Вторая жизнь бабушки Хирурга. Берегите сердце, милорд

Глава 11

Зеркало в массивной серебряной раме не лгало, и это было самым невыносимым. Луиза вцепилась в край туалетного столика так, что костяшки пальцев побелели, а идеальный маникюр впился в лакированную поверхность.

Слова этой девки — этой мельничьей выскочки — застряли в мозгу, как зазубренная игла. «Тремор рук… зрачки… щитовидка… герпес». Луиза никогда не слышала этих слов, но их интонация, холодная и пренебрежительная, была понятнее любого языка. Она видела это пятнышко в углу губ. Крохотное, почти незаметное под слоем дорогих столичных белил, но теперь оно казалось ей огромным клеймом. Она чувствовала, как дрожат кончики её пальцев, и не могла это остановить.

— Тварь, — прошипела Луиза, смахивая со стола флакон с духами. — Нищая, грязная тварь.

Хрусталь разбился, наполнив комнату приторным ароматом мускуса и амбры, который теперь казался ей запахом поражения. Себастьян не приехал. Третий день он не присылал ни весточки, ни подарка. Слухи доносили, что герцог пьет какую-то бурду, ест овсянку и часами гуляет в саду, слушая бредни своей жены и столичного недоноска в очках.

Дверь в покои скрипнула. Луиза резко обернулась, готовая сорвать гнев на служанке, но в тени проема стояла грузная фигура.

— Вы звали, миледи? — голос Мэтра Гроу был похож на скрип несмазанных петель.

Он вошел, прихрамывая, и в комнате сразу запахло кислым вином и застарелым потом — запахами, которые Луиза презирала, но которые сейчас были её единственной надеждой. Гроу выглядел скверно. После того как Элара выставила его из замка, его практика в городе пошла прахом. Барон фон Штук во всеуслышание назвал его «коновалом», а конюхи смеялись ему в спину.

— Входи, Гроу. Пей, — Луиза указала на кувшин с тяжелым южным вином. — Нам нужно поговорить о том, как избавить этот мир от одной «святой» целительницы.

Лекарь жадно припал к кубку, вытирая бороду рукавом. В его маленьких, заплывших жиром глазках горела та же ненависть, что и в душе Луизы.

— Она ведьма, миледи, — прохрипел Гроу, опуская кубок. — Я видел, как она шила мясо. Живое мясо! Она не молилась, не звала Бога. Она бормотала проклятия на языке мертвецов. Артерии, вены, клапаны… это слова из преисподней. Она вскрывает людей, как туши на бойне, и подчиняет себе их кровь. Себастьян одурманен. Он думает, что она спасает его, но она просто выпивает его жизнь по капле.

Луиза подошла к нему вплотную. Её глаза сузились, превратившись в две тонкие щели.

— Мне плевать на её магию, Гроу. Мне нужно, чтобы Себастьян увидел в ней монстра. Чтобы он сам, своими руками, вышвырнул её из замка или запер в башне до конца дней. Ты понимаешь?

— Понимаю, — Гроу криво усмехнулся. — У народа уже чешутся языки. После того как она спасла барона, многие решили, что она украла жизнь у кого-то другого. Нам нужен только повод. Осязаемое доказательство её связи с Тьмой. И… её ошибка. Ошибка, которая будет стоить кому-то жизни.

Луиза открыла ящик комода и достала небольшой сверток. Внутри лежали восковые фигурки, перетянутые черными нитками, и пучки волос, перемешанные с куриными костями.

— Это мы подбросим в её комнату, — сказала она. — Но этого мало. Себастьян слишком упрям. Он верит своим глазам, а его глаза говорят ему, что он чувствует себя лучше.

— Он чувствует себя лучше, потому что она дает ему настойку наперстянки, — Гроу сплюнул на ковер. — Я узнал запах. Сильное средство, опасное. Один лишний глоток — и сердце остановится. Или начнет биться так, что выскочит из груди. Если мы подменим её «лекарство» на что-то другое… на то, что вызывает судороги и черноту в жилах…

Луиза почувствовала, как по спине пробежал холодок возбуждения.

— У тебя есть такое средство?

Гроу полез за пазуху и извлек крохотный пузырек из темного стекла.

— Концентрат сурьмы и сок чемерицы. Пара капель — и человек корчится в муках, а кожа его синеет, как при проклятии. Если герцог выпьет это вместо своей настойки, он решит, что «ведьма» решила ускорить получение наследства.

— Прекрасно, — Луиза взяла пузырек, любуясь его зловещим блеском. — У меня есть своя лазейка в замке. Служанка Марта. Она глупа и должна мне денег. Она пронесет меня внутрь этой ночью.

Замок Де Вальде в час волка казался каменным чудовищем, затаившим дыхание. Луиза, скрытая тяжелым шерстяным плащом, проскользнула через боковую калитку, которую приоткрыла дрожащая Марта.

— Миледи, если нас увидят… — шептала служанка, стуча зубами. — Новая хозяйка, она… она видит всё. У неё глаза, как у совы.

— Молчи, дура, — Луиза сунула ей в руку тяжелый кошель. — Иди к себе и спи. Если хоть слово сорвется с твоего языка, ты позавидуешь тем, кто гниет в канаве.

Марта исчезла в тени, а Луиза, безошибочно ориентируясь в коридорах, направилась к южной башне. Там, в бывшей кладовой, Элара устроила свою «лабораторию».

Луиза толкнула дверь. В нос ударил резкий, непривычный запах. Уксус, деготь и какая-то стерильная чистота, от которой щипало в носу. Луиза брезгливо поморщилась. Для неё этот запах был символом всего, что она ненавидела в сопернице: порядка, дисциплины и холодного разума. Здесь не было кружев, не было пудры. Только ряды склянок, пучки сушеных трав и стопки идеально чистого холста.

— Ведьмина берлога, — прошептала она, подходя к столу.

Она быстро нашла то, что искала. Пузырек с настойкой наперстянки стоял на самом видном месте, подписанный четким, почти печатным почерком Элары. Луиза открыла его, вылила содержимое в сточное ведро и наполнила склянку ядом Гроу. Жидкости были похожи по цвету — обе мутные и темные.

Затем она подошла к стеллажу, где лежали запасы ветоши. Луиза засунула глубоко под ткань восковую куклу, проткнутую иглами. Одна игла торчала прямо там, где у человека находится сердце.

— Посмотрим, как ты заговоришь о «прогрессе», когда тебя потащат на костер, — прошипела Луиза.

Она уже собиралась уходить, как вдруг её взгляд упал на раскрытый дневник на столе. Она не понимала многих слов, но увидела свое имя. «Луиза. Гипертиреоз? Тремор. Нервическая неустойчивость».

Ярость вспыхнула в ней с новой силой. Она схватила со стола лоскут розового шелка — деталь своего старого платья, которую Элара, видимо, использовала как тряпку для протирки столов — и сжала его в кулаке. Это было последней каплей унижения.

Луиза выскользнула из лаборатории, но на обратном пути её ждало последнее дело. Ей нужна была жертва. Наглядное доказательство «ядовитой сути» новой герцогини.

Она нашла Марту в людской.Служанка сидела у окна, судорожно сжимая кошелек.

— Марта, — позвала Луиза из тени. — Ты оказала мне услугу. Выпей это, чтобы успокоить нервы. Это сладкое вино из моих запасов.

Она протянула ей флягу, в которую Гроу подмешал «слабительный яд» — не смертельный, но вызывающий дикие боли и рвоту. Марта, не смея перечить, сделала несколько больших глотков.

— Спи, милая, — улыбнулась Луиза, погладив её по щеке. — Завтра ты станешь ключом, который откроет двери темницы для нашей дорогой Элары.

Луиза покинула замок так же незаметно, как и вошла. Но в спешке, перелезая через низкую ограду сада, она не заметила, как зацепилась рукавом за куст шиповника. Тонкий лоскут ткани цвета «пыльной розы» остался висеть на колючке, как негласное свидетельство ночного визита.

Этим же утром Нина Петровна проснулась с тяжелым чувством. Девяностолетний опыт шептал ей: когда в операционной слишком тихо — жди осложнений.

Она зашла в лабораторию, готовя утреннюю дозу для Себастьяна. Она взяла пузырек, поднесла его к свету. Ей показалось, что настойка стала чуть более вязкой, а на пробке остался странный налет.

— Странно, — пробормотала она, поднося склянку к носу.

Запах был тяжелым, металлическим. Совсем не наперстянка.

— Гритт! — крикнула она. — Кто заходил сюда ночью?

Но её крик утонул в другом звуке. Со стороны людской донесся пронзительный женский вопль, а затем — грохот падающих тел.

Нина выбежала в коридор. У входа в столовую на полу корчилась Марта. Её лицо было серым, изо рта шла пена, а руки судорожно скребли камни пола. Вокруг уже собиралась толпа, и в первых рядах, как по команде, стоял Мэтр Гроу.

— Это проклятие! — орал лекарь, указывая на Марту. — Посмотрите на её лицо! Она пила из тех бутылок, что готовит герцогиня! Она отравила её своей черной магией!

Себастьян вышел из столовой, бледный и хмурый. Его взгляд метался от бьющейся в конвульсиях служанки к жене, которая стояла с подозрительным пузырьком в руках.

— Элара? — его голос дрогнул. — Что это значит?

Нина Петровна посмотрела на мужа, потом на торжествующего Гроу. В голове мгновенно сложился пазл. Клиническая картина подлога.

— Это значит, Себастьян, — спокойно произнесла она, хотя внутри всё клокотало от ярости, — что в твоем замке завелись крысы. И они гораздо опаснее тех, что живут в подвале.

Она шагнула к Марте, но Гроу преградил ей путь.

— Не подходи к ней, ведьма! Ты уже сделала достаточно! Ваша светлость, прикажите взять её под стражу! В её комнате наверняка спрятаны слуги Дьявола!

Себастьян молчал. Ревность к Артуру, нашептывания Луизы, которые он слышал накануне, и вид страдающей служанки перевесили чашу его доверия.

— Обыскать её покои, — глухо приказал герцог, не глядя Нине в глаза. — И лабораторию тоже.

Нина Петровна выпрямилась. Она не стала оправдываться. Она знала: сейчас начнется спектакль, финал которого — эшафот. Но она также знала, что у неё есть то, чего нет у этих заговорщиков — знание человеческой природы.

— Ищите, Себастьян, — произнесла она с ледяным презрением. — Но когда вы найдете то, что вам подбросили, помните: сердце не умеет лгать. В отличие от людей, которым вы верите.

Через десять минут Бертран, понурив голову, вынес из лаборатории восковую куклу с иглами и тот самый подмененный пузырек. Толпа охнула. Гроу зашелся в победном крике.

Нина стояла посреди залы, прямая как скальпель, и смотрела, как её новая жизнь рушится под весом древнего невежества. Битва за замок Де Вальде перешла в критическую фазу. И на этот раз наркоза не будет.

Глава 12(Себастьян)

(от лица Себастьяна)

Гвалт в людской начался, когда серое рассветное марево еще только цеплялось за зубцы Южной башни. Я проснулся не от стука в дверь, а от пронзительного, животного вопля, который мог принадлежать только существу, заглянувшему в пасть самой Смерти.

В груди мгновенно отозвалось. Старый зверь, присмиревший за последние дни благодаря горьким настойкам Элары, шевельнулся, выпуская когти. Я сел, хватая ртом холодный воздух спальни. В голове набатом забили слова Луизы, сказанные ею вчера через доверенного слугу: «Она погубит тебя, Себастьян. Она заберет твою жизнь, чтобы отдать её своему очкастому книжнику».

Когда я ворвался в коридор, прижимая ладонь к ноющему боку, там уже было не протолкнуться. Слуги в исподнем, перепуганные гвардейцы и посреди всего этого хаоса — Марта. Девчонка, которая еще вчера бойко натирала паркет, теперь корчилась на камнях пола. Её лицо стало цвета мокрой золы, изо рта толчками выходила бурая пена, а пальцы судорожно скребли плиты, оставляя на них белесые борозды.

— Проклятие! Это черное проклятие! — Мэтр Гроу возник рядом со мной, словно стервятник, почуявший падаль. Он был в одном кафтане, всклокоченный, но в его глазах я увидел не страх, а торжество. — Посмотрите на её жилы! Они чернеют! Это не болезнь, ваша светлость, это яд ведьмы!

Я посмотрел на Марту. Её тело выгнулось дугой, послышался сухой хруст — судорога была такой силы, что, казалось, сейчас сломает ей позвоночник. И в этот момент из своей лаборатории вышла Элара.

Она стояла в конце коридора, прямая и неестественно спокойная. В руках она сжимала тот самый темный пузырек, из которого поила меня по утрам. На её лице не было ни тени сочувствия, только та самая холодная, расчетливая сосредоточенность, которая пугала меня больше, чем её скальпели.

— Отойдите от неё, — скомандовала она. — Гроу, не смей к ней прикасаться своими грязными руками.

— Слышите?! — Гроу взвизгнул, обращаясь к толпе. — Она боится, что я увижу следы её колдовства! Ваша светлость, она отравила девчонку! Она тренируется на слугах, прежде чем взяться за вас!

Я смотрел на свою жену. В памяти всплыл вчерашний вечер: она в саду, склонившаяся к этому Артуру, их головы почти соприкасаются, её смех — живой, искренний, предназначенный не мне. «Коллега», — сказала она. Но коллеги не смотрят друг на друга так, будто весь остальной мир перестал существовать.

— Элара, — мой голос прозвучал глухо, словно из-под земли. — Что в этом пузырьке?

Она перевела взгляд на меня. В её глазах не было вины. Там было лишь ледяное разочарование.

— В этом пузырьке — твоя жизнь, Себастьян. Была. Пока кто-то не решил, что наперстянка слишком медленно лечит твою глупость.

— Взять её! — Гроу зашелся в крике. — Обыщите её логово! Там вы найдете доказательства её сделки с Тьмой!

Бертран посмотрел на меня, ожидая приказа. Его рука лежала на эфесе меча, но он медлил. Он видел, как она зашила Ганса. Он видел барона на балу. Но Марта… Марта умирала у нас на глазах, и это было реальностью, которую нельзя было игнорировать.

— Обыскать, — приказал я. — Всё. Лабораторию, покои. Бертран, лично проверь каждый угол.

Элара не шелохнулась, когда гвардейцы прошли мимо неё. Она лишь плотнее сжала пузырек и сделала шаг к бьющейся в конвульсиях служанке.

— Не смей, — я преградил ей путь. — Пока Бертран не вернется, ты не притронешься ни к кому в этом замке.

— Она умрет через десять минут, Себастьян, — спокойно ответила она. — У неё паралич дыхательного центра. Если я не промою ей желудок и не дам сорбент, ты можешь начинать заказывать гроб. Еще один.

Я не ответил. Зверь в моей груди рвал легкие, перед глазами плыли красные пятна. Гордость, ревность и страх сплелись в один удушливый узел.

Бертран вернулся быстро. Слишком быстро. Его лицо было бледным, а в руках он нес то, от чего толпа ахнула и попятилась, крестясь.

На свету, подрагивая в пальцах капитана, висела восковая кукла. Грубая, уродливая, обмотанная моими волосами — я узнал их по цвету. Из груди куклы, прямо там, где должно быть сердце, торчала длинная черная игла.

А рядом, на подносе, лежал лоскут розового шелка. Ткань, которую нельзя было спутать ни с чем другим. Цвет «пыльной розы». Любимый цвет Луизы.

— Это было спрятано под стопками бинтов, — глухо сказал Бертран. — А в её склянках… Мэтр Гроу, взгляните.

Гроу выхватил пузырек, который Элара оставила на столе, понюхал и едва не зашелся в кашле.

— Сурьма! Концентрат сурьмы и сок чемерицы! Это яд, ваша светлость! Чистый яд! Она подмешивала его вам в питье!

Я взял куклу. Воск был теплым, податливым. Я коснулся кончика иглы, и острая боль пронзила палец. Капля крови выступила на коже. В этот момент мне показалось, что игла вошла мне в самое сердце. Не та, восковая. А та, что держала в руках эта женщина.

— Элара? — я посмотрел на неё, надеясь… на что? Что она упадет на колени? Что она скажет, что это подлог?

Она стояла, скрестив руки на груди. Её взгляд скользнул по кукле, по розовому шелку, по торжествующему лицу Гроу. И на её губах появилась горькая, почти презрительная усмешка.

— Розовый шелк? Серьезно? — её голос звенел, как сталь о камень. — У Луизы всегда был дурной вкус, но я не думала, что она считает тебя настолько непроходимым тупицей, Себастьян.

— Замолчи! — рявкнул я. — Здесь твои яды! Здесь твоё колдовство! Марта при смерти! Что ты скажешь на это, «врач»?

Элара сделала шаг вперед. Гвардейцы вскинули алебарды, но она даже не посмотрела на них. Она подошла ко мне вплотную, и я почувствовал от неё запах уксуса и чистоты — запах, который я начал любить.

— Я скажу, что вы идиот, Себастьян. Клинический. Неизлечимый. Вы верите в восковые куклы и россказни этого недоучки, который не может отличить инфаркт от несварения. Вы верите Луизе, которая подбросила этот тряпичный мусор, даже не потрудившись скрыть цвет своего платья.

— Улики… — начал я, но она перебила меня, хлестко, как пощечиной.

— Улики? Твоя главная улика — это то, что ты еще жив! Если бы я хотела твоей смерти, ты бы остыл еще в первую брачную ночь, и никто бы не нашел в твоей крови ничего, кроме избытка вина. Я спасала тебя. Я вытаскивала твое изношенное сердце из могилы, в которую ты сам себя загонял.

Она обвела залу взглядом, и люди отводили глаза.

— Если вы верите, что я, женщина, которая зашила Ганса и вернула дыхание барону, буду тыкать иголки в куклы… значит, вы не достойны ни меня, ни моего титула, ни этой жизни, которую я вам подарила.

— Ты отправишься в башню, — сказал я, чувствуя, как внутри всё выгорает. — До выяснения. До того момента, пока Марта не заговорит. Или пока не подохнет.

— Она подохнет через пять минут, — Элара кивнула на служанку, чьи конвульсии стали слабее, переходя в предсмертную дрожь. — И её кровь будет на твоих руках, Себастьян. И на руках этого бородатого шута. Сажайте меня в темницу. Делайте, что хотите.

Она подошла к Бертрану и сама протянула руки для оков. Капитан посмотрел на меня с немой мольбой, но я лишь коротко кивнул. Железо лязгнуло на её тонких запястьях, и этот звук отозвался во мне физической болью.

Элара обернулась у самой двери. Её взгляд был сухим и ясным. В нем не было ни капли страха.

— Запомни мои слова, Себастьян де Вальде. Гордость — это плохой анестетик. Скоро твое сердце снова начнет давать сбои. Стресс, ярость и отсутствие нормального лечения сделают свое дело. И когда ты начнешь задыхаться, когда тьма начнет застилать тебе глаза — не зови меня. Умирай в руках Гроу. Это будет достойный финал для такого великого лорда.

Она ушла, не оглядываясь. Прямая, гордая, непобежденная. Бертран и двое стражников вели её по коридору, и эхо их шагов казалось мне ударами молота по крышке гроба.

— Ваша светлость… — Гроу подошел ближе, протягивая руку к моему плечу. — Вы поступили правильно. Тьма должна быть изгнана…

Я сбросил его руку с такой силой, что он отлетел к стене.

— Вон! Все вон! Уберите девчонку! Вызовите священника!

Когда зала опустела, я остался один. В руках я всё еще сжимал восковую куклу. Игла колола ладонь, но я не выпускал её. Внезапно мир качнулся. Резкая, острая боль, похожая на удар кинжала, прошила грудную клетку слева.

Я схватился за колонну, чувствуя, как ноги становятся ватными. Воздух… воздух стал густым, как патока. Я пытался вдохнуть, но легкие отказывались работать. Перед глазами поплыли черные круги.

«Не зови меня», — прозвучал в голове её голос.

Я сполз по колонне на пол, прижимая куклу к груди. Зверь внутри торжествовал. Он рвал мое сердце на части, и впервые в жизни мне было не на кого надеяться. Я запер свою надежду в Южной башне. Я сам повернул ключ.

Тьма начала сгущаться по краям зрения. Последнее, что я увидел, был розовый лоскут шелка на полу. Луиза. Розовый шелк.

«Идиот», — подумал я, теряя сознание. — «Клинический идиот».

Глава 13

Железный скрежет засова прозвучал для меня не как приговор, а как точка в затянувшемся и крайне бестолковом совещании. Тяжелая дубовая дверь, оббитая коваными полосами, захлопнулась, отсекая вопли Мэтра Гроу и тяжелое, свистящее дыхание Себастьяна.

Я осталась в тишине.

Южная башня встретила меня запахом старой пыли, сырого камня и застоялого, нежилого холода. В узкое окно-бойницу пробивался скудный свет затухающего рассвета. Меблировка была по-монашески скромной: узкая лежанка с соломенным тюфяком, колченогий табурет и пустой очаг, из которого тянуло пеплом.

Я медленно опустила руки. Кандалы, которые Себастьян приказал надеть на меня в порыве своей «справедливой ярости», неприятно холодили запястья.

«Ну что, Нина Петровна, — подумала я, присаживаясь на край лежанки. — С повышением вас. Из герцогинь в государственные преступницы за рекордно короткий срок».

В моей прошлой жизни, там, где остались белые халаты и бесконечные очереди в ординаторскую, я бы сейчас, наверное, плакала. Или билась в истерике. Но когда тебе ментально девяносто, а за плечами семь десятилетий операционных столов, военно-полевых госпиталей и дежурств по трое суток, тюремная камера кажется просто… тихой одноместной палатой. Без телевизора и сестринского поста, зато и без родственников, требующих невозможного.

Для меня это был незапланированный отпуск. Первая минута за все эти безумные дни, когда мне не нужно было никого спасать, никого строить и ничье сердце не пыталось остановиться прямо у меня под руками.

Я огляделась. Профессиональная деформация — штука неизлечимая. Мой взгляд хирурга методично сканировал пространство на предмет патогенов. Слой пыли на подоконнике — риск аллергического ринита. Плесень в углу — грибковая инфекция. Гнилая солома — рассадник блох и тифа.

— Состояние палаты: неудовлетворительное, — пробормотала я. — Требуется генеральная уборка и кварцевание. Но за неимением ламп сойдет и щелок.

В коридоре раздались нерешительные шаги. В смотровом окошке двери показался глаз. Судя по высоте — кто-то невысокий или сильно сутулящийся.

— Эй, ведьма… ты там не сдохла еще? — голос был молодым и дрожал от суеверного ужаса.

Я поднялась и подошла к двери. Кандалы звякнули. Тень в окошке испуганно отпрянула.

— Меня зовут леди Элара, молодой человек. И я не «сдохла», я провожу санитарный осмотр помещения. Кто там? Томас?

— Т-томас, — выдохнул парень.

Я помнила его. Один из младших стражников, вечно шмыгающий носом и верящий в леших больше, чем в устав. Через минуту в кормушку у пола просунули миску с чем-то серым и подозрительным. Запах вареной брюквы и застарелого жира ударил в нос.

— Убери это, Томас, — спокойно сказала я. — Я не намерена лечить себе гастрит в этих условиях. Слушай меня внимательно.

— Я… я не должен с тобой говорить! Мэтр Гроу сказал, ты выпьешь мою душу!

Я придвинулась ближе к двери и понизила голос до того самого доверительно-пугающего тона, которым врачи сообщают о необходимости неприятной процедуры.

— Мэтр Гроу — шарлатан. А я вижу тебя насквозь, Томас. Вижу, как ты почесываешь левое плечо — у тебя там фурункул, верно? И как ты приволакиваешь ногу. Но это мелочи. Если ты сейчас же не принесешь мне ведро чистой воды, веник и кусок щелока, я нашлю на тебя Impotentia Vulgaris.

— Ч-чего? — пискнул Томас.

— Латынь, дурачина. Страшное проклятие. Твоя мужская сила увянет быстрее, чем эта брюква в миске. Ты никогда не познаешь радостей брака, и ни одна девка в деревне на тебя не посмотрит. Будешь ходить сухим грибом до конца дней. Хочешь?

Наступила тишина. Я почти слышала, как в его бедной голове скрипят шестеренки, перемалывая ужас.

— В-вода и щелок? — переспросил он сорванным голосом.

— И веник. И чистую ветошь. Живо. Время пошло, Томас. Каждое мгновение промедления уменьшает твои шансы на полноценную личную жизнь.

Его шаги унеслись по коридору с такой скоростью, будто за ним гналась свора гончих. Я усмехнулась. Психотерапия — великая вещь, особенно если пациент верит в черную магию, а ты знаешь латинские названия недугов.

Пока «медперсонал» бегал за инвентарем, я нашла в холодном очаге кусок древесного угля. Стена камеры была гладкой и серой — идеальный холст.

Я начала рисовать. Не пентаграммы, конечно. Я чертила график.

Ось «X» — время. Ось «Y» — состояние замка.

Запах гари из окна (кухня опять жжет масло) — минус к дисциплине.