколько листов быстрым, нервным движением, пока не вытащил один.
Пробежал глазами по тексту. Его лицо потемнело.
— Вигго Кройц, — прочитал он сухо. — Задержан во время рейда по Нижнему городу. Аптекарь-самоучка. Допрошен. Отпущен.
Он поднял на меня взгляд. В серых глазах плескалось холодное бешенство.
— В нём не нашли магии. Его лавка была чиста. Ни одного артефакта.
— Вы искали мага, а надо было искать перепуганного насмерть снабженца, — констатировала я. — Вы отпустили его, потому что ваши камешки молчали. А он снабжал ковен всем необходимым.
Я каким-то образом знала, как они проводят рейды. Хватают всех подряд, проверяют артефактами, проводят допросы. Простых людей, не имеющих никакой репутации в основном отпускают. Но если в тебе есть немного темного… О-о-о, такой допрос может длиться сутками.
Кассиан скомкал лист в кулаке. Бумага вспыхнула синим пламенем и осыпалась пеплом, а я в ужасе вжалась в спинку кресла.
К-как он это?.. Магия?!
Сердце заколошматило в груди, как сумасшедшее. Всякие штуки, которые он снимал с пояса, были не страшными. Страшным было вот это!
— Я отправлю отряд, — он шагнул в сторону уже намереваясь уйти. — Мы вытрясем из него всё.
— И что вы узнаете? — я старательно контролировала голос. После увиденного, это было сложно. — Что я к нему ходила? Вы это и так знаете. Вигго — трус и слегка идиот, — что такое паранойя я объяснить в нынешних реалиях точно не смогу. — Он не знает никого из ковена, тем более кого-то из верхушки.
Кассиан медленно перевел взгляд на дверь и нахмурился.
— Тогда какой в нём прок?
Черт, у меня уже начинала голова раскалываться от того, в какие пучины ада погрузилась эта Элеонора. Вспышкой мелькнула подворотня и темный силуэт с ножом в руке.
— Ковен разгромлен, — поморщившись, начала объяснять я, выстраивая логическую цепочку. — Им нужно перегруппироваться. Им нужны зелья, чтобы лечить раненых или скрываться, но закупать их в лавках они не могут — это слишком рискованно. А их главный варщик — я — сейчас у вас. Что они сделают?
Я снова поморщилась от мелькнувшей сцены. А вот это было неприятно.
— Они пошлют кого-то другого. К единственному проверенному поставщику, который остался на свободе. К Вигго.
— Именно, — подтвердила я. — Потому что Вигго себя никак не скомпрометировал.
— Мы установим слежку, — отрезал Кассиан. — Мои люди возьмут любого, кто купит подозрительный товар.
— Ваши люди не знают, что искать! — возразила я. — Для них покупка любого товара — это просто лекарство или химия. А я знаю рецептуру. Я знаю, что именно они будут брать, чтобы восстановить запасы. И главное — я знаю, как выглядят их посыльные. Не в лицо, а по повадкам. По тому, как они говорят, как проверяют товар. И даже как стучат в дверь.
Я сделала паузу, давая ему осознать мою мысль. Черт возьми, я собой горжусь. Нашла хоть какой-то выход из задницы, в которой оказалась. Так и узнаю, что произошло с Элеонорой. А точнее, кто и за что ее убил.
— Ты предлагаешь выпустить тебя в город? — он посмотрел на меня с насмешкой. — К подельникам?
— Я предлагаю вам единственный шанс не упустить их, — я выдержала его взгляд. — Если они придут к Вигго и увидят там инквизиторов — ниточка оборвется. А если я буду рядом, то укажу вам на связного... вы выйдете на тех, кто отдавал мне приказы.
Кассиан молчал. Его вертикальные зрачки сузились до нитей, превращая радужку в расплавленное серебро. Он должен был понимать, что я права. Грубая сила здесь не сработает. Ему нужен был «свой человек» внутри схемы.
— Почему бы мне просто не навесить на тебя контролирующих артефактов и отправить обратно варить зелья для ковена?
Я поджала губы.
А есть такие артефакты? Какая прелесть.
Это было бы вполне подходящим решением задачи. Если бы не одно существенное «но».
— Ковен от меня отрекся. Меня пытались убить, когда инквизиторы устроили облаву, — вернее, Элеонору убили, но эта информация пока должна остаться в тайне. — Они знают, что я у вас.
Кассиан смотрел на меня тяжелым, пронзительным взглядом, от которого почему-то становилось не по себе. Ну давай же! Я не хочу сидеть в твоих покоях, пока решается моя судьба!
Прошу прощения, что с задержкой. Эта беседа далась мне сложно)
12
— Хорошо, — наконец произнес он.
Этот короткий ответ разрезал тишину, отсекая любые пути к отступлению.
Он покинул своё место, и вместе с этим исчезла его тяжеловесная неподвижность. Кассиан двигался плавно, перетекая в пространстве, словно сжатая пружина, готовая распрямиться в любой момент.
— Мы заглянем к Вигго и ты с ним пообщаешься, чтобы я мог его изучить. Но запомни, — он повернулся ко мне, и воздух в комнате словно сгустился. — Я буду рядом. Каждую секунду. Я буду слышать каждое твоё слово и видеть каждый жест. Если ты попытаешься подать знак, сбежать или скажешь хоть одно лишнее слово...
Он не договорил, но его взгляд красноречиво скользнул по моей шее. Я сглотнула, чувствуя фантомное прикосновение холодной стали.
— Я поняла, — кивнула я. — Никакой самодеятельности.
Он прошел к гардеробу, скрытому в нише стены. Дверцы распахнулись, и я увидела ряды черных камзолов. Но Кассиан выбрал не их. Он достал простую куртку из грубой кожи, потертые штаны и серый плащ — одежду наемника или небогатого горожанина.
Переодевался он быстро, не стесняясь моего присутствия. Я отвернулась к окну, изучая вид на город, но краем глаза все равно отметила широкую спину, исполосованную старыми, побелевшими шрамами.
— Обернись, — скомандовал он.
Я повернулась.
Он стоял посреди комнаты, застегивая на шее кожаный шнурок с тусклым, невзрачным медальоном. Обычная железка, похожая на сплющенную монету.
— Что это? — спросила я.
— Отвод, — бросил он равнодушно. — Смотри на меня.
Я попыталась сфокусировать взгляд на его лице. И поняла, что не могу. Глаза буквально соскальзывали. Стоило мне посмотреть на него, как внимание рассеивалось, мысли начинали путаться, и возникало непреодолимое желание разглядывать стену, пол, собственные ногти — что угодно, только не его. Он превратился в серое пятно. В пустое место. Я знала, что он там стоит, но мой мозг отказывался воспринимать его как значимый объект.
— Жуткая штука, — пробормотала я, моргая и отводя взгляд. — Меня сейчас стошнит.
— Так и должно быть, — в его голосе слышалось удовлетворение. — Это чтобы ты не забывалась. И чтобы никто в городе не запомнил моего лица. Идем.
Мы вышли из покоев не через парадную дверь, а через узкий служебный ход, скрытый за гобеленом. Винтовая лестница уводила вниз, в темноту.
Путь до выхода прошел в молчании, но мой мозг работал в режиме видеорегистратора. Я считала повороты, отмечала посты охраны, фиксировала в памяти маршрут — привычка, въевшаяся в подкорку за годы службы, как угольная пыль в кожу шахтёра. Два пролёта вниз, поворот направо, длинный коридор без окон, снова лестница.
Это не паранойя.
Пять лет назад, во время рядового задержания в старом фонде на Лиговке, я совершила ошибку — просто вошла в квартиру, не оценив планировку. Подозреваемый вырубил пробки. В абсолютной темноте, под аккомпанемент чужого хриплого дыхания и щелчка выкидного ножа, я металась по комнате, как слепой котёнок, натыкаясь на мебель, которую не запомнила. Я искала дверь, а находила только углы и шкафы. Тот шрам на левом предплечье, который теперь исчез вместе с моим прежним телом, был вечным напоминанием: если ты не знаешь, где выход, ты уже мертвец. С тех пор я всегда знала обратную дорогу.
Кассиан шел сзади, бесшумный, как тень. Его присутствие выдавало только тяжелое, давящее ощущение в затылке. Так чувствуешь спиной дуло пистолета.
Когда мы вышли в город через неприметную калитку в стене, на столицу уже опускались сумерки. Воздух здесь был другим. Если внутри пахло сыростью или пылью, то здесь, на улицах, в нос ударил густой коктейль из дыма, нечистот, жареного лука и все той же сырости.
Мы шли быстро. Чем дальше мы уходили от центра, тем уже становились улицы, тем грязнее была брусчатка под ногами. Богатые особняки сменились доходными домами, а те, в свою очередь, уступили место покосившимся лачугам Нижнего города.