Начальник 1. Или как мой завод попал в иной мир где нет людей?!
- -
- 100%
- +
– А если при деле?
– Тогда мешать.
К реке пошли впятером. Славик остался: сказал, что у него генератор, щиток и совесть.
Первым делом мы прошли вдоль берега от порога вниз, потому что мне нужно было место.
Место нужно было такое, где можно отвести струю в сторону от русла и провести её по берегу подальше, чтобы набрать высоту. Река здесь падает, берег падает медленнее, и если тянуть лоток вдоль берега, то на конце получишь перепад больше, чем на самом пороге.
Шли долго. Берег был завален камнем, кусты цеплялись за штаны.
Створ нашёл Рустам.
Он остановился метрах в двухстах ниже порога, где берег делал уступ, и показал пальцем.
– Тут.
– Что тут?
– Промоина. Старая. – Он спустился, потыкал ногой в глину. – Половина канавы уже вырыта. Останется углубить и обшить.
Я прошёл по промоине шагов сто. Она шла вдоль берега почти горизонтально, потом обрывалась в реку крутым откосом.
Прикинул на глаз. От верхнего конца до нижнего выходило метра четыре высоты. Может, три с половиной.
– Стас, отметь. Двести пятьдесят шагов лотка.
– Записал.
– И перепад пиши. Четыре, с вопросом.
Промер занял час с лишним.
Рейку сделали из штакетины: Гера разметил её маркером через десять сантиметров и полез в воду.
Вода была та же, что вчера. Гера взвыл так же, как вчера.
– Тём!
– Что?
– Она холодная!
– Она вчера тоже была холодная.
– Так вчера я сам полез, – объяснил Гера. – А сегодня по работе. Это другое.
Спорить было трудно.
Он шёл поперёк по броду, втыкал рейку и кричал глубину. Рустам страховал его с верёвкой, обмотанной вокруг пояса и заведённой за камень. Я записывал в блокнот.
Ширина у брода вышла двадцать восемь метров. Глубина гуляла от двадцати сантиметров у берега до метра двадцати на стрежне. На середине Геру пару раз повело, и верёвка натянулась.
Лаэрнаэль сидел на камне и писал.
Он приехал описывать находку и, похоже, решил, что находка описывается вместе со всем, что она делает. Стило у него ходило почти без остановки.
– Что ты пишешь? – спросил я между промерами.
– Что делаете.
– А что мы делаем?
Он посмотрел на воду, на Геру, на палку в руках у Геры.
– Сие мне неведомо, – сказал он честно. – Пишу как есть. Разберут умнее меня.
Мне это понравилось. Первая фраза за сутки, которую я понял целиком и с первого раза.
С поплавком вышло веселее.
Мерный участок отмерили рулеткой по берегу: двадцать метров, колышек и колышек. Секундомер был в телефоне у Стаса, и телефон он держал двумя руками, потому что телефон у нас оставался один живой из шести и падать ему было некуда, кроме воды.
Первую щепку унесло мимо нижнего колышка, пока Стас смотрел на экран. Вторую Гера кинул слишком сильно, и она пошла кувырком.
На третьей Славик, который пришёл посмотреть и не выдержал, сказал, что так меряют идиоты.
– Ты чего швыряешь? Ты её положи. По-ло-жи. Она сама поплывёт, вода-то течёт.
– Я и кладу.
– Ты её метаешь.
– Славик.
– Что Славик? Я говорил, надо бутылку.
Бутылку в итоге и взяли: полторашку с водой на треть, чтобы сидела в воде и не парусила. Пустили пять раз. Разброс вышел небольшой, секунд по пять с копейками на двадцать метров.
Стас посчитал в блокноте, поднял голову, и лицо у него было счастливое.
– Тём. Три и восемь метра в секунду.
– Сколько?
– Три и восемь.
Я посмотрел на воду. Вода шла быстро, спору нет.
– Считай дальше.
Он посчитал дальше. Площадь сечения вышла около двадцати квадратов, скорость почти четыре, расход семьдесят с лишним кубов в секунду.
Стас умножил это на полтора метра перепада, потом на девять и восемь, и замолчал.
– Ну?
– Тём, тут мегаватт.
– Сколько?
– Мегаватт. Тысяча киловатт. – Он развернул ко мне блокнот. – Нам хватит на всё. На весь цех. На лазер. Вообще на всё.
Гера заорал. Славик подошёл смотреть в блокнот. Даже Рустам подошёл.
А у меня по спине пошёл холодок. Хотя, скорее всего, это была мокрая рубаха: я всё утро лазил по берегу и промок насквозь.
Обедали у ворот.
Саныч сварил кашу из вчерашнего ячменя, кинул туда солонину, которую вымачивал с ночи, и мы выскребли котёл до дна.
Лаэрнаэлю дали миску. Он оглядел её со всех сторон, подождал, пока возьмутся остальные, и потом ел молча минуты три.
– Ну как? – спросил Гера.
– Добро.
– Что добро-то? Ты скажи, что добро.
– Крупа варена долго. У нас так не варят, у нас скоро и с травой.
– Слышь, Саныч! – заорал Гера. – Лёхе твоя каша зашла!
– Хуяныч, – отозвался Саныч от плитки, не оборачиваясь. – Чего разорался. Каша как каша.
Он был доволен. Я это видел по спине.
Лаэрнаэль доел, вытер миску пальцем и записал что-то в доску.
– Ты и кашу пишешь?
– Пишу.
– Зачем?
– Затем, что ем впервые. – Он закрыл створки. – Управа любит подробности.
Перед тем как встать из-за стола, я увидел, что к воротам идут.
Шли трое, и седобородого среди них не было. Двое несли на плече колесо от телеги, третий шёл рядом с пустыми руками.
Колесо было деревянное, окованное железной шиной, и шина на нём лопнула и разошлась пальца на два.
– Оба-на, – сказал Гера с полным ртом. – Тём. Сосед узнал.
Саныч у плитки засмеялся и закашлялся.
Я вышел, посмотрел на обод, потрогал разрыв. Железо было толстое, кованое, и разошлось оно по старой заварке, которую кто-то делал горном лет двадцать назад.
– Рустам.
– Вижу.
– Завтра сможешь?
– Смогу. Сегодня нет, электроды в печке.
Я показал дворфам ладонь, потом на восток, потом ткнул пальцем в землю: завтра здесь. Тот, что шёл с пустыми руками, кивнул, и все трое положили колесо у ворот прямо на землю.
Оставлять чужое имущество у чужих ворот на ночь они, похоже, считали нормальным. Я это тоже запомнил.
После обеда я сел с блокнотом и пересчитал сам.
Пересчитал и понял, что мы дураки.
Не Стас. Стас посчитал верно то, что я ему дал. Дурак был я: задачу поставил неправильно, а потом обрадовался раньше времени и дал обрадоваться всем.
Дырок было три.
Первая: поверхностная скорость. Бутылка идёт по верху, где вода быстрее всего. У дна она стоит почти намертво, у берегов тем более. Средняя по сечению выходит процентов на пятнадцать меньше.
Вторая, и она главная. Никто не даст нам семьдесят кубов в секунду. Чтобы их взять, надо перегородить реку целиком, а перегородить её нам нечем: ни бетона, ни техники, ни людей. Мы можем отвести в сторону узкую струю. Метр на метр сечением, если очень постараться. Это полтора куба вместо семидесяти.
Третья: колесо. У деревянного колеса на таком перепаде забирается чуть больше половины. Дальше передача, дальше генератор, и на каждой ступени отваливается своё.
Я пересчитал трижды, потому что первый раз мне не понравился, второй тоже.
Вышло девять киловатт.
Говорить это надо было сразу, и я сказал сразу.
Мужики стояли у бытовки. Стас держал блокнот.
– Мы посчитали неправильно, – сказал я. – Точнее, я неправильно поставил задачу. Никакого мегаватта. Девять киловатт.
Тишина вышла тяжёлая.
– Это как? – спросил Гера.
– Так. Реку целиком мы не возьмём. Возьмём струю. Со струи будет девять.
– А девять – это сколько?
Славик ответил раньше меня, и по голосу было слышно, что он ждал этого с утра.
– Девять – это свет по корпусам, насос, вентиляция и зарядка. И всё.
– А станок?
– А токарка одна берёт десять. Одна. Главным приводом. – Славик снял очки и протёр их об жилетку. – Я говорил.
Гера сел на ступеньку.
Я стоял и смотрел, как пятеро взрослых мужиков за одну минуту теряют то, чего у них не было.
– Девять киловатт снимут с дизеля весь свет и весь быт, – сказал я. – Это плюс два месяца солярки. Мы их берём.
– Мы их берём, – сказал Рустам.
Он сказал это первым после меня, и спорить дальше стало не с кем.
Саныч поймал меня у курилки минут через десять.
– Петрович.
– Я Артём.
– Ты сегодня Петрович. – Он затянулся. – Слушай сюда. Ты чего вперёд паровоза бежишь?
– В смысле?
– В прямом. Цифру ты не проверил. И сразу раздал её всем. Мужики полчаса ходили с мегаваттом в голове, потом ты у них его забрал. – Он сплюнул. – Второй раз так сделаешь, они тебе перестанут верить на слово. И правильно сделают.
Возразить было нечем.
– Понял, – сказал я.
– Ни хрена ты не понял. Но запомнил, и то дело.
Вечером мы с Рустамом рисовали колесо мелом на воротах.
Диаметр брали три метра, ширина метр. Больше не потянем: нечем поднимать и не из чего делать обод.
– Вал, – сказал Рустам.
– Что вал?
– Вал нужен. Стальной. Метра два с половиной.
Я сходил и посмотрел, что осталось от склада металла. Круга подходящего диаметра там лежало три куска, и все три были короче, чем надо.
– Сваришь?
– Вал варить нельзя. – Рустам подумал. – Можно. Но потом придётся точить по всей длине, и всё равно поведёт.
– А варианты?
– Труба. Толстостенная, с проточенными концами. Легче, и её у нас четыре метра.
Славик пришёл сам, с ящиком.
В ящике лежали конденсаторы. Штук сорок, разного номинала, часть в масляных корпусах, часть новые, в плёнке.
– Это что?
– Это генератор.
– Это конденсаторы.
– Это генератор, – повторил Славик с нажимом. – Асинхронник с компрессора. Раскручиваем выше синхронных, вешаем банки на обмотку, он сам себя возбудит и начнёт отдавать. Так делают, когда нормального генератора нет.
– А у нас нет?
– У нас есть один, на дизеле, и он мне нужен целым. – Он поставил ящик на землю. – Я эти банки три года таскал по складу. Мне за них Гера сколько раз говорил выкинуть?
– Раз пять, – сказал Гера от ворот.
– Восемь.
Потом он посмотрел на нарисованное мелом колесо, на опору, на то место, где у опоры полагается быть подшипнику, и лицо у него сделалось скорбное.
– Двести четырнадцать штук, – сказал он.
– Чего?
– Подшипников. На складе двести четырнадцать. Из них под такой вал подойдут двадцать два, и это всё, что у нас будет до конца жизни. Ты понимаешь, что подшипник тут никто не сделает?
– Понимаю.
– Ни хрена ты... – Он остановился сам. – Ладно. Два дам. Под колесо. Больше не проси.
Рустам молча дорисовал на воротах опору.
Лаэрнаэль всё это время сидел на своём ящике и слушал.
Он не понял ни цифр, ни слов, но что-то он понял: люди утром орали и смеялись, а после обеда сели молча.
– Беда? – спросил он.
– Обсчитались.
– В чём?
Я подумал, как объяснить эльфийскому писарю расход воды.
– Смотри. – Я взял его миску, вылил остатки, набрал из ведра и стал лить на землю тонкой струёй. – Вот вода. Много её?
– Мало.
– А в реке?
– Много.
– Правильно. А теперь скажи: чтобы у меня в руках было много, что надо?
Он посмотрел на миску. Потом в сторону реки. Потом на меня, и я увидел, как у него что-то сошлось.
– Надобно ведро поболее, – сказал он.
– Надобно ведро поболее, – согласился я. – А у нас миска.
Он взял стило и написал две строки.
– Сие я понял, – сказал он. – Сие запишу дословно.
Перед этим он сходил к лошади и долго проверял ей ноги.
Гера стоял рядом и советовал. Лошадь слушала Геру спокойно, эльф не слушал вовсе.
– Ты ей подкову глянь, задняя левая играет.
– Играет, – согласился Лаэрнаэль.
– Так подбей.
– Нечем.
Гера ушёл в цех и вернулся с молотком и горстью гвоздей. Гвозди были наши, обычные, строительные, и для подковы они не годились совсем, но два из них Гера подобрал, подрезал бокорезами и подбил так, что подкова села.
Эльф смотрел на это молча.
Потом взял один гвоздь из горсти и покрутил в пальцах. Гвоздь был машинный, с одинаковой шляпкой, каких у них тут не делают вообще.
– Сколь у вас таких? – спросил он.
– Ящик, – сказал Гера. – Или два. Славик знает.
– Славик знает, – повторил эльф.
Он положил гвоздь обратно в горсть, но я видел, что он его считал.
К вечеру он закончил.
Сложил доску, завязал шнурком, убрал в сумку. Потом встал и одёрнул плащ, и по этому движению стало ясно, что дальше пойдёт официальная часть.
– Последнее, – сказал он. – Имя старшего.
– Артём Ковалёв.
Он написал, потом остановился.
– Чин?
– Что?
– Чин. Кто ты им.
Я подумал. Директором я себя вслух ни разу в жизни не назвал. Хозяином тем более. Слово, которым меня звали в цеху четыре года подряд и на Земле, и здесь, было одно.
– Начальник, – сказал я.
– Сие слово мне неведомо.
– Тот, кто решает и отвечает.
Стило пошло медленно. Он выводил буквы старательно, чужое слово, по звукам.
– Начальник, – прочитал он вслух и поднял голову. – Отвечает чем?
– Собой.
– Добро, – сказал Лаэрнаэль и закрыл доску.
Потом одёрнул плащ ещё раз.
– Слушай оглашение. Именем короны и порубежной управы. – Он читал без выражения, по бумаге, которой в руках не было. – Долина Ржавый Дол числится порубежьем короны Виррена. Строение и всё, что в нём, найдено в пределах порубежья. Людей при строении числом шесть.
– Дальше.
– Дальше опись идёт в управу. До весеннего съезда вас никто не тронет. Ни клан, ни корона, ни ловчие.
– А после съезда?
Он посмотрел на меня, и в первый раз за сутки на лице у него что-то было. Что именно, я не разобрал.
– А после съезда решат, чьё вы.
________________
Ну как бы суп вы заслужили, но супа больше нет. Но вы можете его представить! Воображение так то творит чудеса! Ай, ладно. Вот суп! Но пива пока нет.
Обожаю деревянную посуду!
Глава 5
Лаэрнаэль уехал в семь утра.
Перед отъездом он обошёл двор ещё раз, посмотрел на цех, на срез, на нас и убрал доску в сумку.
– Совет дам, – сказал он.
– Давай.
– Не кажи чужим, сколь у вас чего. Ни гвоздей, ни огня, ни людей. Пиши в описи меньше, чем есть.
– Ты сам её писал.
– Я писал, что видел. – Он сел в седло. – А видел я мало.
– Ещё скажи. Когда съезд?
– Весной, как лёд сойдёт. Дён двести, около того.
– А до съезда что?
– До съезда живите. – Он подобрал повод. – Дозор снимут, как придёт бумага из управы. Дён через десять.
Я подумал и спросил то, что держал в себе со вчерашнего вечера.
– Ты сказал: было людское. А сейчас? Я у вас ни одного человека не видел.
Лаэрнаэль посмотрел на меня сверху.
– И не увидишь. Их нет. Давно.
– Насколько давно?
– Тысяча двести лет с малым.
Сказал он это без выражения и без малейшего сомнения в цифре. Так называют год постройки моста.
Я стоял и пересчитывал в голове. Тысяча двести лет назад у нас на этом месте не было ни городов, ни дорог, ни половины стран.
Считать дальше я не стал.
– И никто не знает, куда они делись?
– Всякий знает, – сказал он. – И всякий знает по-своему. Спроси дворфа – скажет, гора взяла. Спроси нашего – скажет, сгорели от спешки. Спроси гоблина – продаст тебе третью правду за две резани.
– А ты?
– А я писарь, – сказал Лаэрнаэль. – Я пишу, что видел.
Он развернул лошадь и поехал по тракту на юг.
Славик стоял рядом со мной и смотрел ему в спину.
– Тём.
– Что.
– Он нам сейчас соврал в нашу пользу?
– Похоже.
– Мне это не нравится.
– Мне тоже.
Всю дорогу до ворот я думал, зачем писарю порубежной управы занижать опись, и ни до чего не додумался. Причина была, и она была не наша.
Завтракали кашей. Каша была та же, что вчера, и позавчера тоже была та же.
– Саныч.
– Ну.
– А из муки что можно?
– Из этой? – Саныч потёр щепоть в пальцах. – Хлеб. Лепёшки. Затируху. Печки нет.
– А если будет?
– Если будет печка, будет хлеб, – сказал Саныч. – Ты мне бочку дай и болгарку на полчаса.
Бочку я ему дал.
Обод лежал у ворот со вчерашнего дня.
Днём я успел его разглядеть. Колесо телеги, деревянное, спицы толстые, ступица с железной втулкой. По ободу надета железная шина: полоса шириной шестьдесят миллиметров и толщиной около десяти, согнутая в кольцо и посаженная на дерево.
Шина лопнула по старому шву. Разрыв разошёлся пальца на два, дерево под ним потемнело от воды, и колесо на ходу наверняка стучало.
Колесо весило килограммов сорок и катилось само, стоило его толкнуть.
Сбивали шину втроём. Колесо поставили на два бруса, Гера держал его за спицы, я подводил лом под край шины и подпирал, Рустам бил кувалдой по проставке, обходя колесо по кругу и переставляя её через каждую четверть.
Шина сидела двадцать лет и сходить не хотела. С третьего обхода она подалась сразу вся, соскочила и упала в траву.
Гера её поднял одной рукой и тут же поставил обратно.
– Тёплая, – сказал он с удивлением.
– Она на солнце лежала.
– А я думал, от натяга.
– Тём.
– Что?
– Тут стык. Кованый, старый. Его горном варили.
– И как?
– Плохо. – Он показал пальцем на разрыв изнутри. – Тут непровар. Он так лет двадцать ходил.
Дворфы стояли шагах в десяти. Их пришло четверо, и седобородый среди них был.
Дальше было просто, и в этом состояла моя ошибка.
Рустам зачистил концы, снял фаску, поставил кольцо на подкладку и заварил разрыв встык за двадцать минут. Шов лёг чисто. Он зашлифовал его заподлицо и обстучал.
Мы надели шину на колесо.
Точнее, попытались надеть, и она села.
Села свободно. Я взялся за неё рукой и провернул на колесе, как ободок на банке.
Первым засмеялся Гера. Ему на это потребовалось секунды полторы.
– Тём. Она болтается.
– Вижу.
– Она у нас гуляет по колесу.
– Гера. Вижу.
Дворфы смотрели молча. Седобородый почесал бороду.
Я сел на корточки перед колесом и стал думать вслух, потому что при мужиках думать вслух полезно: кто-нибудь да поправит.
– Так. Она была кольцом. Мы кольцо разомкнули и замкнули обратно. Длина должна остаться той же.
– Не осталась, – сказал Рустам.
– Почему?
– Разрыв был два пальца. Я его заварил. Металл добавился.
Тут до меня дошло, и я даже не сразу поверил, что не подумал об этом раньше.
Шина держится на колесе натягом. Её делают короче, чем обод, нагревают, надевают горячей и охлаждают: остывая, железо сжимается и стягивает деревянное колесо в кулак. Мы же взяли лопнувшее кольцо, добавили в него ещё металла и получили кольцо длиннее исходного.
– Стас.
– Ну?
– Длину окружности мне посчитай. Диаметр по дереву.
Стас померил рулеткой поперёк колеса в трёх местах и взял среднее.
– Тысяча сто восемьдесят.
– Считай.
– Три семьсот семь.
– А наша шина?
Промерили ниткой по внутренней стороне. Три тысячи семьсот двадцать четыре.
– Семнадцать миллиметров лишних, – сказал Стас.
– Сколько надо?
– Меньше. – Стас подумал. – На натяг миллиметра четыре надо снять. Значит, вырезать двадцать один.
Славик за спиной сказал, что мы сожгли электроды впустую, и он был прав.
Вырезали двадцать один миллиметр болгаркой, по разметке, с двух сторон.
Рустам варил второй раз. Варил дольше, потому что кольцо теперь надо было держать в плоскости: перекосишь на градус, и шина сядет винтом.
Кольцо положили на плиту от старого пресса, самую ровную поверхность из всего, что у нас есть. Прихватили в четырёх точках, проверили просвет щупом по всей длине, подбили киянкой там, где просвет был, и только потом заварили насквозь.
Между прихватками Рустам два раза останавливался и ждал, пока металл остынет до руки. Спешить тут нельзя: нагрев ведёт кольцо, и всё, что ты выиграл на замере, теряется на короблении.
Я держал один конец, Гера второй, Стас подбивал деревянным молотком.
Потом её грели.
Костёр развели за воротами, чтобы не пачкать двор, обложили кольцо дровами и держали час. Железо взялось тёмно-вишнёвым, и стало видно, как оно ведёт себя на глаз: кольцо чуть расширилось и повисло на подпорках свободнее.
Дворфы к костру подошли близко. Тут они всё понимали. Это была их работа, и делали они её тысячу лет.
Надевали вчетвером.
Колесо положили на плоский камень, шину подхватили клещами и двумя прутьями, донесли на весу и уронили сверху. Она встала на дерево, зашипела, дерево задымило, и Рустам заорал:
– Вода!
Полили из двух вёдер сразу. Пар пошёл столбом. Кольцо застучало и село, и дерево скрипнуло так, что этот скрип я слышал шагов за двадцать.
Пока лили, я успел испугаться.
Дерево под шиной горело всерьёз: из-под железа шёл огонь тонкой полосой по всему кругу, и полминуты казалось, что колесо мы сожгли. Гера бегал с третьим ведром от бочки и обратно, Стас поливал сверху, Рустам держал колесо клещами и не давал ему повести.
Потом огонь сел, пар пошёл реже, и стало слышно, как металл стучит, садясь.
Через минуту колесо стояло на камне, чёрное, дымящееся, и шина на нём сидела намертво.
Гера постучал по ней костяшкой.
– Звенит.
– Значит, села.
Седобородый подошёл, взялся за шину обеими руками и попробовал провернуть.
Она не пошла.
Он посмотрел на шов. Шов был один, гладкий, без накладки и без заклёпок, и по всему кольцу он был единственным местом, где кольцо кто-то трогал.
Потом он сказал что-то своим, и один из молодых пошёл к лагерю. Я уже начал узнавать этот порядок.
Пока ждали, над долиной прошла тень.
Прошла быстро, поперёк поля, от леса к горам, и трава под ней прилегла от ветра. Дворфы у костра пригнулись все разом и не разгибались, пока тень не ушла за скалу.
Мы задрали головы. Высоко и далеко шло что-то большое, бурое, и шло оно не спеша.
– Опять он, – сказал Гера с уважением.
– Он у нас тут живёт, похоже.
– Тём, а он большой?
– Ты ворота видел? – сказал Саныч от плитки. – Вот такой примерно.
Принесли на этот раз пять кругов сыра и мешок муки.
Мука была тёмная, грубого помола, и Саныч, запустив в неё руку по локоть, сказал, что мука так себе, но хлеб он из неё поставит.
– Слышь, – сказал Гера, обнюхивая сыр. – А это вообще много или мало?
– В смысле?
– Ну это всё. Пять кругов, мешок. Мы дорого взяли или нас развели?
Все посмотрели на Славика, потому что смотреть было больше не на кого.
– Не знаю, – сказал Славик.
– Ты же считаешь.
– Я считаю, что у нас есть. А сколько это стоит у них, я не знаю, и никто из нас не знает. – Он открыл свою тетрадь. – У нас нет цены. Мы берём, что дают, и радуемся. Так работают до первого умного человека.
Возразить было нечем.
– Что предлагаешь?
– Узнать, что тут почём. – Славик загнул палец. – Раз. Сколько стоит мешок муки. Два. Сколько стоит работа кузнеца за день. Три. Сколько стоит железо в куске. Пока мы этого не знаем, любой из них может дать нам за работу горсть орехов, и мы скажем спасибо.
– И как узнать?
– Спросить. У них есть городок в полудне пути, там торг. Кто-то же туда ходит.
– Славик.
– Что?
– Хорошая мысль.
Он посмотрел на меня подозрительно, потому что за четыре года я говорил ему это раза четыре
Цену мы в тот день так и не назначили, потому что назначать её было не в чем: в здешних деньгах мы не разбирались, и мешками с сырами долго не поторгуешь. Но с этого разговора Славик перестал быть просто занудой и стал занудой при должности.
Саныч поймал меня, когда дворфы уносили колесо.
– Петрович.
– Я всё ещё Артём.
– Ты всё ещё Петрович, когда я курю. – Он показал сигаретой на ворота. – Ты понял, что ты сегодня сделал?
– Колесо починил.
– Колесо ты испортил, а потом починил, – сказал Саныч. – Это ладно, это дело житейское. Ты другое сделал. Ты им показал, что ошибаешься.
Я подумал.
– И что?
– И ничего. Хорошо это. – Он затянулся. – Кузнец, который никогда не ошибается, у них колдун и его боятся. А который ошибся, поматерился и переделал, тот свой. Свой-то дешевле стоит, зато дольше живёт.
– Дешевле мне не надо.
– Тебе надо дольше, – сказал Саныч. – Ты, главное, второй раз одну и ту же ошибку не делай. Первую они простят, а вторую запишут.
Он ушёл в бытовку, а я постоял ещё минуту, потому что писарь вчера сказал почти то же самое, только другими словами и про опись.
После обеда я вывел всех на разметку лотка.
Идея простая. Вода забирается выше по течению, идёт по деревянному лотку вдоль берега почти горизонтально, а река за это время падает. На нижнем конце получается перепад, и там ставится колесо.
Двести пятьдесят метров лотка. Уклон нужен маленький, сантиметра три на десять метров, иначе вода пойдёт слишком быстро и лоток станет просто наклонной трубой.