История террора 1792-1794 гг. Том шестой

Вместо того чтобы заключать сделки на месте, комитет закупок сосредоточивал все поставки в Париже, откуда они рассылались по разным армиям. Это делалось, как говорил Камбон, чтобы дать средства к существованию французским рабочим и особенно парижским и удержать их от беспорядков. Но эти поставки, весьма дурного качества, производились по разорительным ценам. К основной цене прибавлялись огромные транспортные издержки; дороги разбивались, и самые необходимые припасы прибывали лишь через месяц или два после того дня, когда их ожидали. Расходовали двести миллионов в месяц и не достигали никакого результата. Фуража не хватало почти повсюду; в декабре и январе в одной лишь бельгийской армии шесть тысяч лошадей умерли от голода.

Каждый день новые декреты давали войскам самые прекрасные обещания; ни одно из них не исполнялось. Гарантировали денежную помощь жёнам и детям защитников отечества; но эта помощь задерживалась тысячью административных проволочек, а также скудостью государственной казны. В Париже давали мало; в деревнях — ничего. Национальные гвардейцы, находившиеся за тридцать или сорок лье от границ, получали от своих семей горестные письма, громко призывавшие их назад и рисовавшие ужасную нищету, до которой те были доведены.

Волонтёры 1791 года составляли вместе с линейными войсками основу армии, ибо волонтёров 1792 года едва успели собрать, сформировать в батальоны и хоть сколько-нибудь обучить. Между тем, по самим условиям их обязательства, которое должно было длиться лишь один год, первые освобождались по праву с 1 декабря 1792 года. Ежедневно страдая от ужасного обнищания, в котором их оставляли, узнавая о бедственном положении своих семей, многие из них полагали, что могут сами воздать себе справедливость, в которой им отказывали. Они говорили себе, что отбросили врага с равнин Шампани, что вторглись в Бельгию и Пфальц, что с лихвой уплатили свой долг отечеству и что теперь другие должны завершить столь удачно начатое дело. Поэтому дороги Фландрии, Эльзаса и Лотарингии были покрыты национальными гвардейцами, покидавшими свои батальоны с оружием и обозами. Могло ли быть иначе? Они знали, что к ним не могут применить суровые наказания, которые во все времена карали дезертирство; их мало трогали прокламации, обращённые к ним Конвентом, обещания, которые он им расточал, смехотворные наказания, которые он против них устанавливал[12].

Люди, остававшиеся под знамёнами, полагали, что в награду за приносимую ими жертву имеют право освободиться от правил, которые во все времена и во всех странах признавались необходимыми для поддержания дисциплины. Чтобы быть верным Декларации прав человека, разве сам законодатель не способствовал беспорядку и неподчинению? разве не позволили сначала выйти из употребления, а затем и отменили[13] постановления, запрещавшие солдатам жениться? разве не объявили эти уставы, и многие другие, противными свободе граждан и, следовательно, недостойными фигурировать в кодексе республиканских армий?

Легко понять, до каких злоупотреблений могло дойти дело в подобных вопросах. Лагеря были полны женщин, связанных с солдатами узами более или менее законными. Как только армия получала приказ двинуться с места, её марши оказывались затруднены, её обозы захвачены, самые необходимые перевозки заброшены[14].

Выборность офицеров могла дать хорошие результаты в момент, когда батальоны организовывались, чтобы покинуть родные очаги; интрига имела лишь очень малую долю в назначениях, выбор обычно останавливался на достойнейших[15]. Но с начала кампании этот способ назначения в конце концов стал весьма действенным разлагающим средством. Часто чины доставались не самым способным и самым храбрым, а тем, кто проповедовал недисциплинированность и обещал безнаказанность[16]. Бывало, что капитанские патенты выставлялись на торги; терпимость к мародёрству, более чем поведение под огнём, становилась иногда основанием для избрания батальонами. Все привычки народных обществ проникли в ряды армии. В казармах и караульнях вносили предложения, как в клубе на улице Сент-Оноре. Каждый батальон замыкался в своём эгоистическом обособлении, занимался лишь своими нуждами, подлинными или мнимыми, не заботясь об общем снабжении армии. Нередко можно было видеть, как обоз с оружием, порохом или мукой бывал остановлен или захвачен корпусом, которому он не предназначался. Пока армия шла вперёд, полагали, что беспорядок продлится лишь очень недолго, и запасались терпением. Но когда она встала на зимние квартиры и пришлось жить за счёт страны, где припасы истощались или прятались, зло обнаружилось во всей наготе и вскоре приняло огромные размеры[17].

VI

Дюмурье приехал в Париж нарочно, чтобы раскрыть исполнительной власти ужасное положение, в котором находились его войска. Он провёл там весь январь. Но докладные записки, которые он направлял исполнительному совету и различным комитетам Конвента, имели лишь одно следствие: Собрание расширило объём полномочий, которыми были облечены представители народа при армиях[18]. Ему лучше удалось добиться одобрения своих планов кампании против Голландии и особенно получить от исполнительной власти отказ от большой экспедиции в Индию, имевшей целью занять Англию её собственными опасностями и отвлечь её внимание от европейских дел. Главнокомандующему бельгийской армией нетрудно было опрокинуть сооружение этих гигантских проектов и доказать, что невозможно достаточно быстро отправить морские силы, необходимые, чтобы захватить англичан врасплох и изгнать их из азиатских владений; что редкость звонкой монеты к тому же предписывает употребить все ресурсы Франции на континентальную войну, на защиту отечества[19].

К несчастью, он не смог помешать другой экспедиции, которую морской министр замышлял уже несколько месяцев и которая была близка к осуществлению.

Итальянские эмигранты уверили исполнительный совет, что народ Сардинии созрел для свободы и что французам достаточно появиться перед этим островом, чтобы их встретили как освободителей. Всегда опасно прислушиваться к внушениям изгнанников. Король Пруссии и император Германии знали, чего им стоило броситься в незнакомую страну без магазинов, без резервов, без продовольствия, в одной лишь надежде, которой льстили им эмигранты, увидеть, как население устремится им навстречу и удовлетворит все их нужды. Ту же ошибку собиралась совершить революционная Франция, отправляя на основании обещаний того же рода свой флот и своих солдат в Сардинию.

Речь шла не более и не менее как о высадке в самое дурное время года на берег, где рифы и песчаные отмели почти повсюду образуют естественную защиту; о завоевании с несколькими тысячами человек обширного и нездорового острова, жители которого обладают дикими и воинственными нравами, сделавшими столь трудным для генуэзцев, а затем для французов подчинение Корсики.

Самые безумные предприятия всегда находят одобрителей. Поэтому и в этом деле не было недостатка в доводах и поощрениях. Это, говорили, наилучшее употребление, какое можно сделать из значительного флота, собранного в Тулоне; самая полезная диверсия, какую можно предпринять, чтобы помешать Пьемонту сосредоточить свои силы в Савойе и графстве Ницца; это должно стать необходимым дополнением нашего господства на Корсике, верным залогом нашего преобладания в Средиземном море.

Как эхо страстей своего родного города, Барбару каждый день упрекал министра за медлительность, которую тот, казалось, проявлял, отдавая последние распоряжения о приготовлениях к экспедиции[20]. Семонвиль, недавно назначенный послом в Константинополь и задержанный колебаниями исполнительного совета в Марселе, проявлял самое республиканское усердие на службе итальянской пропаганды и писал Паоли письмо за письмом, прося его содействия успеху предприятия[21]. Два бывших члена Законодательного собрания, Арена и Перальди, первый в Тулоне, второй в Аяччо, с равным пылом хлопотали, устраняя препятствия, которые могли задержать отплытие флота. Наконец, Комитет общей обороны отправил на Корсику трёх представителей народа — Саличетти, Дельше и Лакомба-Сен-Мишеля, которым было поручено ускорить организацию волонтёров, долженствовавших составить вместе с несколькими линейными частями десантную армию[22]. Несмотря на столько усилий, приготовления не продвигались. Торговые суда, зафрахтованные уже два месяца назад, простаивали без дела в портах Марселя и Вильфранша.

Удивляться тут нечему: беспорядок и растраты были в администрации морских поставок не меньшими, чем в администрации военных поставок. Когда захотели погрузить сухари, оказалось, что они сгнили; вместо того чтобы распределить запасы пороха по нескольким судам, их почти целиком сложили на одном корабле, который бурей отнесло к итальянскому берегу и который не смог прибыть вовремя. Не было заготовлено ни звонкой монеты для жалованья солдатам, ни обуви, ни лагерного снаряжения. Исполнительный совет поручил военным и морским властям Тулона назначить генерала для командования десантными войсками. Адмирал Трюге, бывший в течение трёх месяцев душой экспедиции и, естественно, отводивший флоту самую важную роль, взял по пути на Корсику генерала Казабьянку. Тот не имел ни одного из знаний, необходимых для успешного ведения столь трудного предприятия. Нужен был старший офицер, сделавший первые шаги в американской войне и привычный к морским операциям; нужно было 15 или 20 тысяч человек закалённой и решительной пехоты, хорошо снаряжённая артиллерия и несколько эскадронов кавалерии для разведки перед десантными войсками.

Вместо этого для экспедиции выделили лишь тысячу солдат линейных войск, которых надлежало взять из трёх полков, стоявших гарнизоном на Корсике, шесть тысяч волонтёров департамента Буш-дю-Рон и восемьсот корсиканских волонтёров. Экипажи флота были наспех набраны в портах Средиземного моря и включали некоторое число клубистов, которые давно привыкли предъявлять и навязывать свою волю начальникам[23]. Шесть тысяч волонтёров Буш-дю-Рон составляли так называемую Марсельскую фалангу. То соединённые в особый корпус, то рассеянные в рядах национальной гвардии, они принимали самое деятельное участие во всех волнениях, театром которых был Юг в течение трёх лет; самые пылкие из них только что с триумфом вернулись в Марсель, побывав в Париже 10 августа и 2 сентября[24]. Генерал Брюне, преемник Ансельма в командовании армией Приморских Альп, выказал весьма малую склонность принимать в свои регулярные войска столь недисциплинированную банду, столь опасное подкрепление. Он поспешил предоставить провансальских волонтёров в распоряжение адмирала Трюге, не заботясь особо о том, как эти солдаты совершенно особого рода поведут себя в предприятии несколько более серьёзном, чем те, героями которых они до сих пор были.

Марсельская фаланга, которая на бумаге, а вероятно, и в смотровых ведомостях, представлявшихся казне, насчитывала шесть тысяч человек, в момент посадки на суда дала лишь четыре тысячи. 8 января 1793 года 39 транспортных судов, эскортируемых несколькими военными кораблями, вышли из Вильфранша и взяли курс на Корсику. Но, подойдя к этому острову, флот был застигнут ужасной бурей. При попытке войти в порт Аяччо несколько больших кораблей погибли, в частности «Мститель», совсем новый 80-пушечный линейный корабль[25]. Другие, более счастливые, смогли пристать без больших повреждений; но большинство укрылось в бухте Сен-Флоран близ Бастии, в частности «Бордоский коммерсант», 74-пушечный корабль, имевший на борту генерала д’Илера-Шанвера, главнокомандующего марсельскими волонтёрами.

Два дня спустя, попытавшись снова выйти в море, эта часть флота была отброшена к берегам Прованса и прибыла в Сардинию лишь после прискорбных событий, которые мы сейчас расскажем.

Волонтёры, находившиеся на транспортах, которые смогли пристать в Аяччо, были высажены там, чтобы дождаться, пока три линейных батальона и корсиканский батальон в свою очередь будут готовы к отплытию. Но между марсельцами и корсиканцами не замедлили вспыхнуть ссоры и драки[26]. Из опасения, что они возобновятся в Сардинии, решили разделить два отряда волонтёров, из которых ни тот, ни другой не блистал живой любовью к порядку и большим уважением к дисциплине. Прибывшие с берегов Прованса были назначены вместе с большей частью линейных войск составить главную атаку на Кальяри. Корсиканцам было поручено произвести встречную атаку на острова Маддалена, расположенные почти напротив Бонифачо и своим завоеванием долженствовавшие особенно польстить соотечественникам Паоли[27].

VII

Адмирал Трюге ещё в октябре отправил в Неаполитанский залив своего заместителя Латуш-Тревиля требовать от шурина королевы Марии-Антуанетты признания Республики[28]. Поскольку эта экспедиция не могла быть продолжительной, он приказал кораблям, которым поручено было устрашать неаполитанцев, присоединиться к нему на рейде Пальмас у берегов Сардинии.

Один из них, «Леопард», первым прибывает к общему месту встречи. 6 января его капитан Бурдон-Грамон без единого выстрела овладевает островом Святого Петра и полуостровом Святого Антиоха, защищающими рейд. Хорошо принятый населением[29], но не имея десантных войск, он вынужден дожидаться остального флота. Трюге и Латуш-Тревиль, выходя один из Аяччо, другой из Неаполя, переживают череду бурь, которые сильно повреждают немалое число их кораблей и рассеивают транспортные суда. Наконец 23 января Трюге появляется перед Кальяри и спешит отправить к сардинскому вице-королю парламентёров. Шлюпку с переговорщиками встречают пушечными выстрелами; за отсутствием войск французский адмирал не может немедленно отомстить за оскорбление, нанесённое флагу Республики[30]. К первым числам февраля большая часть флота оказывается в сборе, и можно подумать о высадке небольшой армии[31].

Наступает новый ураган, который приводит все суда экспедиции в невообразимый беспорядок и выбрасывает на берег несколько кораблей, в частности «Леопарда». Когда буря утихает, производят перепись войск и припасов; под рукой лишь четырнадцать сотен линейных солдат[32] и половина марсельской фаланги; флот имеет сухарей не более чем на десять-двенадцать дней. Тем не менее решают продолжать предприятие, ибо надеются с минуты на минуту увидеть прибытие д’Илера-Шанвера с остальной частью фаланги и транспортами, нагруженными продовольствием для экспедиционной армии.

14 февраля восемьсот человек линейных войск, две тысячи марсельцев и шестнадцать пушек высаживаются на так называемом Испанском берегу под защитой трёх фрегатов. Остальной флот остаётся перед Кальяри, готовый произвести диверсию. Вечером бивакируют у моря, а утром 15-го генерал Казабьянка выступает, чтобы атаковать форт Сент-Эликс, господствующий над плато, на обратном склоне которого построена столица Сардинии. Нет ни одной лошади, чтобы везти артиллерийские орудия; канонирам приходится тащить их на руках по крутому песчаному подъёму, ведущему с этой стороны к форту. С первого же часа марсельская фаланга отличается своей недисциплинированностью; она поджигает монастырь и несколько ферм, которые могли бы послужить передовыми постами. Авангард, состоящий в очень большой части из волонтёров, добирается до плато лишь к вечеру. Казабьянка не хочет подвергать себя беспорядку ночной атаки, останавливается в двух-трёх пушечных выстрелах от замка Сент-Эликс и возвращается к главным силам, которые располагает лагерем на середине склона. Но эта предосторожность оборачивается против него. Едва марсельцы авангарда предоставлены самим себе, как, опасаясь быть захваченными, они без приказа и без проводников отступают к лагерю. Их товарищи, слыша среди ночи шумные шаги, воображают, что это неприятель делает вылазку; они стреляют без разбора по приходящим и убивают нескольких. Беглецы, число которых растёт с каждой минутой, бегут к берегу и, не слушая никаких советов, никаких увещаний, требуют немедленной посадки на суда; некоторые гибнут в волнах или сдаются сардинцам.

На рассвете можно осмотреться и лучше понять истинное положение вещей. Казабьянка пытается доказать марсельским волонтёрам, что не всё потеряно, что беспорядок, вызванный ночной тревогой, ещё поправим, что они покроют себя вечным позором, если сорвут экспедицию, которой Республика придаёт большое значение. Трусы перед врагом, дерзкие перед начальниками, уверенные в безнаказанности, они отказываются что-либо слушать. Предавая отечество, они кричат о предательстве; они грозят генералу и его штабу расправой. Солдаты линейных войск, со своей стороны, заявляют, что не хотят больше находиться вместе с этим сбродом головорезов, которые умеют кричать и вешать, но не способны сражаться. Самые опытные офицеры признают, что поражение несомненно, если упорствовать, удерживая подобные войска на вражеском берегу, без крова, без поддержки, при ужасной погоде, свирепствующей на море уже пятнадцать дней. Единственно возможное решение, по их мнению, — немедленно сесть на суда. К остальному флоту, стоящему перед Кальяри, отправляют гонца, чтобы сообщить, что о продолжении предприятия нечего и думать.

Д’Илер-Шанвер наконец прибыл с остальной частью фаланги; во главе своих людей и нескольких линейных частей, оставленных на борту флота, он готовился высадиться на другом склоне горы Сент-Эликс. Но, получив известия, он считает более благоразумным воздержаться. Трюге, в отчаянии видя, как в один миг рушатся все его замыслы, приказывает большей части флота направиться к Испанскому берегу и принять взбунтовавшихся на берегу волонтёров. Тем временем море становится бурным, якорная стоянка опасной; вскоре становится ясно, что посадка на суда невозможна и нужно позаботиться о самом неотложном, то есть об обеспечении армии продовольствием; ибо с минуты на минуту эскадра может быть вынуждена удалиться.

Но — вещь невероятная, если бы все официальные донесения не свидетельствовали о ней — марсельцы отказываются подпустить к берегу моряков, которые среди величайших опасностей приходят им на помощь. Тщетно им кричат, что море и ночь скоро прервут сообщение; они остаются глухи ко всем мольбам, они заявляют, что решительно не желают принимать приносимое им продовольствие, потому что, если снабжение армии будет обеспечено, их начальники захотят продолжать экспедицию, о которой они больше и слышать не желают. Одни встречают ружейными выстрелами матросов, отваживающихся приблизиться к берегу; другие, желая бежать любой ценой, бросаются вплавь, цепляются за шлюпки, рискуя опрокинуть их, погубить своих спасителей и погибнуть самим.

Дважды адмирал посылает к этим неистовым парламентёров, дважды парламентёры встречают тот же приём. Происходит то, что было предвидено. Море становится всё более яростным. Трюге вынужден удалиться в весьма посредственное укрытие, которое предоставляет ему наименее открытая ветрам часть рейда. На берегу совершенно нет продовольствия. Линейные войска предлагают фаланге двинуться прямо на несколько деревень, виднеющихся с берега; они по крайней мере добудут штыком съестные припасы, необходимые, чтобы продержаться, пока не утихнет буря. Но марсельцы предпочитают умереть с голоду на берегу моря, чем идти добывать продовольствие под огнём неприятеля. Они боятся потерять из виду эскадру, словно их взгляды могут удержать её близ берега.

Рискуя сто раз быть выброшенным на берег, Трюге остаётся два дня в этом ужасном положении. «Аретуза» и «Юнона» вынуждены срубить мачты, у «Весталки» сломало руль, шлюпки «Гремящего», «Аполлона», «Кентавра» унесены волнами. Множество баркасов выброшено на рифы; моряки, находящиеся на них, тонут в волнах или, если им удаётся добраться до берега, подвергаются нападению и погибают от рук сардинских крестьян на глазах у тех самых волонтёров, ради спасения которых они жертвуют собой и которые не могут или не хотят им помочь.

Наконец 19 февраля ветер слабеет; хотя море ещё волнуется, сообщение между флотом и армией становится возможным. Главнокомандующий фаланги д’Илер-Шанвер сходит на берег и обращается с речью к своим солдатам, с которыми разлучён уже шесть недель; но ему удаётся не больше, чем Казабьянке тремя днями ранее. Трюге спешит посадить марсельцев на суда, от которых ему не терпится избавиться, и отправляет их к берегам Прованса. Чтобы не казалось, что кампания была совершенно бесполезной, он оставляет на острове Святого Петра и на полуострове Святого Антиоха гарнизон в 700 человек линейных войск под командованием полковника Сайи. Пообещав этому маленькому гарнизону вскоре прислать помощь и продовольствие, он приказывает поджечь «Леопарда», которого все усилия бесстрашного Бурдон-Грамона не смогли снять с мели, затем берёт курс на Тулон[33].

Так завершилась экспедиция против Кальяри. Дурно задуманная, ещё хуже подготовленная, предпринятая посреди зимы, ведённая без согласованности, она стоила флоту его лучших кораблей, казне — огромных сумм; она останется неопровержимым свидетельством непредусмотрительности исполнительной власти и недисциплинированности марсельской фаланги.

Эта банда, набранная во всех клоаках Средиземноморья, вполне могла отправить в Париж отборных своих головорезов для экспедиции, отвечавшей её вкусам и привычкам; но, как только она оказалась вовлечённой в более опасное предприятие, она не устояла перед первой же паникой и подорвала честь французского знамени, которому никогда не следовало бы укрывать под своими складками подобных негодяев.

Члены исполнительной власти и начальники сухопутных и морских сил согласно решили хранить молчание вокруг предприятия, начатого с большим шумом и столь печально провалившегося. «Монитёр» лишь в нескольких словах сообщает о его конечном результате; большинство историков едва упоминает о нём. Правда, так же поступили они и в отношении встречной атаки на острова Маддалена, о которой нам остаётся рассказать. Это последнее умолчание заслуживает тем большего внимания, что оно оставило в забвении первый боевой подвиг молодого капитана артиллерии, которому несколько лет спустя предстояло стать императором французов Наполеоном I.

VIII

Небольшой архипелаг Маддалена расположен между южной оконечностью Корсики и северной оконечностью Сардинии. Он состоит из трёх главных островов — Маддалена, Сан-Стефано, Капрера[34], отделённых друг от друга лишь проливами шириной в 700–800 метров. Посреди этих трёх островов находится обширный бассейн, укрытый от ветров и сообщающийся с открытым морем через проливы, о которых мы только что сказали. Это единственная в своём роде позиция в Средиземном море. Не раз Нельсон указывал на неё своим соотечественникам как на более завидную, быть может, чем Мальта или Гибралтар.

Паоли назначил командовать корсиканскими волонтёрами своего собственного племянника Чезари Колонну[35]. Офицерами под его началом были: 1) Квенца, подполковник 2-го батальона волонтёров; 2) Наполеон Бонапарт, совмещавший должность второго подполковника того же батальона с должностью капитана артиллерии в армии[36]; 3) Муадье, капитан инженерных войск. Начальником морских сил был лейтенант флота по имени Гойече, командовавший «Фоветт», 22-пушечным корветом; при нём было 16 малых судов, частью военных, частью транспортных.

Эта эскадра выходит из порта Аяччо 10 января, но добирается до Бонифачо лишь двенадцать дней спустя. Она остаётся там целый месяц, прежде чем снова сняться с якоря, — столь мало желает начальник экспедиции Чезари Колонна покидать Корсику в тяжёлых обстоятельствах, в которых находятся его родина и особенно вождь его партии и его семьи. Наконец 20 февраля поднимают паруса, то есть в тот самый момент, когда Трюге, посадив на суда экспедиционную армию, направленную против Кальяри, удалялся от этого города. Встречная атака уже не имела смысла, но 20 февраля в Бонифачо трудно было знать, что произошло 19-го у южной оконечности Сардинии.

Так как после бурь предыдущих дней наступил полный штиль, каждое судно буксируется своими шлюпками. 22-го прибывают к острову Сан-Стефано; захватывают старую полуразрушенную башню, защищающую его. Бонапарт, Муадье, Квенца сходят на берег. На остров перевозят единственную мортиру, которой располагает маленькая экспедиционная армия, и семь пушек. Заботами двух капитанов — артиллерийского и инженерного — их за ночь устанавливают в позицию против фортов и городка Маддалены.

Уже полгода Франция вела войну почти со всей Европой, уже сражались в Шампани, в Бельгии, на Рейне, в Альпах; а тот, кому предстояло наполнить вселенную шумом своих подвигов, ещё не видел огня. Утром 23 февраля Бонапарт, сам наводя мортиру, посылает врагу первую бомбу. Тотчас сардинцы энергично отвечают из фортов Маддалены и из наспех возведённого редута, поставленного так, чтобы доставать до маленькой бухты, где стал на якорь «Фоветт». В течение двух дней пролив, разделяющий острова Маддалена и Сан-Стефано, ежеминутно бороздят снаряды, которыми обмениваются два противостоящих отряда. «Фоветт» служит главной мишенью сардинских пушек; на нём один человек убит, несколько ранено, и он получает сильные повреждения такелажа. Он вынужден укрыться вне досягаемости ядер, на траверзе маленького острова Капрера. Сардинцы тотчас выводят из порта две полугалеры, которые не в силах померяться с французским корветом, но, после того как тот удалился, могут беспокоить прочие суда эскадры.