История террора 1792-1794 гг. Том шестой

— Просители, — добавляет Мазюйе, — не самые виновные. Даже тот, кто назвал себя уполномоченным восьмидесяти четырёх департаментов, был лишь неосторожен. Его ошибку легко объяснить: в Париже действительно существует второй Национальный конвент. Это собрание граждан, именующих себя защитниками Республики, общество, с которым секции Парижа официально сносятся посредством постановлений и комиссаров и которое претендует представлять интересы департаментов. Самое важное решение, которое следует принять, — это вызвать к решётке мэра Парижа, чтобы он дал Конвенту сведения о существовании этого общества.

— Мазюйе сказал вам правду, — продолжает Дульсе де Понтекулан, — в Париже существуют два Национальных конвента. Собрание, о котором вам только что доложили, — чудовищное сообщество, лишь видимость представительства, состоящая из неизвестных людей, которые называют себя представителями департаментов, но не являются ими; ибо в департаментах есть лишь граждане, друзья законов, там нет наёмников Кобленца.

Громкими криками требуют оглашения имён, стоящих под петицией. Председатель заявляет, что оригинал документа скреплён лишь пятью подписями, хотя присутствует гораздо большее число лиц. Требуют, чтобы каждый член депутации назвал своё имя, звание и местожительство. Несколько человек, чтобы избежать допроса, делают осторожное движение к выходу; отдаётся приказ закрыть решётку. Шудьё и Ламарк, оба яростные монтаньяры, приводят смягчающие обстоятельства в пользу просителей.

«Вы признали, — говорит первый, — общество, чьими выразителями они являются, ибо вы уже допускали одну из его депутаций, вы удостоили почётным упоминанием выраженные ею патриотические чувства».

«Я вовсе не отрицаю, — добавляет другой, — опасностей, которые представляет для общественной свободы существование общества, о котором вам сообщили. Оно называет себя состоящим из представителей Республики, но это притязание извиняет и как бы узаконивает то, что администрации, введённые в заблуждение вашими решениями, сочли нужным направить в Париж граждан из департаментов для защиты Национального конвента, придав им некое подобие характера вооружённого федеративного представительства. Таков был результат безрассудных заявлений некоторых из наших коллег об отсутствии свободы при наших обсуждениях».

Несмотря на эту отчасти агрессивную защиту, несмотря на извинения, принесённые просителем, назвавшим себя выразителем восьмидесяти четырёх департаментов, декрет постановляет его арест и отказывает в почестях заседания тем, кто его сопровождал.

VI

Этот инцидент не имел немедленных последствий. В течение нескольких дней Конвент мог с некоторым спокойствием обсуждать новую организацию исполнительной власти и выслушать доклад Кондорсе о Конституции. Но огонь тлел под пеплом. Страх перед близким голодом день ото дня распространялся среди парижского населения; с самого рассвета двери булочников осаждала голодная толпа, которая, полагая, что накануне останется без хлеба, старалась сделать запасы и тем самым способствовала усилению самого кризиса, которого боялась. Со всех сторон объявляли, что запасов булочников скоро не хватит на всё возрастающие требования. Да и могло ли быть иначе при методе, принятом Коммуной для снабжения Парижа? Чтобы доставить, как она утверждала, наименее обеспеченным жителям хлеб по умеренной цене, она через свой Комитет продовольствия скупала всю муку, появлявшуюся на рыночной площади, и перепродавала её булочникам по более низкой цене. Разница составляла 8 ливров с мешка и образовывала убыток в 12 000 ливров в день. Можно было опасаться, что этот убыток, уже огромный, ещё возрастёт. В самом деле, когда стало общеизвестно, что хлеб в столице продаётся дешевле, чем в окрестных общинах, жители пригородов стали приходить за ним сюда. Эта торговля распространялась всё дальше; вскоре всякий, кто на расстоянии двадцати лье имел в распоряжении хоть какую-нибудь тележку, спешил за хлебом в Париж.

Некоторые лица скупали не только повозки, но и речные суда. От перепродажи хлеба перешли к перепродаже муки, отпускаемой городом. Некоторые булочники преувеличивали потребности своей выпечки; благодаря их попустительству значительное количество муки уходило из Парижа всеми путями, какие только могла изобрести контрабанда. Коммуна, правда, предписала Сантеру навести порядок в этой торговле, поставив сильные караулы у застав, ибо ограда, возведённая генеральными откупщиками для обеспечения взимания ныне отменённых пошлин, всё ещё существовала, но теперь она служила лишь тому, чтобы запирать жителей столицы в обширной тюрьме, все выходы которой охранялись вооружёнными секциями. Люди на постах гораздо больше занимались проверкой паспортов входящих и выходящих, задержанием всякого сколько-нибудь подозрительного лица, чем пресечением тайного вывоза.

Исключительный режим, управлявший снабжением Парижа, создавал и другую трудность — вопрос о том, кто в конечном счёте — государство или город — понесёт расход, проистекающий из ежедневного убытка на муке, отпускаемой булочникам. При абсолютной власти королевская казна, в аналогичных обстоятельствах, не раз, правда, покрывала дефицит; но должна ли была эта практика старого времени воспроизводиться республиканским правительством? Мог ли Париж пользоваться столь непомерной привилегией? Мог ли Париж, совершивший Революцию, отказаться подчиниться последствиям принципа равенства, даже если его интересы будут несколько задеты, а привычки изменены? Коммуна избегала ставить вопрос с такой отчётливостью. Она соглашалась взять расход на себя, но заявляла, что в данный момент не в состоянии его покрыть. Она вотировала дополнительные сборы к поземельным и движимым налогам будущих лет, но требовала, чтобы государственная казна тем временем предоставила ей авансы, необходимые для немедленной уплаты возмещений булочникам; в глубине души она оставляла за собой право никогда не возвращать эти авансы и добиться их списания при первом же мятеже.

Эта тактика разоблачается Ланжюине, когда Финансовый комитет предлагает разрешить городу Парижу произвести чрезвычайное самообложение по случаю дороговизны продовольствия. Оратор не возражает против принятия декрета самого по себе, но протестует против предоставленного городу статьёй 6 права черпать до одного миллиона из касс сборщиков общественных средств, пока дополнительные налоговые списки не будут введены во взыскание.

«С самого открытия вашей сессии, — говорит он, — я указывал вам на злоупотребление, лежащее в основе проекта декрета, представленного вашим Комитетом. С тех пор прошли недели, месяцы, а дела остались в том же состоянии. Сегодня вам предлагают сделать новые авансы городу Парижу; тем самым хотят превратить в постоянную меру метод, который несовместим со свободным правительством, с принципами равенства, с принципами единства Республики, с безопасностью Парижа и даже самого Конвента. Этот метод, я знаю, существует уже давно, потому что для поддержания деспотизма казалось необходимым поставлять парижанам хлеб дешевле, чем другим французам, и возлагать издержки этой привилегии на государственную казну. Вам говорят, что суммы, которые у вас просят авансировать, будут когда-нибудь возвращены городом Парижем; но известно, что такое аванс, сделанный городу, который не отчитывается и не вернул тех, что уже были сделаны ему из государственной казны. Париж в эту самую минуту уплатил лишь четверть своих взносов за 1791 год и ничего не уплатил по взносам 1792 года. Между тем ему дали 6 миллионов на покрытие банкротства и подлогов тех, кто выпустил столько доверительных билетов[20]. У него просят 5 миллионов для обеспечения его снабжения через торговлю. Но разве вы не знаете, что в городе, где хлеб продаётся ниже его истинной цены, не может быть свободного и естественного снабжения? Продавцы хлеба бегут с рынков такого города; покупатели из деревень и соседних городов приходят покупать по низкой цене то, что Коммуна смогла добыть лишь путём своего рода скупки и что она хочет продавать с большим убытком одним лишь парижанам. Таким образом, Франция становится данницей не только Парижа, но и его окрестностей; таким образом, Коммуна всегда держит в своих руках рычаг восстания. Пока будет длиться подобное положение вещей, Законодательный корпус и национальная свобода будут иметь лишь непрочное и постоянно угрожаемое существование... Почему департаменты должны нести этот убыток, когда они платят за хлеб вдвое дороже, чем он стоит в Париже, а рабочие получают там заработную плату наполовину и на три четверти ниже, чем в этом большом городе?.. На днях захотели поднять цену хлеба. Фунт, который в других местах стоит 7 су, был поднят с 3 су до 3 су 3 денье. Тотчас секции подняли жалобы. Да что я говорю — секции? Это сотая часть голосующих в каждой секции, ибо остальные девяносто девять сотых не смеют показаться и уступают место этой новой аристократии, которая возвышается на развалинах старой, этой аристократии, которая не является аристократией ни знания, ни добродетели...»

На эту жестокую иронию Гора отвечает своими обычными воплями; не смущаясь, энергичный бретонец предлагает декрет следующего содержания:

«Коммуне Парижа запрещается продавать свой запасной хлеб ниже текущей цены соседних рынков».

Несколько отдельных голосов поддерживают предложение Ланжюине и требуют распространить на департаменты принцип помощи, предлагаемой для одного лишь Парижа. Но великий финансист Горы Камбон решает вопрос, уверяя, что суммы, подлежащие выдаче из средств государственной казны, будут быстро возмещены посредством резко прогрессивного налога, возложенного лишь на состоятельных граждан столицы; что поэтому миллион, о котором говорит статья 6 декрета, следует рассматривать не как помощь, а в крайнем случае как аванс. Проект принимается без дальнейших прений.

Несколько дней спустя члены парижской депутации пользуются и этим голосованием, и злополучной петицией, о которой мы говорили выше, чтобы обратиться к жителям столицы с длинным письмом, в котором они одновременно проповедуют спокойствие и недоверие: спокойствие — чтобы обмануть надежды тех, кто хочет с помощью новых беспорядков довести народ до отчаяния и заставить его принять оковы и хлеб; недоверие — чтобы расстроить заговоры аристократов, в какие бы формы они ни рядились. Это единственное средство упрочить свободу и возродить изобилие[21].

К несчастью, спокойствие не продержалось и нескольких дней; недоверие, напротив, укоренилось в сердцах. Что же касается свободы и изобилия, то насилия на площадях должны были надолго изгнать их из нашей несчастной родины.

VII

Миллион, который мы только что видели ассигнованным Коммуне, был съеден ещё до того, как за него проголосовали. Несколько дней спустя муниципальная касса оказалась в тех же затруднениях; страхи перед неминуемым голодом возобновились; волнение, на мгновение утихшее в предместьях, на глазах вновь приобретало все свои тревожные черты.

В воскресенье 24 февраля у дверей булочников образуются группы женщин и детей. Говорят о походе в Коммуну и в Конвент. От замысла быстро переходят к исполнению; идут к Пашу просить разрешения явиться в Собрание, ходатайствовать там о снижении цен на съестное и донести на скупщиков. Новый мэр отнюдь не желал начинать свою муниципальную деятельность с появления во главе толпы женщин перед теми, кто так грубо сместил его три недели назад. Притворившись, будто не понимает, что гражданки пришли просить народных магистратов быть их проводниками и ораторами, он отвечает им, что им вовсе не нужно разрешения, чтобы сообщить Конвенту о своих жалобах и пожеланиях; чтобы прикрасить свой отказ, он добавляет несколько банальных фраз о заботливости Коммуны об интересах и страданиях парижского населения. Просительницы направляются одни к залу Манежа.

Весть о народном волнении опередила их. С самого начала заседания Лесаж (от Эр-и-Луара) предложил вызвать мэра и прокурора Коммуны к решётке для отчёта о состоянии продовольствия в Париже. В ответ на это предложение Тюрио заявляет, что Париж достаточно снабжён мукой. «Но есть вопросы, — добавляет он, — которые не следует обсуждать с трибуны. Конвент последует примеру, поданному ему в аналогичных обстоятельствах Учредительным собранием; он передаст своим комитетам заботу об устранении временных затруднений парижской администрации. Это друзья бывшего короля стараются возбудить волнения в народе Парижа и посеять там тревогу. Эту тревогу мы успокоим, этот народ мы спасём». — «Да! Да!» — кричат со всех сторон. — «Что ж! — продолжает Тюрио, поворачиваясь к правой, — раз вы тоже хотите спасти его, примите действенную меру, которую вам предложили. Авансируйте Парижу новые суммы для закупки зерна. Если вы этого не сделаете, я скажу, что ваши тревоги имеют целью лишь помогать контрреволюционерам».

Это коварное внушение вызывает ропот большинства, которое тем не менее соглашается поручить своим Комитетам земледелия, общей безопасности и финансов договориться с министром внутренних дел и муниципальными властями, чтобы представить точный и обстоятельный доклад о состоянии снабжения Парижа. Едва этот декрет принят, как объявляют о прибытии просительниц в юбках, которые часом ранее явились в Ратушу.

Собрание приказывает впустить их. Они делятся на две депутации. Первая приносит адрес следующего содержания:

«Законодатели, гражданки-прачки Парижа приходят сложить свои тревоги в священном святилище законов и справедливости. Не только все необходимые для жизни припасы стоят чрезмерно дорого; но и сырьё, служащее для стирки, поднялось до такой степени, что вскоре наименее обеспеченный класс народа будет не в состоянии добывать белое бельё, без которого он совершенно не может обойтись. Товар не отсутствует, он в изобилии; это скупка и спекуляция его удорожают. Вы заставили пасть под мечом законов голову тирана; пусть меч законов обрушится на головы общественных кровопийц. Мы требуем смертной казни для скупщиков и спекулянтов».

Вторая депутация заявляет, что послана гражданками Парижа, объединившимися в братское общество в помещении якобинцев. Она предлагает как средство снизить цены на продовольствие отменить закон Законодательного собрания, объявляющий, что деньги должны рассматриваться как товар и торговля ими свободна.

На эти две петиции председатель Дюбуа-Крансе отвечает: «Конвент займётся предметом ваших забот. Но будьте уверены, что одним из средств повысить цены на товары является расстройство торговли путём беспрестанных криков о скупке. Конвент в настоящий момент занимается в своих комитетах предметом ваших требований; он приглашает вас к почестям заседания».

Гражданки-просительницы, не слишком спеша принять эти почести, выходят шумно и рассыпаются по коридорам и вестибюлям с криками: «Это насмешка — нас отсылают на послезавтра, когда наши дети просят у нас молока, мы не откладываем их до послезавтра»[22]. Естественно, их рассказы немало способствуют возбуждению зачинщиков беспорядков. Верные своей обычной тактике, те в первый день выставили вперёд женщин, оставив за собой право показаться в подходящее время. На следующий день появляется яростная статья Марата: «Когда трусливые уполномоченные народа, — говорил жалкий пасквилянт, — поощряют преступление безнаказанностью, не следует удивляться, что народ, доведённый до отчаяния, сам вершит правосудие. Оставим в стороне репрессивные меры законов. Слишком очевидно, что они всегда были и всегда будут бесполезны; во всякой стране, где права народа не являются пустыми титулами, пышно засвидетельствованными в простой декларации, разграбление нескольких лавок, у дверей которых повесили бы скупщиков, положило бы конец злоупотреблениям».

Этот призыв к убийству и грабежу комментируется в нескольких секциях, особенно в секциях Оратуара и Гравилье. Там видны муниципальные чиновники с перевязями, которые своим присутствием как бы узаконивают все беспорядки, готовые разразиться; во главе их выделяется Жак Ру, священник-отступник, который вёл Людовика XVI на казнь и сам присвоил себе прозвище Марата Коммуны. Этого было более чем достаточно, чтобы поджечь порох; вскоре на каждой улице, на каждом перекрёстке образуются группы людей со зловещими лицами. Слышатся крики: «Смерть скупщикам!» Вооружённая сила нигде не появляется; она, кажется, хочет оставить поле свободным для мятежа; командующий Сантер, по своему похвальному обычаю, ускользнул с самого рассвета и уехал в Версаль под предлогом организации новых батальонов жандармерии. Сначала отнимают хлеб у булочников, но эта скудная добыча не может удовлетворить главных зачинщиков. Они распространяют среди своих сообщников условленный приказ: «Приведём в чувство бакалейщиков!» Со всех сторон устремляются в квартал Ломбардов, где в ту эпоху ещё больше, чем сегодня, была сосредоточена торговля мылом, сахаром и другими товарами, чьё удорожание было предметом постоянных жалоб парижского населения. Торговцы, пытающиеся воспротивиться вторжению в их жилища и посягательству на их собственность, подвергаются самым жестоким издевательствам. Некоторым угрожают фонарём, если они осмелятся сопротивляться державному народу. Лавки захватываются; сначала товары раздают по цене, которую сами вожаки, мужчины и женщины, назначают. Сначала действуют с некоторым порядком, но последние пришедшие грубо отталкивают тех, кто уже запасся. Каждый силой и без платы берёт то, что ему нравится. Бочки с воском, мёдом, вином и водкой разбиваются, всё выливается в канаву, втаптывается в грязь. Безумные крики радости, свирепые вопли сопровождают эти сцены, достойные варварских племён.

Спустя долгое время после того, как мятеж полностью овладел местностью, парижский муниципалитет наконец, кажется, пробуждается от своей летаргии. Мэр, прокурор Коммуны и несколько полицейских администраторов отправляются на главное место беспорядков. Но их усилия не слишком энергичны и не слишком действенны; они быстро отказываются от попыток образумить тех, с кем, возможно, находятся в тайном сговоре. Они идут в Комитет общей безопасности, чтобы спросить, что им делать в нынешних обстоятельствах. Базир от имени этого Комитета сообщает Конвенту о происходящем в Париже и предлагает декретом уполномочить муниципалитет принять все необходимые меры для восстановления порядка и в случае необходимости бить общий сбор.

Министр внутренних дел Гара заявляет, что лучший способ предотвратить возобновление беспорядков — это обеспечить снабжение столицы вплоть до будущего урожая: «Какова бы ни была жертва, которой требует Коммуна, для Республики так важно, чтобы продовольствие в Париже всегда было в изобилии, что, по моему мнению, Конвент не должен колебаться ни мгновения, чтобы сделать новые авансы. К тому же эти авансы — не дар, ибо в дополнительных сборах Коммуна предлагает весьма обширную ипотеку». — «Что ж! — восклицает Тюрио, всегда готовый поддержать интересы и извинить ошибки парижского муниципалитета, — пусть министр укажет сумму, необходимую для нужд столицы, и я заранее превращаю в предложение его просьбу».

Министр полагает, что для обеспечения продовольствия Парижа необходимо сделать городу новый аванс в три миллиона из дополнительных сборов 1792 года и в четыре миллиона из сборов 1793 года. Декрет был подготовлен заранее. Он ставится на голосование председателем Дюбуа-Крансе, который объявляет его принятым, несмотря на весьма оживлённые протесты, раздающиеся со скамей правой.

— Вы расточаете финансы государства, — восклицает Саль, — я требую рассылки декрета в восемьдесят четыре департамента. Все граждане имеют право знать, что мы делаем с общественными взносами.

— Нет, нет! — отвечает левая, — это значило бы распространять раздоры.

Чтобы по крайней мере Конвент доказал, что не намерен покровительствовать одной лишь местности, Барбару требует аванса в 2 200 000 франков для Марселя; он был бы обеспечен общинными владениями этого города и требованием на 11 миллионов, которое он имеет к государству. Это новое предложение принимается, но тотчас множество других депутатов требуют, чтобы Собрание пришло на помощь их департаментам. Их прерывает всё нарастающий шум. «Передать все предложения в комитеты!» — кричат одни. «Переход к повестке дня!» — отвечают другие[23].

— Как, переход к повестке дня? — говорит Луве. — Разве народ департаментов — не народ? Неужели здесь есть люди, которые полагают, что, коль скоро у Коммуны Парижа есть средства к пропитанию, ни один департамент в Республике не должен больше голодать?

Шамбон хочет добавить несколько слов, но его голос теряется среди шума. Не желая отвечать слишком вопиющим отказом в правосудии на предложения тех, кто требует заняться бедственным положением провинции, Собрание поручает своим комитетам в ближайшее время представить общий доклад о помощи, которую следует оказать во время продовольственного кризиса. Это, надо признать, был самый ловкий способ завершить прения.

Минуту спустя Базир оглашает окончательную редакцию декрета, уполномочивающего Коммуну бить общий сбор для восстановления общественного спокойствия. Он встречается ироническими возгласами правой. «Это теперь бесполезно, — восклицает Ланжюине, — комедия сыграна; миллионы у нас в руках, беспорядки утихнут сами собой».

Паш и муниципальные чиновники, сопровождавшие его в Комитет общей безопасности, покидают зал, лишь заручившись подлинными выписками двух декретов, которые их друзья Базир и Тюрио провели через Собрание. Они поспешно возвращаются в Ратушу, где Генеральный совет заседает непрерывно. Одновременно с ними туда прибывают делегаты различных секций, сообщающие, что вооружённая сила собирается лишь с величайшим трудом и что в лавках бакалейщиков продолжают грабить. «Тем лучше!» — кричат трибуны после каждого донесения. Мэр, вновь занявший кресло, довольствуется тем, что призывает дерзких крикунов к молчанию и проводит через Совет адрес, проповедующий гражданам Парижа спокойствие и согласие.

В эту минуту появляется Жак Ру, который с утра разжигал мятеж в секции Гравилье и руководил произвольными таксами, то есть грабежом лавок квартала.

Один из членов мужественного меньшинства, ещё сохранявшегося в Генеральном совете Коммуны, Кювилье-Флёри, упрекает его в отвратительном поведении и требует, чтобы этот муниципальный чиновник объяснил, почему он не был на своём посту в столь критический момент. Жак Ру не боится признать свои дела и поступки за день; он даже гордится тем, что таким образом применил на практике правила друга народа, своего друга и образца[24].

Предложение Кювилье-Флёри, если бы ему дали ход, могло привести к рассмотрению поведения самого муниципалитета. Совет уже подвергся резким упрёкам со стороны нескольких секций за свою небрежность и апатию. Он ни за что не хочет допустить постановки столь раздражающего вопроса; он спешит перейти к повестке дня и разойтись, ибо Сантер, наконец вернувшийся из Версаля, объявляет, что спокойствие почти восстановлено и ночью опасаться нечего.

VIII

На следующее утро, как после всякого мятежа, вооружённая сила оказывается в полном составе. Многочисленные патрули движутся по всем кварталам; Сантер и его штаб, кажется, своим запоздалым усердием хотят заставить простить своё бездействие накануне. Едва открывается заседание Конвента, как делегаты различных секций просят допустить их к решётке. Они обличают преступную беспечность парижского муниципалитета, который дождался, пока беспорядок достиг крайней степени, чтобы встать на пути потока. Они протестуют против насилий, театром которых накануне был Париж и которые, если их не осудить, могли бы в глазах департаментов выставить жителей столицы сторонниками кражи и разбоя, подстрекателями анархии и беспорядка.

Барер, который в тот день чувствовал необходимость угодить умеренной партии, устремляется на трибуну. Тщетно левая кричит: «Нет, никаких прений, передать петицию в Комитет общей безопасности!» Барер настаивает на предоставлении слова; оно закрепляется за ним декретом.

«Я заявляю, — говорит он, — что, пока я буду представителем народа, я буду непоколебимо вести войну со всеми, кто нарушает собственность, со всеми, кто ставит грабёж и воровство на место общественной морали и прикрывает преступление покрывалом или, вернее, маской патриотизма. Граждане, вы хотите основать республику; добейтесь уважения к собственности — или вернёмся в леса. Мы совершаем революцию свободных людей, а не разбойников. Чем больше мы находимся в революции, тем более мы должны бросить среди этой политической бури два якоря, удерживающие корабль государства, — якорь собственности и якорь общественной морали. Вчера начали с хладнокровного нарушения собственности, которой роскошь и, быть может, торговая алчность придали высокую цену. Вчера взяли колониальные товары, завтра возьмут собственность более необходимую. Вскоре будут похищены блага более драгоценные, ибо все виды собственности связаны между собой; это цепь, у которой законодатель не должен позволять насилию, захвату или преступлению разрывать ни одного звена... Если вы допустите посягательство на собственность и безопасность личности, ваша роль окончена, ваше распадение неизбежно; гражданские законы бесполезны, уголовные законы — смешная игра, а политическая свобода — лишь роман».