История террора 1792-1794 гг. Том шестой

Этот успех ободряет Жиронду. Она поклялась отомстить Пашу за поражение Ролана и потому удваивает свои атаки на военного министра. Паш был, надо признать, весьма уязвим. Каждый день на трибуну приносили самые очевидные доказательства его неспособности и невежества. Жалобы поступали с Севера и с Юга, от генералов и от комиссаров Конвента. Сийес только что сделал весьма учёный, но крайне непрактичный доклад об организации, которую следует дать военному министерству. Конвент посвящает несколько дней обсуждению этого доклада и вызванных им контрпроектов. Неизменно все ораторы заявляют, что необходимо срочно положить конец анархии, царящей в существующих канцеляриях, анархии, поддерживаемой неспособностью начальника и глубокой бездарностью сотрудников, которыми он себя окружил.

Двенадцать членов уже более двух месяцев были прикомандированы к военному комитету для особого рассмотрения поведения Паша. Но доклад, который им был поручен, всё не завершался, а дела ухудшались с пугающей быстротой. Генералы писали, что их армии испытывают недостаток в продовольствии, фураже, обуви. Камюс заявляет Конвенту, что Паш, под давлением Комитета общей обороны, требовавшего от него копии приказов, переданных администрациям, ответственным за снабжение войск, был вынужден признать, что, отдавая свои распоряжения, он забыл лишь одно — включить в них бельгийскую армию, самую важную из всех.

— Паш неспособен или преступен, — восклицает Саль, — возможно, он и то и другое! Комиссия двенадцати, которой вы поручили рассмотрение всего, что его касается, предложит вам обвинительный акт, если у неё будут доказательства его преступных намерений; но уже сейчас кто усомнится в его глубокой неспособности?

Один лишь Марат в этот решающий момент выступает защитником министра. Даже Барер видит, что пора пожертвовать протеже якобинцев. Вместе с Камюсом он вносит в проект реорганизации военных канцелярий положение, которое по своему одновременно личному и неотложному характеру является самым жестоким осуждением администрации Паша.

Оно сформулировано так:

«Нынешний военный министр будет сменён. Собрание приступит завтра к составлению списка кандидатов, а послезавтра — к избранию нового министра»[11].

Якобинцы не могли молча принять отставку, столь грубо произнесённую против одного из их главных любимцев, против министра, который предоставил себя в их полное распоряжение для всех креатур, которых им угодно было назначать, для всех растрат, которые им удобно было покрывать. Уже на следующий день Общество направляет к решётке Конвента депутацию этих так называемых Защитников Республики, которым оно дало приют в своём зале, чтобы они всегда были в его распоряжении.

Речь просителей коротка, но столь же наивна, сколь и нагла:

«Защитники единой и неделимой Республики узнали, что вы постановили сменить военного министра. Граждане, Паш — республиканец, он исполнил свой долг, он поклялся умереть на своём посту, и однако вы хотите заменить его. Мы поклялись уважать ваши декреты. Мы храним молчание, но предлагаем вам постановить, что Паш сохранил общественное уважение».

Несколько членов крайней левой пытаются превратить это требование в предложение. Но поднимается почти всеобщий ропот. Тем не менее Приёр (из Марны) настаивает на напечатании петиции и её рассылке в департаменты.

— Что ж! пусть тогда напечатают одновременно, — восклицает Феро, — и адреса, в которых зафиксированы жалобы генералов и солдат на министра!

Переход к повестке дня ставится на голосование и принимается. Гора протестует против голосования, но Собрание дважды выражает свою формальную волю сохранить его. Просители вынуждены удалиться и, уходя, получают лишь аплодисменты Марата и его друзей.

На следующий день генерал Бернонвиль избран военным министром 386 голосами из 600 голосовавших. Его главный соперник, Ашиль Дюшателе, получил около 200; оба принадлежали к умеренным взглядам. Гора не осмелилась выставить кандидата. Все усилия демагогической партии были прибережены для других выборов — выборов первого магистрата столицы.

Шамбон не появлялся в Ратуше с того дня, когда, выходя с представления «Друга законов», он подвергся порицанию со стороны Генерального совета Коммуны[12]. 2 февраля он подал в отставку, мотивировав её плохим состоянием здоровья. Секции были созваны на 11-е, чтобы выбрать ему преемника. Якобинцы решили, что тот, кто был отвратительным военным министром, станет отличным мэром Парижа; они предложили Паша избирателям. Ни один серьёзный соперник не решился бросить вызов проклятиям, которые братья и друзья готовы были обрушить на смельчака, попытавшегося бы помешать их планам. Паш был избран 11 881 голосом, то есть примерно одной пятнадцатой частью избирателей, имевших право голоса.

Результат голосования был объявлен 14-го, в девять часов вечера. Час спустя Паш явился в Генеральный совет Коммуны и занял председательское кресло.

Якобинцы были отомщены: их протеже был водружён на новый пьедестал, с которого он мог с презрением взирать на окончательное и бесповоротное падение своего бывшего покровителя Ролана.

IV

Комитет общей безопасности, назначенный под влиянием Горы, немедленно приступил к работе и не замедлил проявить те тенденции, которыми были воодушевлены его члены.

Конвент по требованию Бреара поручил своему Законодательному комитету найти способ совместить возобновление пресловутых домашних обысков с уважением к собственности и личной безопасности. Задача была, по-видимому, слишком трудной, и Законодательный комитет ответил искусным умолчанием на порученную ему миссию; но Базир и его друзья, триумфально возвращённые к дискреционной власти, которую они так долго осуществляли, были не из тех, кто станет смущаться из-за таких пустяков.

Через пять дней после своего назначения, в воскресенье 27 января, они приказывают провести общую облаву в пристройках Пале-Рояля, называвшегося тогда дворцом Революции, и требуют от командующего вооружёнными силами Сантера немедленно оцепить всю территорию, чтобы обеспечить эту важную операцию общественного спасения.

Эта экспедиция длится с восьми часов вечера до четырёх часов утра и приводит к шести тысячам арестов. Но большинство заключённых почти сразу отпускают. Из столь масштабного развёртывания сил единственный результат — показать парижскому населению, что режим произвольных мер ещё не миновал, что Коммуна и новый Комитет общей безопасности готовы возобновить сцены последних дней августа 1792 года, если это может быть полезно тайным замыслам их политики[13].

Уже на следующий день Бюзо решительно обличает Комитет общей безопасности в нарушении всех законов — как тех, что закрепляют свободу печати, так и тех, что охраняют личную свободу. «Только что, — говорит он, — заключили в тюрьму Николя, почтенного журналиста, чья единственная вина в том, что он не принадлежит к определённой партии[14]. Бросают в оковы писателя, который проповедует уважение к законам и к Конвенту. Сегодня над печатными произведениями осуществляется инквизиция, во сто крат более отвратительная, чем было бы строгое применение закона против подстрекателей к убийству, который я предлагал[15]. Неужели нужно восхвалять преступление, чтобы жить на свободе?»

При этих мужественных словах на скамьях Горы поднимается бурный шум. Жюльен, Дюэм резко окликают оратора. Шум вскоре становится всеобщим. Председатель вынужден надеть шляпу. Декрет оставляет слово за Бюзо:

«Вы говорите о единении — и оскорбляете своих коллег; вы говорите о единении — и непрестанно клевещете друг на друга; вы говорите о единении — а граждане смотрят друг на друга не иначе как с ужасом. Все сердца закрыты, друг боится друга; ибо сегодня каждый из-за одного слова дрожит, как бы его не отправили в Аббатство, где его ждут страшные воспоминания о 2 сентября».

Новый взрыв негодования на Горе лишь побуждает жирондистского оратора сорвать покров, под которым он до сих пор скрывал суть своей мысли: «Да, — восклицает он, — личная свобода, основа общественной свободы, более не существует с тех пор, как Комитет общей безопасности был сокращён до двенадцати членов, вследствие недостойного недоразумения, в злополучных обстоятельствах, которыми слишком хорошо сумели воспользоваться, во время вечернего заседания, предназначенного для просителей, на котором почти никто не присутствовал».

В заключение он приводит следующий факт, относящийся к аресту Николя: когда один из его сотрудников явился в Комитет общей безопасности, чтобы потребовать реестр, в котором записаны подписчики, ему ответили: «Мы оставляем ваш реестр у себя, чтобы знать ваших подписчиков — это аристократы».

— Это ложь, — отвечает Ровер, секретарь Комитета. — Ему лишь сказали, что этот реестр не нужен ему для издания газеты. — Поскольку это странное опровержение, кажется, не удовлетворяет Собрание, Ровер спешит добавить: «Этот журналист оскорбил членов Конвента; вот что я читаю в его № 72: „Разве вы не знаете, что Комитет общей безопасности был обновлён и что список членов, его составляющих, всё ещё запятнан именами Базиров и Шабо и других кровавых людей, которые в настоящий момент полновластно распоряжаются честью, имуществом и жизнью граждан; этот Комитет — Совет десяти Венеции; им достаточно сказать: колите! — и колют“».

— Это правда! — кричит один из депутатов справа. — В Аббатство наглеца, посягающего на честь Конвента! — отвечает Гора. — Вы видите, — говорит Каррье, — что Бюзо — защитник убийц.

Ровер продолжает: «Вот что этот журналист говорит об убийстве Лепелетье: „Сен-Фаржо был убит человеком, который упрекал его в том, что он голосовал за смерть Людовика XVI, хотя обещал обратное“».

Услышав обвинение против того, кого она сделала мучеником, Гора приходит в ярость; её вожаки бросают правой следующие выкрики один за другим:

Шабо: «Вот газета, которую Бюзо называет почтенной».

Базир: «Теперь можно упразднить Комитет; он осмелился сделать добро, он вымел Пале-Рояль от всех негодяев; сообщники Париса арестованы».

Колло-д’Эрбуа: «После убийства несчастного Лепелетье мы стали его семьёй; мы должны сделать то, что сделала бы она сама, мы должны преследовать тех, кто осмеливается оскорблять память этого патриота».

На предложение Колло Байёль возражает, ссылаясь на принципы: «Пусть преследуют, — говорит он, — если угодно, журналиста, но я утверждаю, что Комитет надзора вышел за пределы своей роли; он должен довольствоваться раскрытием заговоров, обнаружением конспираций, ему не подобает заключать граждан в тюрьму за индивидуальные правонарушения».

Между этими противоречивыми утверждениями большинство, кажется, колеблется; оно откладывает освобождение журналиста и, несмотря на настойчивость Бюзо и Ланжюине, сохраняет новый Комитет общей безопасности.

Три дня спустя (1 февраля) Ласурс приходит от имени Комитета предложить привлечь Николя к суду за оскорбление памяти Лепелетье де Сен-Фаржо. Но Ланжюине замечает, что не были привлечены к ответственности многие другие писатели, которые ещё резче нападали на людей, которых нация, справедливо или нет, пантеонизировала. «Это правда! Это правда!» — добавляют рядом с оратором. «Почитайте-ка листки Марата!»

Несколько ораторов, принадлежащих к различным фракциям Собрания, сменяют друг друга на трибуне и защищают права печати. По общему согласию принимается переход к повестке дня, и постановляется, что обвиняемый журналист немедленно выйдет из Аббатства[16].

Базир и его друзья едва ли чувствуют себя затронутыми косвенным порицанием, которому только что подвергся Комитет; они лишь меняют тактику. Вместо того чтобы открыто нападать на Жиронду и поддерживающих её писателей, они действуют путём инсинуаций в газетах, глухих обвинений перед подвластными им магистратами; они не отступают даже перед подложными документами. Марат предоставил свои печатные станки в распоряжение всех, кто хотел клеветать на его противников. Он проявлял крайнюю неразборчивость относительно происхождения и достоверности материалов, помещаемых в его листке. Его доверенные лица из Комитета общей безопасности передают ему письмо, проникнутое самыми ярко выраженными роялистскими настроениями. — Оно исходило от бывшего редактора «Газет де Франс» по имени Вадевиль и было изъято шестью месяцами ранее у Лапорта, интенданта цивильного листа. — «Друг народа» без колебаний печатает его, сопроводив подписью Бриссо де Варвиля. Друзья депутата от Эр-и-Луара встревожены. Тот спешит в Комитет, требует показать ему документ и без труда убеждается, что имя Бриссо было добавлено чужой рукой, что имя Варвиль было подставлено вместо имени Вадевиль. Он пользуется первым же случаем, чтобы пожаловаться Конвенту на странное злоупотребление его именем. «Вся наша вина в этом деле, — отвечает Базир, — состоит в том, что, читая это письмо, узнавая в нём тон, повадки, стиль интригана, нам показалось, что оно должно принадлежать Бриссо». — При этом странном признании почти во всём зале разражаются громкие ропоты. Правая снова требует обновления Комитета общей безопасности. Но Марат, который в этом случае, кажется, говорит от имени Горы, довольствуется ответом: «Нет! Комитет не будет обновлён; он нужен, чтобы следить за такими негодяями, как вы!» Никто не одёргивает наглость жалкого пасквилянта, и Конвент, полагая, что достаточно сделал для чести Бриссо, передаёт его донос в уголовный трибунал, постановив провести следствие против фальсификатора и его сообщников.

Несколько дней спустя комиссар полиции секции Французского театра пишет председателю, что, согласно следствию, начатому по приказу общественного обвинителя, против нескольких членов Собрания, в частности против Барбару, существуют серьёзные подозрения в намерении вовлечь марсельских федератов в заговор против неприкосновенности Национального собрания. И снова именно Комитет общей безопасности направил в канцелярию уголовного трибунала первые материалы следствия и тайно преследовал одного из своих самых опасных противников.

Барбару просит разрешения оправдаться немедленно. «Да, — говорит он, — в тот день, когда было постановлено, что федераты разделят с гражданами Парижа охрану Конвента[17], я обратился с речью к марсельскому батальону; я сказал ему, что, если Конвент окажется в опасности, его первейшим долгом будет окружить его и защищать. Я горжусь тем, что дал это предостережение моим соотечественникам, ибо я доподлинно знал, что против свободы этого Собрания зреет адский заговор; ибо я знал, что командир этого батальона был вовлечён в тайное сборище, где ему было сделано формальное предложение перерезать нас; ибо у меня в руках были письма, написанные из моего департамента, в которых наших волонтёров подстрекали убивать некоторых членов Конвента. Вот моё преступление, я им горжусь. Далекий от желания, чтобы это следствие было прекращено, несмотря на его вопиющую незаконность, поскольку оно было начато без вашего разрешения против члена этого Собрания, я требую, чтобы его доставили сюда. Я призываю на своё поведение ваши самые строгие расследования».

Тогда со скамей Горы поднимается член, который с тех пор, как вошёл в состав Собрания, ещё не принимал участия ни в одном обсуждении и которому лишь гораздо позже предстояло начать играть важную роль.

«Добрый гражданин, — говорит Баррас, — должен раскрывать всё, что может быть полезно Республике. Я всего лишь солдат, но буду говорить как государственный муж: я требую, чтобы нашему коллеге Гране, у которого находится копия интересной переписки между Барбару и Обществом друзей Республики в Марселе, было предложено положить имеющиеся у него документы на стол председателя. Затем я попрошу слова, потому что мне есть что добавить по отдельным фактам».

— Так, значит, меня хотят преследовать с помощью моих писем, — отвечает Барбару. — Ах! пусть их опубликуют, пусть опубликуют все те, что я писал моим друзьям, существам, которые были мне дороги, с начала Революции. В них увидят доказательства моего патриотизма и услуг, оказанных мною моей стране. Если я виновен, я сам потребую декрета об обвинении, потому что первый долг республиканца — склонить голову перед законом.

Тюрио, Кутон, Осслен хотят защитить полицейского чиновника, выдвинутого Комитетом общей безопасности. Тальен доходит до утверждения, что в силу особого декрета о городе Париже, принятого Законодательным собранием после 10 августа, этот магистрат имел право, как делегат муниципалитета, выдать ордер на арест Барбару.

Ланжюине оспаривает это утверждение, которое, по его словам, ведёт не к чему иному, как к изменению практики предыдущих собраний и самого Конвента в аналогичных обстоятельствах. Он требует передать дело в Законодательный комитет. Эта передача поручается с предписанием представить доклад в течение двадцати четырёх часов.

Но Комитет общей безопасности был столь же искусен в погребении в своих папках или в папках других комитетов документов, которые могли его скомпрометировать, сколь и дерзок в требовании безнаказанности для тех, кто применял на практике доктрины демагогии. Так, в то время как Бриссо и Барбару тщетно добивались удовлетворения своих справедливых жалоб, Комитет сумел вырвать у Собрания два важных декрета: один — бессрочно приостанавливавший всякое судопроизводство против сентябрьских убийц, другой — предписывавший немедленное освобождение комиссаров Коммуны, отправленных в департаменты проповедовать там убийства и грабежи[18].

V

Эти последовательные триумфы якобинской партии не могли уменьшить волнение, которое ещё до смерти короля охватило столицу и которое с каждым днём всё больше разжигали газеты и клубы. Обесценивание ассигнатов, удорожание продовольствия и основных товаров, безработица в множестве отраслей, особенно тех, что питаются роскошью, поддерживали недомогание и нужду в большинстве парижских семей. Массы были тем более недовольны, чем больше им подавали надежд. Разве им не говорили и не повторяли на все лады, что общественная нищета исчезнет как по волшебству, как только голова последнего тирана французов падёт под революционным топором? Кровавый приговор был приведён в исполнение, а трудящийся класс не переставал страдать от тех же простоев и той же нищеты; более того, смерть Людовика XVI и некоторые другие обстоятельства, которые мы изложим далее, привели к тому, что Англия, Голландия и Испания присоединились к уже образовавшейся против нас коалиции. Моря должны были закрыться, и, по вполне естественному следствию, ускользавшему от понимания простого народа, товары, которые нейтралитет этих трёх держав до сих пор позволял доставлять по умеренным ценам, дорожали с поразительной быстротой.

В то время как эти причины смуты накапливались в столице, непредусмотрительные законодатели способствовали их развитию безнаказанностью, которую они обеспечивали зачинщикам мятежей, недавно вспыхнувших в нескольких департаментах центральной Франции[19]. 11 февраля Законодательный комитет предлагает декрет, предписывающий уголовному трибуналу департамента Сарта безотлагательно судить зачинщиков и подстрекателей этих восстаний. Но несколько депутатов Горы спешат выступить в защиту обвиняемых, которые, по их словам, были скорее введены в заблуждение, чем действительно виновны, и предлагают отменить все судебные производства против виновников беспорядков, имевших место до 21 января 1793 года по поводу продовольствия. Конвент, радуясь возможности представить французскому народу эту роковую дату как начало эры примирения и мира, голосует за амнистию; Ланжюине и Бюзо едва удаётся добиться, чтобы она не распространялась на заключённых, виновных в убийстве, смертоубийстве или поджоге.

Комментарий к новому декрету не заставляет себя ждать. Несколько часов спустя многочисленная депутация появляется у дверей зала и требует немедленно впустить её к решётке; у неё есть важные соображения по вопросу о продовольствии. Конвент, весьма занятый организацией армии, отказывается выслушать просителей и отсылает их в Комитет земледелия. Но те настаивают и передают председателю следующее письмо:

«Комиссары секций Парижа, собравшиеся вместе со своими братьями из восьмидесяти четырёх департаментов, требуют быть выслушанными безотлагательно. Голод не терпит отсрочек. Представители народа не имеют права отказываться нас выслушать; мы не покинем пределов Собрания, разве что будем удалены формальным декретом, произнесённым перед лицом народа Парижа, который весь стоит на ногах вместе с нашими братьями из департаментов.

ПЛЕЗАН ЛАУССЕ, председатель,

ЭДЛЕ, заместитель председателя,

ПЕЛЕТЬЕ, секретарь».

— Что это за граждане из департаментов, — восклицает Шамбон? — Их, может быть, и четырёх нет во всей этой депутации. Не дадим вводить себя в заблуждение подобными сказками.

Марат заклинает своих коллег не останавливаться на нескольких, возможно, неуместных выражениях и дать депутации аудиенцию. По его настоянию постановляется, что она будет допущена на следующий день. Просители, разумеется, не пропускают назначенной встречи, и их оратор начинает свою речь так:

«Граждане законодатели, недостаточно провозгласить Республику, нужно ещё, чтобы народ был счастлив; нужно, чтобы у него был хлеб, ибо где нет хлеба, там нет более законов, нет свободы, нет республики...»

Остальная часть речи соответствует началу. Горько упрекнув Конвент в том, что он поверил в химеру свободы хлебной торговли, автор наглого адреса добавляет:

«Вам говорили, что хороший закон о продовольствии невозможен, то есть что следует отчаяться в вашей державной мудрости. Что ж, мы приносим вам решение задачи. Это решение соответствует естественному желанию, необходимо для общественного спасения.

Постановите наказание в шесть лет кандалов в первый раз и смертную казнь при рецидиве для всякого земледельца или торговца, который продаст мешок пшеницы весом 250 фунтов дороже 25 франков. Запретите всякой администрации становиться торговцем зерном. Примите единообразную меру, одинаковую во всех частях Республики».

Едва оратор заканчивает говорить, как другой проситель восклицает напыщенным тоном:

«Граждане, как заместитель председателя комиссии по продовольствию, я прихожу от имени секций Парижа, граждан восьмидесяти четырёх департаментов...»

Это уже второй раз, когда просители выставляют странное притязание представлять не только секции Парижа, но и всю Францию. Подавляющее большинство Собрания не желает слушать дальше.

— Разве во Франции, — восклицает Луве, — существуют два конвента, два национальных представительства?

— Ни один гражданин, — говорит председатель Бреар, — не имеет права объявлять себя уполномоченным своих братьев из департаментов, если он не получил от них полномочий. Покажите ваши.

Проситель вынужден признать, что у него их нет.

Председатель продолжает: «Вы совершили серьёзную неосторожность. Конвент выслушал петицию. Он в своей мудрости взвесит, что он должен секциям Парижа, что он должен гражданам всей Республики, он будет справедлив ко всем. Он приглашает вас к почестям заседания».

— Нет! Нет! — кричат со всех сторон. Сам Марат требует, чтобы лиц, объявивших себя облечёнными полномочиями, которых у них нет, преследовали как нарушителей общественного спокойствия.

Что же произошло со вчерашнего дня? А то, что «друг народа» заметил, что в ряды просителей затесалось некоторое число роялистских агентов, чьё присутствие меняет характер манифестации. Он спешит выйти из дела, компрометирующего его лично и якобинизм в целом. Бюзо отмечает поворот, произошедший в настроениях его обычного противника.

«Марат, — говорит он, — должен был отлично знать, что представляют собой просители, ибо он и его коллеги по парижской депутации долго беседовали с ними в зале совещаний. Они должны были потребовать у них полномочия. Но что нужно выяснить, так это то, каким образом лица, находящиеся сейчас у решётки, оказались вовлечены в шаг, столь противоречащий подлинным интересам тех, кого они якобы представляют. Да, парижане, не обманывайтесь: ваша земля ничего не производит; вас кормит наша, и, если вы остановите обращение зерна, вы погибнете от нужды. Это обращение было декретировано ради вас, и это вы требуете его отмены! Не позволяйте больше вводить себя в заблуждение в ваших секциях лицемерам в патриотизме, ибо Париж, бывший колыбелью свободы, стал бы её могилой...

А вы, граждане мои коллеги, вспомните, что недавно говорил вам Верньо: „Хлеб дорог, говорят, причина тому — в Тампле; что ж! однажды вам скажут так же: хлеб дорог, причина тому — в Национальном конвенте“. Это время настало; именно оружием, которое даёт продовольственный вопрос, хотят зарезать общественные свободы».