Русская мода. Фейк! Фейк! Фейк!

Полина размышляет над этим, глубоко затягиваясь сигаретой. Она стала курить после парижской истории, но, стремясь оградить себя от любых ассоциаций с модой, даже сигареты выбирает нарочито неженские и немодные. Никаких тонких длинных штучек. Никаких мундштуков. Полина курит крепкий синий «Галуаз», и количество выкуриваемых ей сигарет ежедневно растет.

Гонконг, район Юньлон, швейная фабрика

– Ну, и что бы вы сказали, если бы открыли глаза в своей постельке и увидели, что к вам крадется с ножом огромный чеченец? Что бы вы сказали, а?

Молодой человек явно вошел во вкус, и видно, что, рассказывая о своей жизни, он вновь ярко переживает ее события. Его голос становится громче, на щеках появляется румянец, а сигара, давно забытая, по инерции зажата между пальцев и источает невероятно отвратительный запах.

Впрочем, его громкий вопрос остается без ответа, потому что сразу же после того, как он был произнесен, звучит сирена, возвещающая о конце рабочего дня. Китайские девушки как по команде прерывают работу и начинают молча собираться. Они аккуратно вешают синие рабочие халаты на вешалки рядом со станками, поправляют волосы, берут свои маленькие однотипные корзинки, в которых принесли обед, и гуськом направляются к выходу.

От того, что станки внезапно смолкли, в помещении становится слышен каждый звук – и сейчас это гулкие удары сотен каблучков о листы металла, настеленные на полу. Дверь цеха слишком мала, чтобы выпустить всех швей сразу, поэтому они толпятся у нее, исчезая из цеха партиями – словно, парашютисты, которые поочередно выпрыгивают из самолета в черноту неба.

Совсем скоро цех становится пуст.

– Черт! – бурчит молодой человек, оглядывая помещение. – А ведь мы только добрались до самой сути…

Неожиданно его взгляд выхватывает среди станков девочку, одну из швей – она присела на деревянную коробку и, не моргая, внимательно следит за ним своими большими черными глазами.

На девочке – ситцевое платье, из-под которого торчат худые коленки. Она милая, с круглым лицом, изящными чертами лица, вся какая-то очень тонкая, но вместе с тем видно, что, несмотря на кажущуюся хрупкость, она сильная, живучая и ловкая. Скорее всего, она родилась в одной из тех больших китайских семей, где не всем детям суждено выжить из-за бедности, но зато те, кому это удалось, становятся крепче камня. Потом такие с легкостью рожают с десяток собственных детей, способны жить только на воде и хлебе и трудятся вдвое дольше остальных. Это они в поисках лучшей жизни частенько забредают в порно-индустрию и остаются там на десятки лет, почти не старея и не меняясь внешне – становясь рабочими лошадками, способными бесстрастно принимать в себя самые большие мужские орудия, в то время как их коллеги по цеху, более мощные и опытные, в ужасе сходят с дистанции…

На вид девочке лет 14, хотя официально на работу в цех берут не раньше шестнадцати. Она смотрит на молодого человека слегка настороженно, но вместе с тем – с большим интересом.

– Тебя что, – спрашивает тот. – Не ждут дома?

– Я хосю дослусать, – отвечает она.

На его взгляд, ее русский, с этим акцентом, звучит презабавно, но гораздо больше молодого человека изумляет то, что девочка вообще знает русские слова:

– Ты понимаешь, что я говорю?!

– Осень мало, – она пожимает плечами. – Но я знать, сто ты лассказывать пло любофь…

Про любовь? Молодой человек в растерянности чешет щеку – что-то он не припомнит, что рассказывал здесь про любовь. Но с другой стороны, у него появился слушатель, поэтому какое имеет значение, о чем на самом деле шла речь. В любом случае это лучше, чем разговаривать одному, в пустом цехе, а молодой человек чувствует отчаянную тягу выговориться. И если слушатель видит здесь любовь, значит, да – так оно и есть.

Воодушевившись, он продолжает:

– Что ж. Примерно в три часа ночи или около того Азам увидел, что подаренный мной костюм – поддельный, и кровь ударила ему в голову. Я так и представляю себе этот момент: пьяный, невменяемый двухметровый чеченец стоит перед костюмом, потрясая кинжалом, и орет «Бля-а-а-адь!», а все остальные – такие же пьяные и невменяемые – еще не понимают в чем дело, но уже навострились заряжать пистолеты и идти валить негодяя, посмевшего вызвать гнев именинника.

Я не знаю, откуда они взяли мой адрес – наверняка, пробили по своим бандитским каналам или как-то еще – но одно могу сказать точно: я почувствовал их приближение интуитивно. Видимо, какая-то нервность все же не отпустила меня до конца в тот день, и это она заставила меня поднять голову от подушки и начать вслушиваться в ночь.

За окном урчали моторы нескольких машин, хлопали их дверцы и раздавался сердитый, в несколько голосов, кавказский говор. Эти звуки заставили меня выпрыгнуть из кровати и помчаться к окну. Внизу, у подъезда, стояли, по меньшей мере, три автомобиля, среди которых я моментально узнал черную «шестерку» Азама и Мурада. Вокруг машин обретались мрачные тени. Я подсматривал за ними в щель между окном и занавеской, и то, что мне открывалось, выглядело удручающе. Не оставалось никаких сомнений, что тени допьют коньяк – они распивали коньяк там внизу, во дворе, продолжая отмечать день рождения – а потом пойдут на штурм моей квартиры.

Я всегда подозревал, что с костюмом что-то не так. Он достался мне слишком легко, и это должно было заставить меня насторожиться, осмотреть его еще раз, но… Ничего этого сделано не было, и теперь, с минуты на минуту, сюда ворвется банда разъяренных чертей.

Времени оставалось в обрез. Я рванулся натягивать штаны. Прыгая на одной ноге, полез в ящик стола за документами. Споткнулся о матрац на котором мы спали, все вместе, я и мои девчушки-швеи. Растянулся на полу. Вскочил и заметался по квартире, словно раненый зверь, не представляя, что делать дальше.

– Что случилось? – одна из девушек, сонная, приоткрыла глаза.

– Финита ля комедия, девочки, – пробормотал я, продолжая стрелять глазами по комнате в поисках путей для спасения. – Прости и прощай. Швейные машинки теперь ваши, квартира тоже, а еще сейчас здесь появятся люди, так вы постарайтесь быть с ними повежливее, хорошо?

Я услышал, как в подъезде хлопнула входная дверь, и по лестнице застучали несколько пар каблуков. Я знал этот звук очень хорошо – так стучат остроносые, черные, купленные на рынке ботинки. Эту обувь наравне со шлепками мои чеченцы предпочитали всей остальной. И я уверен: если свалить перед ними всю обувь мира – самую изысканную и дорогую, они непременно вытащат из этой огромной кучи такие вот остроносые чудовища и сразу же нацепят их, и только тогда будут рады.

Впрочем, я отвлекся. Единственным спасением, решил я, будет окно и водосточная труба рядом с ним. Отвернув шпингалеты, я вскочил на подоконник и кинул последний взгляд на моих работниц. От шума они проснулись. Сидя на матраце в своих трогательных ночнушках, потирая заспанные глаза, они выглядели в этот момент так мило, что я чуть было не решил плюнуть на все и остаться. Но уже в следующую секунду в дверь забарабанили, и наваждение отступило. Ухватившись руками за водосточную трубу, я шагнул из окна и заскользил вниз – оставляя позади надежды, мечты о стабильности, секс, уют, комфорт и – главное – собственный бизнес. А вместе с ним – около сотни нераспроданных прекрасных джинсов «прямо из Швеции».

Кажется, они стреляли мне вслед. По крайней мере, что-то несколько раз хлопнуло у меня за спиной. Ха! Как сейчас помню тот миг: чеченцы орут из окна, во всем доме повключали свет, и уже кто-то из соседей грозится вызвать милицию. А я – полуголый и босой – несусь что есть мочи по московскому асфальту, не имея равно ни планов, ни перспектив. «К чему я в конце концов прибегу? – помню, подумал я в тот момент. – Что будет происходить дальше, если сейчас у меня нет даже собственных ботинок?».

И тут рядом со мной на дороге притормаживает этот белый пижонский «Мерседес», боковое стекло опускается, и кого я там вижу? Я вижу там чувака, с которым мы вместе поступали в театральный – только его взяли, а меня нет – и выглядит он ну точь-в-точь как Марчелло Мастрояни, те же тонкие усики и такой слегка насмешливый взгляд, и зовут его Алеша Шнеерзон – я запомнил это, потому что когда-то продавал ему джинсы.

И теперь он смотрит на меня поверх своих темных очков и улыбается, и спрашивает:

– А совершенно случайно, молодой человек, вас не надо никуда подвезти?

Что за дела? Конечно надо! Я прыгаю в машину, мы срываемся с места и оставляем чеченцев в прошлом.

Алеша Шнеерзон – да, именно так. Единственное чадо у двух богатеньких родителей. Голубая кровь. А в придачу – отдельная квартира в центре, рестораны, машины, девочки, лучшие места на модных концертах, лучшая одежда, лучшее обращение – короче, полная, стопроцентная комплектация.

Алеша везет меня прямиком на ужин в «Пушкин», а по пути выдает рубашку и туфли. Уже там, в ресторане, в ожидании фуа-гра, он неожиданно наклоняется ко мне:

– А что, – говорит он, – Если я вложусь в твой бизнес?

Вопрос застает меня врасплох, потому что до этой минуты мы ни слова не сказали друг другу о каком-то там бизнесе. Да, по правде говоря, мы вообще только парой слов и обменялись за всю дорогу.

– Ты видел мой бизнес, Алеша, – отвечаю я после паузы. – Паспорт и штаны – вот и весь мой бизнес.

– Штаны, – подмечает он. – Это ключевое слово. Штаны.

– Это все в прошлом, – оправдываюсь я. – Посмотри на меня сейчас. Я полностью, абсолютно неплатежеспособен, и если, ты откажешься оплатить эту еду, меня выкинут отсюда на улицу пинком под зад или, чего хуже, сдадут в милицию. А речь идет всего лишь о ресторанном счете…

– Это не просто ресторанный счет. Это счет в «Пушкине» – у многих могут быть проблемы с ним.

После этих слов мы замолкаем, жуем свое фуа-гра, а потом он поднимает глаза и берет меня в оборот по-крупному:

– Штаны – это то, что получалось у тебя очень хорошо. Я наблюдал за тобой, смотрел, как ты втюхиваешь свои джинсы всем этим недоумкам, и думал: «Этот парень далеко пойдет!» И знаешь, почему, я думал именно так? Потому что ты выглядел, как человек, нашедший свое призвание! Это не было просто «купи-продай», нет – в твоих руках это превращалось в искусство. И теперь, сидя здесь, за шампанским и божественной едой, я со всей ответственностью заявляю тебе: приятель, не дай своему искусству умереть! Не отказывайся от него. Да, ты голый, ты босой, у тебя за душой ничего нет, но не это ли самое подходящее время, чтобы вступить в большую игру?

– Все это приятно слышать, – отвечаю я. – Но о какой такой большой игре ты толкуешь?

– Мы, – он на секунду замолкает и оглядывается, проверяя, не подслушивает ли нас кто. – Мы – это я и ты, мы вместе – будем делать настоящие шедевры. Я имею в виду, одежду, обувь или сумки – но не простые, а только самых известных марок. Такие, что никто в жизни не отличит их от настоящих. Мы перероем модные журналы. Перевернем интернет. Если надо – свяжемся с официальными производителями. Мы выясним, что имеет самый большой спрос, поймем, как это выглядит и пахнет, а затем – имея всю информацию на руках – мы запустим свое собственное производство, раскрутим его на полную мощь и будем смотреть, как рынок тонет в нашем товаре.

Произнеся это, Алеша Шнеерзон делает большой глоток из бокала с шампанским и откидывается на спинку стула. В его глазах так и светится гордость за собственный ум.

– Как тебе план? – интересуется он.

– Правильно ли я понимаю, что речь опять идет о подделках?

– Нет, нет и еще раз нет. Подделки оставим неудачникам. Речь идет о вещах, один в один похожих на настоящие.

– То есть, мы говорим об очень качественных подделках?

– Хорошо – черт! – если тебе так нравится слово «подделки», то, да, мы говорим об очень качественных подделках.

– Алеша, – настает моя очередь наклоняться к нему и изображать заговорщицкий голос. – А зачем тебе все это нужно? Ты – завтрашний актер, возможно, даже суперзвезда – зачем тебе лезть в это стремное подсудное дело?

– Я всегда хотел крутиться в фэшн-бизнесе, приятель. У меня есть деньги. Меня отчислили с актерского факультета полгода назад. Я свободен и готов пуститься во все тяжкие.

Ключевым словом были «деньги». Я сомневался, что этот богатенький сосунок не запросится назад к мамочке, если нас серьезно прижмут, но деньги – деньги решали все. Мы выпили шампанского и хлопнули по рукам…

…китаянка, не шелохнувшись, сидит на деревянном ящике и смотрит на рассказчика во все глаза. На улице давно стемнело, а цех освещают лишь несколько тусклых лампочек. Из-за этой полутьмы, царящей в помещении, швейные станки кажутся окаменевшими чудовищами из других миров.

Молодой человек косится на часы – большие, с круглым циферблатом, те висят на одной из стен и призваны неумолимо фиксировать рабочие часы швей. Смены начинаются в 7.30 утра и длятся до 9.30 вечера – четырнадцать часов с получасовым перерывом на обед. В Китае привыкли работать много, за небольшие деньги, и это то, что нравится молодому человеку в этой стране больше всего. Сейчас время приближается к часу ночи.

– Послушай, детка, тебе точно не нужно домой? Имей в виду, я не собираюсь делать тебе поблажек из-за того, что ты просидишь тут со мной всю ночь. Нет, мне конечно чертовски приятно, что такая молодая и смышленая девочка не прочь послушать мудрость стариков. Но все же я нанимал тебя для работы, а не для того, чтобы ты развлекалась до утра, а потом клевала носом за станком.

– Все будет холосо, – заверяет китаянка. – Нось это осень холосо. Нось это класиво.

– Окей, – соглашается молодой человек, которому, признаться, и самому не хочется оставаться одному в этот поздний час. – Тогда слушай, как запускается серьезный пиратский бизнес…

… сначала мы месяц сидим на специализированных сайтах и читаем весь подряд модный глянец. Форумы, фотографии, блоги, дневники звезд – чтобы уловить суть, мы не чураемся даже «желтой» прессы, а уж про «Вог» не приходится и говорить, «Вог» становится нашей библией.

Я имею регистрацию, по меньшей мере, на пяти женских сайтах, и в каждом, под ником «Марина_1996», оставляю сообщения. «Ой, девочки, – пишу я. – А подскажите, что носят в этом сезоне? Что сейчас в тренде?». Цифры ника выбраны не случайно: они призваны указать на год рождения отправителя и вызвать сочувствие остальных посетителей сайта. «Глупенькая маленькая девочка хочет быть модной, – должны думать они. – Поможем же ей своими мудрыми советами».

Казалось бы, все это очевидная глупость, и мужчине в расцвете сил следовало бы поискать себе более достойное занятие, чем сутками торчать на форумах для женщин, озабоченных модой. Но каждое сообщение от «Марины_1996» собирает до полутора тысяч комментариев, а разве не это называется получать инсайдерскую информацию?

К концу месяца мы имеем внушительное досье на каждого дизайнера, за имена которых московские девчонки готовы отдавать большие деньги. Приходит время устроить мозговой штурм и определиться.

Я сижу за круглым стеклянным столиком на пухлом сером диване, сделанным на заказ, в квартире Алеши Шнеерзона. На окне – букет белых лилий в длинной изогнутой вазе, а за окном беснуется и искрится огромный город. Обстановка для принятия стратегического решения самая подходящая.

Алеша стоит передо мной, держа в руках, на манер игральных карт, россыпь белых листков бумаги. На каждом из них написано название бренда – только оно и ничего больше – Алеша по очереди кидает листки на стол, и объявляет:

– Раф Симонс!

Мое дело – оценить риски, рентабельность и количество вероятных проблем, могущих возникнуть на производстве:

– Круто загнул. Любимец нью-йоркских модников, в Москве представлен эпизодически, использует нежные ткани, нестандартный крой – мы намучаемся с ним, Алеша, если попытаемся воспроизвести его вещи.

Следующий листок летит на стол.

– Кензо!

– Мимо кассы. Делать его будет проще, только кому нужен «Кензо» в двадцать первом веке? Его слава осталась в конце девяностых. В том времени, когда бандиты, наркоманы и шлюхи повально пошли в дизайнеры, тим-билдеры и специалисты по чайным церемониям. Делать «Кензо» – это все равно, что пытаться повернуть вспять стрелки часов. Сегодняшняя публика нас просто не поймет.

– Берберри!

– Их главная специальность – пальто и бушлаты. Для нас это слишком мощно. Это все равно, что пытаться делать баллистические ракеты, сидя на кухне. Нам нужно что-то менее увесистое, потому что если мы решим копировать это – нам придется нанять в швеи всю российскую армию.

– Александр Маккуин!

– Тупиковый вариант. Он гениальный чувак, спору нет, но ты читал его интервью? У меня есть ощущение, что эта история скоро закончится. Огонь ушел из его глаз: он говорит так, словно прощается с жизнью, сплошная депрессуха. И если парень вдруг решит отойти от дел или умрет – наложит на себя руки или что-нибудь там еще – его бренд уйдет с молотка, а мы останемся у разбитого корыта.

– Марджела!

– Любопытно, но стоит подумать. С одной стороны, под именем Марджелы мы можем ваять, что хотим, а в качестве материала использовать хоть картон. С другой стороны – отвечает ли это нашей установке на то, чтобы завалить рынок своим продуктом? Сможешь ли ты представить, как миллионы москвичей едут в метро, одетые в копии Марджелы? Как Марджела встречает тебя в офисах, в кафешках, в кинотеатрах и на вокзалах? Это утопия, Алеша. Все вокруг твердят, как это круто, богемно и порочно – носить Марджелу, но в конечном итоге только единицы действительно отваживаются на это. Поэтому – нет, нет и нет!

Так мы перечисляем еще миллион марок – известных и не очень – и в итоге составляем шорт-лист, куда входят преимущественно ветераны вроде «Шанель», «Диор», «Ив Сен-Лоран» и «Луи Вьюиттон». И вот тут начинается настоящий плей-офф.

Алеша стоит на том, чтобы делать «Диор». Пресловутый «нью-лук», классика – если сумеешь присосаться здесь, считай, что присосался прямо к вечности, говорит он. В свою очередь, я возражаю. У меня уже есть опыт делания классических костюмов, говорю я, и этот опыт печальный, потому что классика – тонкая штука, она не даст тебе спуску, и за ней нужен глаз да глаз.

Остается старая добрая компашка в виде Коко, Ива и Луи. Мы спорим и буквально упираемся лбами – как те два барана, которые с разбегу ударяются друг в друга головами – но аргументы каждого слишком весомы, чтобы кто-то смог выйти из игры победителем.

– Окей, – после нескольких часов спора Алеша встает с дивана и направляется к компьютеру. – Прибегнем к интернету как к последнему средству. Послушаем голос улиц.

– Фэшн-блоги? – спрашиваю я.

– Фэшн-блоги, – утвердительно кивает он, набирая адрес в поисковой строке.

В Москве существуют всего несколько блогов с фотографиями уличной моды, которым – с большой натяжкой – можно доверять. И есть еще миллион страниц, доверять которым нельзя ни при каких обстоятельствах – все их ведут малолетки, какой могла бы стать моя «Марина_1996», будь она реальной и повиси она на женских форумах еще пару месяцев.

Мы лезем на «Glam Yourself», дневник из первого списка, имеющий все шансы выбиться во флагманы этого нарождающегося поветрия – ловить с фотоаппаратом хорошо одетых людей.

На фотографиях, которые открывает экран монитора, сплошь молодые девицы в антураже столичных баров. Часть из них одеты в дешевый масс-маркет вроде «Зары» и «Топшопа», и в какой-то миг мы даже задумываемся: а не начать ли нам подделывать «Зару»? Но при более тщательном размышлении эта ситуация кажется смехотворной: пацаны подделывают «Зару», которая подделывает все остальные бренды. Двойная подделка. Подделка подделки. К тому же, решаем мы, «Зара» стоит копейки, поэтому чтобы ОНИ покупали НАШУ «Зару», надо продавать ее и вовсе по демпинговой цене. А цель нашего предприятия – делать деньги. Даже не так. Цель нашего предприятия – делать БАСНОСЛОВНЫЕ деньги. А еще – заделаться героями пиратского бизнеса, войти в историю, стать легендой, но главное – баснословные деньги, короче, детка, ты меня понимаешь…

И вот мы сидим, вперившись в экран, и смотрим этот чертов блог с поддатыми столичными девицами. Передо мной чистый лист бумаги, разделенный на три колонки с шапками «Шанель», «Ив Сен-Лоран» и «Луи Вьюиттон». Как только я замечаю на фотографии вещь одной из этих марок, я ставлю галочку в соответствующую колонку. Мы намерены просмотреть блог от начала и до конца, отметить все интересующие нас вещи и получить максимально репрезентативную подборку.

В свою очередь, автор блога словно знал, что два парня будут штудировать его дневник, а потому позволил себе поиздеваться вволю. Фотографий – даже по самым скромным подсчетам – не меньше нескольких тысяч. Блог появился около двух лет назад, и все это время обновлялся практически ежедневно. Судя по всему, автор чересчур серьезно воспринял мысль о том, что для популярности в интернете нужно создавать посты как можно чаще. Фотографии выложены партиями – от пяти до пятидесяти снимков в каждой, а в иные дни автор не ограничивался одной партией, и вываливал их сразу несколько, одну за другой.

– У него вообще хватает времени на что-нибудь еще? – бурчит Алеша.

Я оставляю эту реплику без комментариев. Потому что пускаться сейчас в обмен остротами – это только еще больше рассеивать внимание. А оно и без того подает тревожные сигналы, как тот лэптоп с разряженным аккумулятором, который моргает перед тем как погаснуть насовсем. Чтобы идентифицировать вещи, недостаточно просто бегло проглядеть снимки. Я должен внимательно всматриваться в каждый, потому что в противном случае все исследование не стоит и ломаного гроша.

Ближе к третьей сотне фотографий у меня возникает такое ощущение, будто я погрузился в зазеркалье. В нем правят бал женские лица, веселье и модные наряды, а я – то ли детектив, то ли репортер, то ли просто человек, подглядывающий в замочную скважину – рыскаю здесь в поисках каких-то странных закономерностей.

Когда фотографий просмотрено за тысячу, перед глазами появляются два отчетливых оранжевых круга. Верный признак того, что с компьютером пора завязывать.

На исходе второй тысячи снимков я скрежещу зубами. Мне хочется вторгнуться в этот радостный, запечатленный на фотографиях мир и уничтожить его. Мне хочется принести в него страдание, ужас и боль.

Через каких-нибудь пять-шесть часов за окном вовсю светит утреннее солнце, я – измочален как лимон, а на руках у нас – полный список предпочтений московской молодежи, будь она неладна.

32 галочки под шапкой «Ив Сен Лоран». 112 – под шапкой «Шанель». 250 – под шапкой «Луи Вьюиттон».

– Кажется, последние вопросы отпали, – резюмирует мой подельник и идет открывать шампанское. – Предлагаю выпить за «Луи Вьюиттон»! За лучший в мире бренд, который поднимет нас до невероятных вершин!

Это прекрасный тост, и очень жаль, что я не успеваю дослушать его до конца, тут же, на диване проваливаясь в противный липкий сон. Во сне передо мной проносятся женские лица, а вокруг порхают сумочки «Луи Вьюиттон». Потом одна из сумочек кусает меня за ногу, за ней на меня с лаем набрасываются остальные, и я помню, что становится очень тоскливо и больно…

Часть вторая

Москва, Фрунзенская набережная, квартира Полины Родченко

Сначала Полина думает, что это один из газетчиков. В последнее время у них стало модно караулить ее у подъезда. Стоит Полине только показать нос на улицу, как свора репортеров всех мастей уже непременно бежит ей навстречу – машет диктофонами и телекамерами. Всем нужны комментарии. Всем необходимо знать, что скажет Полина Родченко по поводу иска, инициированного против нее модным гигантом.

По правде говоря, у Полины нет мыслей на этот счет. Последние несколько недель она живет словно в коконе, на поверхности которого выстроена сложная защита из дыхательных упражнений, аэробики и антидепрессантов. Внутри кокона – атмосфера нестабильного спокойствия и полусна, ватная, сомнамбулическая, основанная на простых механических действиях и безмолвии. Если позволить репортерам или кому-то еще из внешнего мира пробить защиту, все это тщательно выстроенное Полиной состояние – из которого удалены раздражители и лишние мысли – уйдет в образовавшуюся брешь как дым в вытяжное отверстие.

Что она может сказать про иск от «Луи Вьюиттон»? Ровным счетом ничего. Но если бы репортерам удалось заглянуть в жилище Полины, они могли бы стать свидетелями мрачных, почти мистических сцен. На одной из стен в ее квартире огромным алым пятном нарисованы две буквы «L» и «W» – неправильная монограмма бренда и символ позора, который клеймом провисит на ней всю оставшуюся жизнь. По вечерам Полина подолгу просиживает на полу, медитируя на это зловещее творение собственных рук. Какими могли бы быть заголовки газет, попадись надпись людям из прессы? Какие выводы сделали бы авторы статей? Все это уже мало волнует Полину. В ее жизни произошло слишком много потрясений, чтобы волноваться из-за пустяков вроде кровавой надписи на стене.