Вторая жизнь бабушки Хирурга. Берегите сердце, милорд

Глава 7

Я как раз заканчивала сортировать льняные ленты, когда этот звук вспорол липкое марево послеобеденного затишья. Это не был просто крик. Так орет не человек, а само отчаяние, когда плоть рвется под напором железа или кости.

В моей прошлой жизни такие звуки означали только одно: приемный покой сейчас превратится в филиал ада. Девяностолетний опыт Нины Петровны среагировал быстрее, чем восемнадцатилетние чувства Элары. Ноги сами вынесли меня из «лаборатории» еще до того, как я осознала, что именно произошло.

— Бинты! — гаркнула я в пустоту коридора, подхватив стопку вываренного холста. — Гритт! Горячую воду во двор! Живо!

Я неслась по лестнице, игнорируя тяжесть юбок, которые мешались под ногами. Во внутреннем дворе уже сгущалась толпа. Конюхи, прачки, пара гвардейцев — все стояли плотным кольцом, в центре которого билось и выло что-то кровавое.

Запах настиг меня первым. Резкий, железистый дух свежей крови, смешанный с вонью навоза и горячего конского пота. В центре круга на грязной соломе метался мальчишка-конюх, лет пятнадцати на вид. Его голень выглядела как неудачный натюрморт мясника: белая обломанная кость торчала наружу, а из развороченной раны ритмичными, злыми толчками била алая кровь.

Артериальное кровотечение. С такой потерей у него осталось минут пять, не больше.

— Расступись! — я врезалась в толпу, орудуя локтями.

— Отойдите, миледи! Не девичье это дело! — чей-то голос попытался меня остановить, но я даже не обернулась.

В центре, прямо над пацаном, уже возился Мэтр Гроу. Наш местный светило медицины выглядел внушительно: пузатый, в засаленном кафтане, с бородой, в которой запутались крошки завтрака. В руках он держал горсть серого месива — смесь конского навоза с какой-то паутиной.

— Терпи, малый, — басил Гроу, занося руку над раной. — Сейчас бесов выгоним, молитву сотворим, и затянется…

— А ну пошел вон! — я рявкнула так, что Гроу отшатнулся, едва не сев в навоз.

— Миледи? — он вытаращился на меня. — Что вы… это же лечебная припарка! Нужно забить рану, чтобы духи…

— Ты сейчас забьешь ему в кровь сепсис и столбняк, идиот! — я не подбирала выражения. Времени на этикет не было. — Хочешь его убить? Уйди с дороги, пока я тебе этот навоз в глотку не затолкала!

Я рухнула на колени прямо в грязь, не жалея дорогой ткани платья. Первым делом — пережать. Я нащупала точку под коленом, впиваясь пальцами в плоть. Фонтан крови опал, сменившись ленивым подтеканием. Мальчишка захрипел, его глаза закатились.

— Спирт! — я обернулась к замершей толпе. — Самогон! Самый крепкий, какой есть в замке! Огонь! И иглу… швейную иглу, тонкую! И шелковую нить!

— Миледи, вы в своем уме? — Гроу опомнился и попытался схватить меня за плечо. — Нужно ампутировать! Нога мертва, кость сломана, только пила спасет…

Я развернулась к нему, и, кажется, в этот момент мой взгляд мог бы резать сталь. Девяносто лет в хирургии научили меня смотреть на дураков так, что они начинали сомневаться в собственном существовании.

— Слушай меня, коновал, — мой голос упал до ледяного шепота, который перекрыл стоны парня. — Если ты еще раз пикнешь под руку, я вскрою тебе брюшину и покажу, как выглядит твоя тупость изнутри. А теперь — спирт и огонь. Живо, твою мать! Пошел!

Мэтр Гроу икнул и попятился. Мои слова про «кишки» и «брюшину» прозвучали для него как черное заклинание. В этом мире женщина не могла знать таких слов. В этом мире женщина должна была падать в обморок от вида крови, а не командовать ею.

Бертран, капитан гвардии, оказался сообразительнее всех. Он притащил баклагу с мутной жидкостью и факел.

— Держи его за плечи, — скомандовала я Бертрану. — И ты, — я указала на какого-то конюха, — держи здоровую ногу. Если он дернется, мы все тут будем в его кишках.

Я зубами сорвала пробку с баклаги. Запах сивухи ударил в нос. Не спирт-ректификат, конечно, но сойдет. Я щедро плеснула на свои руки, чувствуя, как ссадины обжигает огнем. Потом — на рану. Мальчишка взвыл так, что у гвардейцев задрожали поджилки.

— Давление держу… — бормотала я себе под нос, входя в тот самый транс, который знаком каждому хирургу. Мир сузился до куска окровавленной плоти. — Кость… репозиция. Раз, два…

Я схватилась за обломок голени. Хруст сухой ветки — и кость встала на место. Парень обмяк, проваливаясь в болевой шок. Это было мне на руку. Наркоза здесь не предвиделось.

— Иглу, — я протянула руку.

Бертран вложил в мои пальцы тонкую иглу. Я прокалила ее на факеле докрасна, чувствуя, как жар лижет кожу. Нить — обычный шелк, вываренный мной утром. Не кетгут, не викрил, но это лучшее, что было под рукой.

Я начала шить. Мои пальцы, молодые и чуткие, двигались с пугающей точностью. Я находила края разорванного сосуда в месиве мышц, соединяя их крошечными стежками. В голове шел привычный отсчет: «Узел… еще один… держать натяжение…».

Вокруг стояла мертвая тишина. Даже Гроу замолк, глядя на мои руки с каким-то суеверным ужасом. Для них это было магией. Опасной, кровавой магией. Я не просто зашивала рану — я перекраивала живого человека, вторгаясь туда, куда позволено заглядывать только Богу и палачу.

Кровь пропитала мои рукава до локтей, подол платья превратился в тяжелую багровую тряпку. Лицо было забрызгано алыми каплями, но я не замечала этого. Я видела только, как сосуд срастается под моими пальцами, как перестает сочиться жизнь.

— Всё, — выдохнула я, затягивая последний узел на коже. — Теперь бинты. Плотно, но не перетяните.

Я подняла голову, пытаясь размять затекшую шею, и мой взгляд невольно скользнул вверх. На балконе галереи, вцепившись в перила так, что побелели костяшки пальцев, стоял Себастьян.

Он смотрел на меня.

В его глазах не было восхищения. Там была оторопь. Он видел, как его «хрупкая жена», купленная для украшения стола, только что по локоть в крови копалась в чужом теле, выкрикивая команды, от которых седели опытные воины.

Я не отвела взгляда. Я вытерла лоб тыльной стороной ладони, размазывая кровь по щеке, и посмотрела на него в упор. Прямо сейчас я не была Эларой. Я была Ниной Петровной, которая только что отвоевала у смерти еще одну партию.

Себастьян медленно отступил в тень, но я успела заметить, как он судорожно сглотнул. Он боялся. Герцог, видевший сотни смертей на поле боя, испугался женщины с иголкой в руках.

— Перенесите его в кладовую, — я поднялась, чувствуя, как адреналин медленно покидает тело, оставляя после себя свинцовую тяжесть. — Положите на чистую солому. Воду давать только кипяченую. И если я увижу здесь этого… — я кивнула на Гроу, который всё еще стоял с раскрытым ртом, — я за себя не ручаюсь.

Мэтр Гроу что-то пробормотал про «нечистую силу» и поспешил скрыться. Толпа расходилась шепотом, крестясь и оглядываясь на меня.

Я посмотрела на свои руки. Они дрожали. Мелкая, противная дрожь — реакция молодого организма на запредельный стресс.

— Бертран, — позвала я капитана. — Найди мне еще того пойла. Нужно промыть инструменты. И… помоги мне дойти до покоев. Кажется, эти юбки весят тонну.

Я шла по двору, оставляя кровавые следы на камнях. Я знала, что завтра весь замок будет гудеть о том, что герцогиня — ведьма. Я знала, что Себастьян теперь будет смотреть на меня как на заряженный пистолет у него под подушкой.

Но парень дышал. Его пульс под моими пальцами был слабым, но ровным. И для Нины Петровны это было единственным, что имело значение.

Вторая жизнь продолжалась. И, кажется, мир вокруг только что понял, что я не намерена играть по его правилам.

Поднимаясь по лестнице, я почувствовала на себе чей-то взгляд. Обернулась. В конце коридора стояла мадам Гритт. В её руках был таз с чистой водой и полотенце. Она не сказала ни слова, но в её глазах впервые промелькнуло что-то, похожее на уважение.

— Отмывайтесь, миледи, — тихо произнесла она. — Я распоряжусь насчет новой одежды. А старую… старую лучше сжечь. Она слишком много видела.

Я кивнула, принимая полотенце. Старая одежда действительно много видела. Но то, что она увидит дальше, вряд ли понравится этому замку. Пора было переходить от экстренной хирургии к плановой терапии. И начать стоило с собственного мужа, который, судя по всему, собирался упасть в обморок прямо в своих покоях.

«Берегите сердце, милорд, — усмехнулась я про себя, смывая чужую кровь с рук. — Сегодня оно у вас билось слишком часто».

Глава 8

Кладовая, которую я подмяла под себя, превратив в подобие стерильного бокса, пропахла так, что у любого неподготовленного аристократа случился бы спазм легких. Уксус, чеснок, вываренный деготь и тяжелый, липкий дух свежего меда.

Ганс — парень оказался живучим, как дворовая собака, — метался на соломе. Короткий, рваный бред, влажный блеск на лбу. Типичная постоперационная лихорадка. В моей прошлой жизни, там, за белой пеленой времени, я бы просто кивнула медсестре: «Пятьсот цефтриаксона внутривенно, мониторинг каждые два часа». Здесь же моим «мониторингом» были мои собственные пальцы, а «цефтриаксоном» — то, что я успела наколдовать на коленке из кухонных запасов.

Я сидела на низком табурете, чувствуя, как затекает спина. Тело Элары было молодым и гибким, но даже оно поддавалось усталости после многочасового бдения. Свеча в плошке догорала, пуская по каменным стенам длинные, ломаные тени.

— Пить… — прохрипел Ганс, не открывая глаз.

Я приподняла его голову, придерживая за затылок. Юная шея, тонкая, как стебель.

— Пей, герой. Только маленькими глотками.

Вода была кипяченой, с добавлением пары капель уксуса. Парень жадно прильнул к ковшу, а я в это время другой рукой проверяла повязку. Сухая. Слава богу, швы на артерии держат. Если сорвет — я просто не успею зажать, он вытечет за минуту прямо здесь, на глазах у испуганных крыс.

Ганс забылся тяжелым сном, а я вернулась к своему «алхимическому» столу.

На нем стояла миска с густым, темным медом. Я знала, что мед — это не просто сладость, это гиперосмос, он вытягивает лишнюю жидкость, не дает развиваться большинству бактерий. Я раздавила туда пару зубчиков чеснока — фитонциды в чистом виде. Самое сложное лежало на куске чистого холста: те самые корки заплесневелого хлеба, которые мадам Гритт принесла мне с таким выражением лица, будто я собираюсь кормить ими самого Сатану.

Я осторожно соскребала зеленовато-серый пушок с хлеба прямо в медовую смесь. Пенициллин. Вернее, его дикий, неочищенный предок. Риск? Огромный. Там могла быть любая другая плесень, способная вызвать еще худшее воспаление. Но без этого Ганс умрет от сепсиса через три дня. Гангрена не знает жалости, а ампутация в этих условиях — это просто отложенный смертный приговор.

— Вы совсем лишились разума, миледи? — раздался от двери скрипучий, полный желчи голос.

Я даже не вздрогнула. Мэтр Гроу стоял в проеме, не решаясь переступить черту, которую я провела мелом — мой личный «санитарный кордон». В руках он сжимал кадило, от которого несло ладаном и какой-то жженой шерстью.

— Вы мешаете осмотру, Гроу, — бросила я, не оборачиваясь. — Уйдите с линии света.

— Осмотру? — лекарь фыркнул, и его борода затряслась от возмущения. — Вы влезли железкой в живое мясо! Вы связали сосуды, по которым течет жизнь, будто это старые веревки! Вы осквернили тело, которое должно было быть очищено огнем или молитвой. Весь замок шепчется, что вы продали душу дьяволу, раз не побоялись крови.

Я медленно повернулась. На моем лице, уверенна, застыла та самая маска ледяного презрения, от которой в моем родном 1975-м падали в обморок нерадивые интерны.

— Молитва — это прекрасно, Гроу. Но молитва не останавливает кровотечение из бедренной артерии. А ваш навоз, который вы называете «припаркой», — это билет в один конец. Если парень выживет — а он выживет, — это будет победа чистоты над вашей дремучестью. Хотите донести совету? Валяйте. Но пока я здесь — я врач. А вы — просто помеха под ногами.

Гроу побледнел, его глаза сузились.

— Вы зашли слишком далеко, Элара. Люди боятся того, чего не понимают. И герцог… герцог не потерпит ведьму в своей постели.

— Герцог пока терпит только свою аритмию, — отрезала я. — Вон отсюда. Здесь карантин.

Лекарь плюнул на пол (конечно, прямо за черту, чтобы мне пришлось вытирать) и скрылся в темноте коридора, бормоча проклятия. Идиот. Если бы он знал, сколько раз я видела таких «блюстителей канонов», когда мы внедряли новые методы реанимации…

Я вернулась к Гансу, осторожно нанося медовую смесь на края раны. Кожа вокруг разреза была розовой, без пугающей синюшности. Хороший знак.

Дверь скрипнула снова. Тяжелее, увереннее.

Я не обернулась, узнав этот шаг. Себастьян. Его дыхание было прерывистым — лестница далась ему нелегко. Я почувствовала, как по спине пробежал холодок — не страха, а того самого напряжения, которое возникает между двумя хищниками в одной клетке.

Он вошел. Я услышала, как он остановился у моей меловой черты. Долго стоял молча, разглядывая меня — взлохмаченную, в перепачканном халате, с чумазым лицом и руками, пахнущими чесноком.

— Он жив? — голос Себастьяна был глухим.

— Дышит, — ответила я, забинтовывая ногу Ганса свежим холстом. — Сердце держит ритм. Если до утра не вспыхнет жар, который не удастся сбить, — будет ходить.

Герцог сделал шаг вперед, переступая черту. Я вскинула голову, намереваясь рявкнуть, но слова застряли в горле. Он смотрел на меня не с яростью, как днем. В его взгляде была пугающая, острая сосредоточенность. Он пытался разгадать меня, как сложный шифр.

— Кто ты? — спросил он тихо. — Только не лги мне про смирение и дочерний долг. Я видел твои руки сегодня. Я видел твой взгляд. Ты резала человека так, словно делала это тысячу раз. У дочери мельника не может быть таких пальцев. И такого стального голоса.

Я медленно поднялась, вытирая руки о полотенце.

— Люди часто ошибаются в том, что «может» или «не может» молодая женщина, Себастьян. Особенно когда от её решений зависит, будет ли человек дышать через минуту.

— Это не ответ, — он подошел ближе, нависая надо мной. От него пахло дорогим табаком и той самой горечью моего отвара, который он всё-таки выпил. — Гроу говорит, что ты ведьма. Что ты читала заклинания на языке, которого нет в наших книгах. Что ты шила сосуды, будто ты ткачиха из преисподней.

Я усмехнулась, глядя ему прямо в глаза. Мой рост был значительно меньше, но сейчас мне казалось, что это я смотрю на него сверху вниз.

— Моя бабушка была травницей, — начала я свою заготовленную легенду. — Она жила в лесу и знала о живом мясе больше, чем все ваши столичные алхимики. Она учила меня, что люди внутри устроены одинаково — будь то крестьянин или король. С семи лет я помогала отцу на мельнице разделывать свиней, когда забивали скот. Мышцы, связки, кости… я видела их каждый день. А когда бабушка лечила лесорубов, я держала свечу и смотрела.

Я сделала шаг к нему, так что наши груди почти соприкоснулись.

— Анатомия — это не магия, Себастьян. Это знание механики. Если шестеренка на мельнице сломана, её чинят. Если сосуд лопнул — его зашивают. Разница лишь в том, что мельница не кричит от боли.

Себастьян замер. Я видела, как в его глазах борется суеверный страх воина и рациональное зерно правителя. Моя ложь была грубой, приземленной, и именно поэтому она сработала. Мельница, свиньи, бабушка-лекарка — это вписывалось в его мир куда лучше, чем «попадание из будущего».