Начальник 1. Или как мой завод попал в иной мир где нет людей?!

Я прикинул перепад. Метра полтора, может, чуть меньше.

– Рустам.

Он подошёл, встал рядом, посмотрел вниз, на слив.

– Понял, – сказал он.

– Что понял?

– То же, что и ты.

Мы постояли ещё. Я отломил щепку от плавника, бросил её в воду выше гряды и начал считать вслух. Щепку унесло за слив раньше, чем я досчитал до трёх.

– Быстро, – сказал Рустам.

– Быстро.

– Зимой встанет.

– Может, и не встанет. Трава вон зелёная.

Стас записал что-то в блокнот, поднял голову и спросил, сколько метров в шаге. Славика с нами не было, и отвечать оказалось некому.

Стас, пока Гера орал в реке, обошёл косу и вернулся с камнем.

– Тём, смотри.

Камень был обычный, серый, круглый. С одной стороны срезанный, будто по нему прошли пилой, и срез гладкий, с блеском.

– Ну?

– Это не течением. Течением так не бывает.

Я повертел камень. Срез действительно был плоский, будто отрезали. Таких камней на косе лежало ещё несколько, все с одной стороны срезанные, и все срезом в одну сторону.

Я положил его в карман и потом три недели забывал спросить.

Воду мы брали выше порога, где чище. Заполнили обе бочки, шесть канистр, поставили всё на тачку и тележку и поняли, что обратно повезём это в горку.

Двести литров в бочке весят двести килограммов. Тачка у нас была строительная, на одном колесе, и рассчитана она на такое не была. Колесо у неё люфтило ещё с весны, ось разбило, и Гера всё лето обещал запрессовать втулку.

Первую сотню метров прошли нормально. Дальше начался подъём, некрутой, но постоянный, и тут стало понятно, что такое двести литров.

Толкали втроём. Рустам держал ручки, Гера подпирал сбоку, я вёл за передний край, чтобы не свалилась. Разбитую ось было слышно на каждой кочке. На третьей сотне метров колесо сложило вбок, тачку потащило под уклон, и бочка поехала.

Её поймали дворфы.

Оба, одновременно, с двух сторон, молча. Просто шагнули и подставили плечи, и бочка встала обратно. Седобородый посмотрел на колесо, покачал головой и сказал что-то, из чего я понял одно слово, и это было слово, которое на любом языке звучит примерно одинаково.

Дальше мы толкали впятером.

На обратной дороге, метрах в трёхстах от завода, Саныч бы нас остановил, но Саныча с нами не было, поэтому остановился Рустам.

Мы остановились, потому что все уже задыхались, и я был этому только рад.

Он поставил канистру и присел у ручья.

Ручей этот тёк с северной стороны, из отрога, короткий, шагов двести, и впадал в реку ниже по течению. Мы его вчера видели и внимания не обратили.

Камни в нём были рыжие, в потёках, и на дне лежал ил цвета кирпича. Грязь так не красит.

– Что? – спросил я.

Рустам зачерпнул ладонью, посмотрел на воду, понюхал, вылил.

– Железо.

– В смысле?

– В воде железо. Много. – Он вытер руку о штаны. – У нас на Дербентской такой ручей был, у карьера. Там ниже руду брали.

Я посмотрел на отрог. Отрог как отрог, серый камень, кусты.

– То есть там наверху руда?

– Может быть, – сказал Рустам. – Саныч посмотрит, он в этом лучше.

Стас уже фотографировал.

К заводу мы вернулись к обеду, мокрые, злые и с водой.

У ворот нас ждали.

Не весь отряд, четверо: седобородый, тот, что с ожогами, и двое молодых. Между ними на траве стоял котёл.

Котёл был большой, литров на сорок, железный, клёпаный, старый, с закопчённым дном и ручкой из витого прута. По боку, от верхнего края и вниз почти до середины, шла трещина. Кто-то её уже пытался чинить: рядом с трещиной стояли две заплаты на заклёпках, обе кривые, обе текли.

Седобородый показал на котёл. Потом на нас. Потом развёл руками.

Я присел и посмотрел.

Металл был толстый, миллиметра три, кованый, местами проеденный ржой изнутри. Трещина шла по старому шву, и по её виду было понятно, что котёл этот трескается не первый раз и его каждый раз латают.

Мужики собрались вокруг. Гера потрогал заплату, поцокал.

– Кто ж так клепает.

– А ты бы как?

– Я бы вообще не клепал. Тут варить надо.

– Гера, они не умеют варить.

Он посмотрел на меня, потом на котёл, потом опять на меня, и до него дошло. Я видел, как дошло: у него брови поехали вверх.

– Вообще?

– Похоже, вообще.

Позвал Рустама.

Рустам сел на корточки, потрогал края трещины пальцем, поскрёб ногтем, посмотрел изнутри, постучал костяшкой по стенке в трёх местах и слушал звук.

– Ну?

– Тут металл кованый, – сказал он наконец. – Неоднородный. Поведёт, если греть в одном месте.

– Заваришь?

– Заварю. Только зачищать долго. И заплаты снимать.

– Сколько?

– Часа три.

Славик тут же оказался рядом.

– Тём. А мы за это что получим?

– Не знаю.

– То есть мы сейчас сожжём электроды, солярку и три часа времени, а что получим, ты не знаешь?

– Славик.

– Я просто уточняю.

– Мы получим то, что они поймут, зачем мы тут нужны. Этого хватит.

Он посопел, но отошёл.

Через минуту он вернулся с тетрадью.

Тетрадь была из конторки, в клетку, на обложке чужой рукой выведено: Заявки. Славик перевернул её на чистый разворот и расчертил карандашом в три столбца.

– Это что?

– Счёт, – сказал Славик. – Дата, что потратили, что получили.

– Славик, тут денег нет.

– Деньги будут. – Он послюнил карандаш. – А пока солярка. Солярка тут и есть деньги, только её, кроме меня, никто не считает.

Возразить было нечего, и я не стал.

Первой строкой он записал: котёл, дворфы, солярка, электроды. Место под сумму оставил пустым, потому что суммы никто ещё не знал.

– И плату впиши, – сказал подошедший Гера.

– Плату не назвали.

– Назовут.

– Назовут – впишу.

Гера постоял, посмотрел ему через плечо на пустые столбцы и ушёл, а Славик сунул тетрадь под мышку и понёс её в бытовку, придерживая обеими руками.

Я встал и показал седобородому: три пальца, потом на солнце, потом провёл рукой дугу по небу.

Он понял. Кивнул. Сел на землю там же, где стоял, и стало ясно, что он собирается сидеть эти три часа и смотреть.

Варил Рустам во дворе, потому что затаскивать сорокалитровый котёл в цех никому не хотелось.

Сначала он сбил заплаты. Заклёпки высверлил, заплаты снял, отложил в сторону, и под ними открылась вся правда: трещина шла дальше, чем видно снаружи, ещё сантиметров на десять, просто её замазали окалиной и грязью.

Работал он молча и в одном темпе. Я знаю это его состояние: когда Рустам берётся за что-то серьёзное, он перестаёт слышать вообще всё, и звать его бесполезно.

Потом он час зачищал. Щёткой, потом лепестковым кругом, до чистого металла с двух сторон, широкой полосой. Дворфы подошли ближе и смотрели, как из-под круга летят искры.

Потом он разделал трещину под сварку. Углом снял фаску с обеих сторон, чтобы шов лёг на всю толщину, а не по верхам, и засверлил концы трещины сверлом на шесть: без этого она пойдёт дальше под нагревом, и заваривать придётся заново, только длиннее.

Гера принёс из цеха струбцины и подкладку. Котёл поставили набок, подпёрли двумя чурками и притянули, чтобы стенку не повело.

И только после этого Рустам взял держак.

Электроды у нас были. Три пачки тройки и две четвёрки, плюс початая пачка нержавеющих, которые Рустам берёг отдельно и никому не давал.

Он выбрал тройку, проверил, сухие ли, и сунул пачку в отпускную печь на полчаса, потому что отсыревший электрод даёт поры, а пор в этом шве быть не должно.

Славик к тому времени уже запустил генератор и стоял рядом с щитком, и вид у него был такой, будто солярку сливают в траву. Смотрел он не на котёл. Смотрел он на счётчик моточасов.

Дальше во дворе стало тихо. Гера перестал точить, Стас убрал телефон, седобородый подобрал под себя ноги.

Рустам щёлкнул электродом, поймал дугу, и во дворе стало бело.

Дворфы отшатнулись все четверо разом. Двое молодых отскочили шагов на пять, седобородый устоял, но отвернулся и закрылся рукой.

Рустам остановился, поднял маску, посмотрел на них. Потом сходил в цех и принёс кусок закопчённого стекла, которым мы затемняли фары на УАЗе, и показал: смотрите через это.

Дальше они смотрели через стекло, по очереди, и передавали его друг другу по кругу. Молодой, который вчера всадил болт в наши ворота, держал стекло обеими руками и не дышал.

Один раз Рустам остановился, отложил держак, взял щётку и минут пять сбивал шлак. Дворфы всё это время стояли и ждали.

Потом он снова поймал дугу, и снова стало бело.

Варил Рустам два часа с небольшим. С обратной стороны положил подкладку, шов вёл короткими участками, давая остыть, чтобы не повело. Потом зачистил, потом ещё раз прошёлся по верху, потом взял молоток и простучал.

Котёл гудел чисто, без дребезга.

Потом взял канистру.

Он налил в котёл воды до краёв, поставил на землю и отошёл на шаг. Мы стояли и смотрели на шов минуты две.

Шов держал.

Седобородый подошёл, наклонился, потрогал шов пальцем. Потом ногтем. Потом достал нож и попробовал поддеть край, там, где металл переходил в наплавленное.

Не поддевалось, потому что это был один металл.

Он выпрямился и очень долго молчал.

Потом сказал что-то одному из молодых. Тот сорвался и побежал к лагерю, и бежал он всю дорогу.

Пока мы ждали, седобородый обошёл котёл три раза. Присаживался, вставал, смотрел под разными углами. Потом позвал того, что с ожогами, и они долго спорили, тыкая пальцами в шов.

Спор я не понимал ни на слово, но интонация была знакомая до боли. Так спорят два мастера, когда один говорит, что так нельзя, а второй показывает, что вот же, сделано.

Вернулся он с мешком.

В мешке была крупа, похожая на ячмень, килограммов двадцать. Следом принесли круг сыра размером с колесо от тачки, потом кусок солонины, завёрнутый в холстину, потом связку сушёной рыбы.

Всё это они выложили перед воротами.

– Тём, – сказал Гера тихо. – Это чего, нам?

– Похоже.

– Это же... – Он посмотрел на мешок, потом на котёл. – Мы ж только шов заварили.

– Гера.

– Что?

– Помолчи и не спугни.

Я поклонился, приложив руку к груди. Седобородый повторил. Так мы и поклонились друг другу, как два дурака, а рядом стоял заваренный котёл и мешок с крупой, и я подумал, что мы, кажется, выживем.

Потому что если тут за один сварной шов дают мешок крупы и круг сыра, то у нас в цеху стоит золотая жила.

Саныч вышел, посмотрел на мешок, на сыр, на солонину. Потом на котёл. Потом на дворфов, которые уносили его вдвоём, взявшись за ручку с двух сторон.

– Тёма.

– Ну?

– А ты понимаешь, что мы сейчас продали?

– Ремонт.

– Ремонт, – согласился Саныч. – А они купили что?

Я подумал.

– Котёл, который больше не течёт.

– Именно. – Саныч закурил. – И теперь у них есть котёл, который держит. А у соседа течёт. И сосед про это узнает завтра.

Вечером мы разбирали это всё в бытовке.

Сыр оказался твёрдый, солёный и очень хороший. Солонина была жёсткая. Крупа непонятная, и Саныч сказал, что разберётся.

Сыр Гера попробовал первым, потому что Гера всегда пробует первым. Отрезал, пожевал, поднял брови, отрезал ещё.

– Мужики.

– Что?

– Он как пармезан. Отвечаю.

– Гера, ты пармезан-то ел?

– Ел. – Он подумал. – Один раз. На корпоративе.

Солонину развернули, понюхали, и Саныч сказал, что вымочит и потушит. Крупу он взял горстью, растёр в ладони, попробовал на зуб.

– Ячмень, – сказал он. – Плохо чищенный, но ячмень. Кашу сварю.

– Значит, так, – сказал я. – Товар у нас есть. Сварка, ремонт, металл. Что ещё, пока не знаю, но это уже неважно.

– Важно другое, – сказал Славик.

– Ну?

– Электричество. Ты понимаешь, что мы этот котёл заварили на солярке, которой у нас конечное количество? Ты понимаешь, что мы сейчас продали им железо в обмен на еду, а сожгли при этом то, чего тут больше нет и не будет?

Все замолчали.

– Понимаю, – сказал я.

– Ни хрена ты...

– Славик. Понимаю. Поэтому завтра думаем про воду.

– Какую воду? Мы её сегодня привезли.

– Про реку, – сказал я. – Там порог. Там перепад метра полтора и течение приличное. Стас, ты в школе физику учил?

Стас поднял голову.

– В смысле?

– В прямом. Колесо. Вода крутит колесо, колесо крутит вал, вал крутит генератор. Это делали двести лет назад мужики с топорами. Мы с тобой два инженера и токарный станок.

– Тём, – сказал Стас медленно. – Я не инженер. Я оператор ЧПУ.

– А я не инженер, я начальник. Значит, разберёмся вдвоём.

Саныч у окна хмыкнул.

– Ну наконец-то, – сказал он. – А то я всё жду, когда ты начнёшь работать.

Рустам достал из кармана камень с рыжего ручья и положил на стол перед Санычем.

Саныч взял, поднёс к лампе, поскрёб ногтем, потом послюнил палец и потёр.

– Ну?

– Бурый железняк, – сказал Саныч. – Или похоже на него. У нас на Урале такого добра навалом.

– Богатый?

– Тёма, я тебе что, геолог? – Он положил камень обратно. – Похоже, что руда. А сколько её там и как глубоко, это надо смотреть. Но если ручей рыжий, значит, где-то наверху она выходит наружу.

Стас уже открыл блокнот и записывал.

Спать легли рано, потому что вымотались все.

Я лежал и считал.

Деньги считать было нечего, денег тут не водилось. Считал другое: сколько у нас часов работы генератора, сколько электродов, сколько дней еды с этим мешком и без него. И сколько таких котлов должно быть в округе, чтобы мы перестали жить как погорельцы и начали жить как цех.

Выходило, что котлов должно быть много.

Стемнело, и я вышел к воротам.

Дворфы жгли костёр, и над ним снова висел котёл, наш, заваренный, и от него шёл пар. Они варили в нём еду, и это было почему-то приятнее, чем мешок крупы.

Рядом с костром на траве стоял бочонок.

Небольшой, литров на двадцать, в деревянных обручах, и от него по очереди отливали в плоские кружки. Пили дворфы не спеша, и после каждой кружки кто-нибудь говорил что-то короткое, и остальные ржали.

Гера подошёл сзади и встал рядом.

– Тём.

– Не начинай.

– Я ничего не сказал.

– Ты дышишь в ту сторону.

– Я ноздрями работаю, – сказал Гера с достоинством. – Это не запрещено.

Тянуло оттуда хлебом и дрожжами, и этот запах я знал с двадцати лет.

Двое дозорных сидели на прежнем месте. Между ними стояла та штука, которая горела без огня, и в её свете один из них строгал ножом деревяшку.

Я стоял и смотрел на всё это, и тут за спиной у меня заскрипела калитка.

– Не спится?

Голос был Саныча.

– Не спится.

Он подошёл, встал рядом, закурил.

– Тёма.

– Ну?

– Ты сегодня хорошо сделал.

– Что именно?

– Что котёл взял. – Он выпустил дым. – Ты не понял, наверное. Ты им не котёл починил. Ты им показал, что мы нужны. Пока мы нужны, нас не тронут.

Я об этом думал теми же самыми словами всю вторую половину дня.

– Саныч.

– Ну?

– Мне бы ещё месяц. Месяц, и мы тут развернёмся.

– Дадут, – сказал Саныч. – Куда они денутся.

И тут на дороге застучали копыта.

Стук был размеренный и негромкий, и я его услышал раньше, чем увидел.

Ехал один, шагом, с юга.

Дозорные встали. Седобородый вышел из палатки и пошёл к дороге.

Дозорный поднял свою штуку с земли, и она погасла у него в руке. Просто перестала светить, будто выключили.

Всадник подъехал к их костру, спешился, и я увидел, что он не дворф: выше, тоньше, в плаще, и лошадь у него была нормальная, не пони.

Они поговорили. Седобородый показал в нашу сторону. Всадник посмотрел, кивнул, отдал повод и пошёл к воротам, один, без оружия в руках.

Славик выскочил из бытовки, за ним Гера с монтажкой.

– Спокойно, – сказал я.

Шёл он спокойно, руки на виду, и остановился шагах в пяти. Скинул капюшон.

Лицо у него было человеческое, только уши другие, острые, и на вид ему было лет тридцать. Он глянул поверх моего плеча на цех, вернулся глазами ко мне и заговорил.

Речь была быстрая, глухая, с длинными гласными, и я поначалу услышал в ней только шум.

А потом он сказал ещё раз, медленнее.

Понял я половину. Слова были свои, знакомые, только выговор чужой, ударения не там и половина окончаний съедена, будто говорят через набитый рот.

Он спросил:

– По-людски разумеешь?

________________

По людски разумеете? Подписка на профиль и лайк - иначе не будет Вам мешок крупа и круг сыр!