Вторая жизнь бабушки Хирурга. Берегите сердце, милорд

Глава 9(Себастьян)

(от лица Себастьяна)

Я стоял перед ростовым зеркалом в своих покоях, и собственное отражение казалось мне портретом незнакомца. Лицо, еще неделю назад имевшее землистый, почти мертвенный оттенок, сейчас выглядело просто бледным. Темные круги под глазами не исчезли совсем, но перестали напоминать глубокие провалы.

Впервые за долгие месяцы я не чувствовал, что в моей груди живет разгневанный зверь, готовый в любой момент вонзить когти в ребра. Зверь присмирел. Возможно, его напугали горькие отвары и овсянка, которыми меня пичкала Элара, а может, он просто затаился, наблюдая за переменами в моем замке.

— Ваша светлость, карета подана, — негромко доложил Бертран, поправляя на мне тяжелую цепь ордена Золотого Грифона.

Я кивнул, не сводя взгляда с зеркала. Сегодня был бал у графа Риверсдорфа. Светское болото Севера, где каждый шепот звучит громче крика, а каждая ошибка смакуется годами. И я вез туда свою новую жену. Мельникову дочку, которую замок уже окрестил «Кровавой герцогиней» после того, что она сотворила с конюхом Гансом.

Честно говоря, я ждал этого вечера со смесью азарта и тошнотворного страха. Я представлял, как она выйдет в каком-нибудь нелепом, аляпистом платье, обвешанная фамильными камнями, словно рождественское дерево, и как Луиза — изящная, острая на язык Луиза — разделает её под орех перед всем двором.

Дверь в покои отворилась.

Я обернулся, готовясь к худшему. Но слова застряли у меня в горле.

Элара не шла — она выступала. На ней не было новых шелков, которыми завалены лавки столицы. Она каким-то чудом разыскала в сундуках старое платье моей матери, из тех времен, когда мода диктовала строгость и величие, а не пышность и рюши. Глубокий винный бархат облекал её фигуру, подчеркивая тонкую талию и неожиданно статную осанку. Она убрала всё лишнее: ни бантов, ни кружевных каскадов, ни золотой вышивки. Только строгий воротник-стойка и тяжелые складки подола.

Её волосы были уложены в сложную, но аккуратную корону, а из украшений на ней была лишь одна нить жемчуга.

— Вы готовы, Себастьян? — спросила она.

В её голосе не было ни капли волнения. Она не походила на дебютантку, впервые выходящую в свет. Она выглядела как королева, которая возвращается на трон после долгой ссылки. И этот её взгляд… мудрый, чуть ироничный, будто она заранее знала все сплетни, что будут шептать нам в спины.

— Ты… ты перешила платье моей матери? — выдавил я, подходя ближе.

— Оно было слишком перегружено деталями, затрудняющими кровообращение и движение, — спокойно ответила она, поправляя перчатку. — Я привела его в соответствие с анатомическими нормами и здравым смыслом. Надеюсь, вы не станете возражать, милорд?

Я не возражал. Я вообще не мог найти слов. В эту минуту я впервые осознал, что Луиза, со всеми её рубинами и столичным лоском, рядом с этой девочкой будет выглядеть как раскрашенная кукла рядом с античной статуей.

— Идемте, — я предложил ей руку. — И постарайтесь… не резать никого хотя бы первые два часа.

Она коротко усмехнулась, и этот сухой смех хирурга заставил меня невольно сжать её ладонь крепче.

Замок Риверсдорф встретил нас какофонией звуков и запахов. Духота здесь была такая, что я почти сразу почувствовал, как сердце начало давать сбои, пропуская удары. Сотни свечей выжигали воздух, а аромат дешевых духов и пота, который не могли скрыть никакие благовония, стоял плотной стеной.

— Дышите носом, глубоко и мерно, Себастьян, — не оборачиваясь, произнесла Элара. — И не смейте пить красное вино. Только воду, если найдете чистую.

Мы вошли в главную залу. Оркестр заиграл громче, и головы присутствующих повернулись к нам с синхронностью марионеток. Шепот пролетел по залу подобно ветру в камышах.

— Герцог де Вальде… и его мельничиха…

— Посмотрите на платье, какой анахронизм…

— Говорят, она режет людей по ночам…

Я чувствовал, как гнев поднимается к горлу, но ладонь Элары на моем локте была холодной и неподвижной. Она не сжалась, не задрожала. Она шла так, словно под её ногами был не паркет, а поле битвы, на котором она уже победила.

Луиза возникла перед нами словно из ниоткуда. Она была в ярко-алом платье, расшитом рубинами, которые при каждом её движении сверкали, как капли крови. Её прическа была вызывающе высокой, а глаза горели торжеством.

— Себастьян! — она почти прильнула к моей свободной руке, игнорируя Элару. — Ты приехал! Я так скучала… Замок без тебя совсем опустел. А это, я полагаю, твоя… подопечная?

Она окинула Элару взглядом, полным ядовитого сочувствия.

— Дорогая, какое милое платье. Моя бабушка носила что-то подобное на коронацию прошлого короля. Как это… трогательно. Неужели в Де Вальде совсем не осталось шелка?

Элара медленно повернула голову. Она осмотрела Луизу с ног до головы — медленно, тщательно, будто изучала сомнительный экспонат в анатомическом театре.

— Шелк — материал недолговечный, леди Луиза, — произнесла моя жена своим чистым, ледяным голосом. — В отличие от бархата. И в отличие от хороших манер. Но я вижу, ваше платье стоит целое состояние. Жаль только, что рубины так сильно давят на грудную клетку. Судя по вашей одышке и легкому цианозу губ, корсет затянут на два дюйма больше, чем позволяют ваши легкие.

Луиза поперхнулась заготовленной колкостью. Зал вокруг нас притих.

— Что за чушь вы несете? — выплюнула любовница, нервно обмахиваясь веером.

— Это не чушь, это патофизиология, — Элара чуть наклонила голову. — Впрочем, не берите в голову. Танцуйте, наслаждайтесь. Только не делайте резких движений — при такой гипоксии обморок почти неизбежен.

Я едва сдержал улыбку. Луиза выглядела так, будто ей в лицо плеснули холодной водой. Она попыталась утянуть меня к фуршетному столу, где стояли кувшины с моим любимым крепким вином и лежали горы жирной дичи.

— Себастьян, пойдем, граф привез удивительное вино из южных земель. Тебе нужно расслабиться. Ты такой бледный…

Я посмотрел на стол, потом на Элару. Она стояла в паре шагов, разговаривая с каким-то пожилым бароном, но я чувствовал её внимание. Она не смотрела на меня, но я готов был поклясться — она считала мои вдохи.

— Нет, Луиза, — я мягко отстранил её руку. — Я воздержусь. Мой лекарь категорически запретил мне алкоголь в таких количествах.

— Лекарь? — Луиза округлила глаза. — Мэтр Гроу? Но он всегда говорил, что вино бодрит кровь!

— Мэтр Гроу — шарлатан, — отрезал я, сам удивляясь собственной твердости. — А моя жена знает о крови гораздо больше.

Луиза вскрикнула от возмущения и скрылась в толпе, а ко мне подошел граф Риверсдорф — хозяин вечера. Это был человек с лицом старой гончей и глазами, в которых не было ничего, кроме холодного расчета.

— Себастьян, старый друг! — он хлопнул меня по плечу, и я поморщился от внезапного толчка в груди. — Рад видеть тебя в строю. И рад познакомиться с твоей супругой. Говорят… — он понизил голос, глядя на Элару, — говорят, у неё удивительные таланты. Скажите, миледи, это правда, что на мельнице вашего отца учат не только молоть муку, но и… копаться в человеческом нутре?

Вокруг нас мгновенно образовался круг из любопытных. Это был момент истины. Граф бросил вызов, намекая на её низкое происхождение и «кровавое» хобби.

Элара не отвела взгляда. Она расправила плечи, и в эту секунду она показалась мне выше самого графа.

— Вы совершенно правы, лорд Риверсдорф, — произнесла она, и её голос разнесся по залу в наступившей тишине. — Мельница учит многому. Например тому, что если механизм засорился, его нужно чистить, а если деталь сломалась — её нужно заменить или починить. А что касается моего… увлечения, то позвольте процитировать одного мудрого человека: «Medicus curat, natura sanat». Лекарь лечит, а природа исцеляет. Однако природа бессильна перед невежеством, которое некоторые принимают за благородство.

Она произнесла фразу на латыни так легко и естественно, будто говорила на ней с колыбели. Зал ахнул. В этом мире латынь была языком высшей знати и ученых мужей. Услышать её из уст мельниковой дочки было всё равно что увидеть медведя, играющего на лютне.

Граф Риверсдорф побледнел. Он открыл рот, чтобы что-то возразить, но Элара не дала ему шанса.

— Cor sanum in corpore sano, граф, — добавила она с легким кивком. — Здоровый дух в здоровом теле. Судя по вашему лицу, у вас застой желчи. Рекомендую меньше соленого и больше прогулок на свежем воздухе. А сейчас, Себастьян, — она повернулась ко мне, — здесь становится слишком душно. Углекислый газ превышает все допустимые нормы.

Я предложил ей руку, чувствуя, как внутри меня расцветает дикая, неудержимая гордость. Моя жена только что уничтожила самого заносчивого графа Севера одной фразой на мертвом языке.

Но триумф был недолгим.

С противоположного конца залы донесся странный звук. Тяжелый хрип, звон разбитого бокала и грохот падающего стула.

Толпа расступилась, и я увидел барона фон Штука — тучного, огромного мужчину, который секунду назад с аппетитом поглощал перепелов у фуршетного стола. Сейчас барон стоял, согнувшись пополам, его лицо стремительно наливалось багровым цветом, переходящим в пугающую синеву. Он хватался руками за горло, выпучив глаза.

— Он подавился! — закричал кто-то. — Зовите лекаря! Гроу! Где Мэтр Гроу?!

Местный лекарь, такой же толстый и неповоротливый, как сам барон, подскочил к пострадавшему и начал неистово колотить его по спине кулаками.

— Дышите, барон! Молитесь! — орал Гроу, нанося удары, от которых барон лишь сильнее хрипел и опускался на колени.

— Дурак, — хлестко бросила Элара.

Я не успел её остановить. Она сорвалась с места с такой скоростью, что её шлейф промелькнул мимо меня винным сполохом.

— В сторону! — рявкнула она, отталкивая Гроу. — Вы загоняете кость глубже в трахею!

— Женщина, прочь! — заверещал лекарь, но Элара просто оттолкнула его плечом — жестко, профессионально.

Барон уже хрипел на полу, его губы стали иссиня-черными, а движения — судорожными. Асфиксия. Смерть была делом секунд.

Зал замер. Я видел, как Луиза прижала платок к губам, а граф Риверсдорф вытянул шею, ожидая позора моей жены.

Элара зашла барону за спину. Она была втрое меньше этого гиганта, но сейчас она казалась несокрушимой силой. Она обхватила его руками чуть выше пупка, сцепила пальцы в замок и…

— Держите его за плечи! — скомандовала она двум застывшим гвардейцам.

Они подчинились мгновенно, подчиненные её властному тону.

Элара сделала резкий, мощный толчок вверх и на себя. Живот барона содрогнулся. Ничего.

Второй толчок. Лицо Элары было сосредоточенным и холодным, как лед.

Третий толчок, всем весом её юного тела, вложенным в один точный вектор.

Из горла барона с влажным свистом вылетела обглоданная косточка перепела. Она ударилась о золотое блюдо с громким звоном. Барон содрогнулся, сделал первый, мучительный, всхлипывающий вдох и повалился на руки гвардейцев, жадно хватая ртом воздух.

В зале повисла такая тишина, что было слышно, как трещат свечи.

Элара не упала в обморок. Она не начала поправлять прическу. Она просто стояла над бароном, тяжело дыша, и её взгляд сканировал его состояние.

— Пульс… — прошептала она себе под нос, на мгновение приложив пальцы к шее фон Штука. — В норме. Гипоксия купирована.

Она выпрямилась, одернула рукава своего винного платья и посмотрела на застывшую толпу.

— У него будет болеть диафрагма пару дней, — спокойно произнесла она, обращаясь к онемевшему Мэтру Гроу. — И никогда… слышите, никогда не бейте человека по спине, когда он задыхается. Вы едва не убили его.

Она повернулась и пошла ко мне. Толпа расступалась перед ней, как воды перед Моисеем. В этих взглядах больше не было насмешки. Там был страх, смешанный с благоговением.

Я шагнул ей навстречу. В эту секунду я чувствовал, что Луиза, Риверсдорф, рубины, золото и всё это светское ничтожество просто перестали для меня существовать.

— Элара… — начал я.

— Пойдемте домой, Себастьян, — перебила она меня, и я увидел, что её руки всё-таки дрожат. — Здесь слишком мало кислорода для здоровых людей. И слишком много глупости.

Я взял её под руку. Мои пальцы коснулись её бархатного рукава, и я почувствовал, как мое сердце — моё больное, изношенное сердце — вдруг стукнуло ровно и сильно. Не от болезни. От восхищения.

Луиза попыталась что-то сказать, преградив нам путь, но я даже не посмотрел в её сторону. Я просто прошел мимо, ведя свою жену к выходу.

— Ты была великолепна, — прошептал я, когда мы вышли на прохладный ночной воздух.

— Я была врачом, Себастьян, — ответила она, глядя на звезды. — А врач не может позволить пациенту умереть просто потому, что это нарушает этикет бала.

Я помог ей сесть в карету и сел напротив. В темноте её лицо казалось призрачным. Я понял, что этот бал изменил всё. Завтра весь Север будет знать: в замке Де Вальде живет женщина, которая может вернуть с того света и конюха, и барона. И что герцог Де Вальде, кажется, впервые в жизни влюбился. Не в красивую куклу, а в стальной характер своей жены.

— Себастьян? — позвала она в темноте кареты.

— Да?

— Вы сегодня не выпили ни капли красного вина. Я горжусь вашей дисциплиной. Ваше сердце скажет вам спасибо завтра утром.

Я откинулся на спинку сиденья и закрыл глаза, улыбаясь.

— Оно уже говорит мне спасибо, Элара. Прямо сейчас.

Карета грохотала по камням, увозя нас в наш замок, который больше не казался мне мрачной тюрьмой. Потому что теперь в нем была она. Мой личный хирург. Моя герцогиня. Моя жизнь.

Глава 10

Утро в замке Де Вальде теперь пахло не плесенью и кислым элем, а чесноком, уксусом и надеждой. Я шла по коридору, и слуги, завидев меня, вжимались в стены. Но в их глазах больше не было того тупого, животного страха, с которым смотрят на карающую десницу. Они смотрели на меня как на некое стихийное бедствие, которое может и молнией ударить, и засуху прекратить.

Ганс, мой первый «пациент», шел на поправку семимильными шагами. Молодой организм, не отравленный столичными излишествами и ртутными мазями, впитывал мой «дикий пенициллин» и медовые повязки с благодарностью губки.

— Потерпи, — пробормотала я, осторожно снимая слой холста с его голени.

Рана была чистой. Никакого пугающего багрового отека, никакой гнилостной вони. Края начали стягиваться здоровой розовой тканью. Ганс сидел на соломе, бледный, но с ясным взглядом.

— Миледи, — прошептал он, — вы ведь из этих… из святых? Матушка говорит, только святая может так зашить человека, чтобы он не помер.

Я усмехнулась, накладывая свежую повязку.

— Нет, Ганс. Я просто знаю, где у тебя проходят трубы, по которым течет кровь, и как их заклеить, если они лопнули. Просто механика.

Для него это звучало как магия, для меня — как будни ординатуры пятьдесят лет назад. Я чувствовала профессиональное удовлетворение, но в то же время — грызущее одиночество. Мне не с кем было обсудить грануляцию тканей или риск вторичной инфекции. Единственный «коллега» в радиусе ста миль, Мэтр Гроу, при виде меня теперь плевал через левое плечо и убегал прятаться в подвал.

Мои размышления прервал шум во дворе. Короткое ржание, стук копыт и голос Бертрана, приказывающий кому-то спешиться.

Я вышла на галерею. У ворот стоял всадник. Никаких лат, никаких перьев на шляпе. Молодой человек в поношенном дорожном камзоле землистого цвета, с огромными переметными сумками, из которых торчали свитки и корешки книг. На носу у него поблескивали «оптические камни» в тяжелой оправе — огромная редкость и символ высокого статуса в ученой среде.

Он выглядел как типичный аспирант перед защитой диплома: взъерошенный, с красными от недосыпа глазами, но с фанатичным блеском за линзами очков.

— Кто это? — спросила я подошедшую Гритт.

— Говорят, из университета приехал, — экономка поджала губы. — Артур фон Штейн. Ученый человек, алхимик и лекарь. Услышал в городе про барона фон Штука и кость перепела. Говорят, всю дорогу ехал, не останавливаясь, чтобы увидеть «женщину, победившую удушье».

Я почувствовала, как внутри шевельнулось любопытство. Настоящий университетский врач? Это могло быть интересно. Либо он окажется таким же шарлатаном, как Гроу, только с дипломом, либо…

Себастьян принял гостя в большой зале. Мой муж сегодня выглядел… величественно. Черный бархат, золотая цепь, тяжелый взгляд. Он сидел в своем кресле, и хотя я знала, что его левый желудочек всё еще работает с перебоями, внешне он был воплощением мощи.

Артур фон Штейн стоял перед ним, неловко переминаясь с ноги на ногу и прижимая к груди кожаный саквояж.

— Ваша светлость, — Артур поклонился, едва не уронив очки. — Я прибыл, дабы… дабы засвидетельствовать чудо. В столице говорят, что ваша супруга владеет методами, кои не описаны даже в трудах великого Галена. Спасти барона фон Штука, когда тот уже пребывал в объятиях Смерти… это… это экстраординарно!

Себастьян бросил на меня короткий, колючий взгляд. В нем читалось: «Ну, давай, разоблачай её, покажи всем, что она — просто мельничиха с иголкой».

— Моя жена — скромная целительница, — сухо произнес Себастьян. — Её методы… специфичны.

Я сделала шаг вперед, выходя из тени колонны.

— Специфичны для тех, кто предпочитает молитву анатомии, — сказала я.

Артур резко обернулся. Его глаза за линзами очков расширились. Он смотрел на меня не как на женщину, не как на герцогиню, а как на редчайший манускрипт, упавший ему в руки.

— Миледи! — он почти подбежал ко мне. — Скажите, это правда? Вы воздействовали на область диафрагмы? Вы создали избыточное давление в плевральной полости, дабы вытолкнуть инородное тело силой сжатого воздуха? Per visum et auditum?

Я замерла. Это было… это было прекрасно. Латынь. Чистая, медицинская латынь, которую я когда-то зубрила в мединституте, проклиная всё на свете.

— Exactus, — ответила я, чувствуя, как по губам ползет улыбка. — Compressio subdiaphragmatica. Это позволяет использовать остаточный объем воздуха в легких как поршень.

Артур замер. Его челюсть медленно поползла вниз. Себастьян, не понимавший ни слова из нашего диалога, нахмурился, его пальцы вцепились в подлокотники кресла.

— Вы… вы говорите на языке науки? — прошептал Артур. — Но позвольте, каким образом… а конюх? Говорят, вы соединили сосуды? Как вы избежали putrefactio? Гниения?

— Чистота, — я сделала приглашающий жест. — Идемте, Артур. Я покажу вам то, что я называю своим лазаретом. Если герцог позволит нам удалиться для… профессиональной дискуссии.

Себастьян ничего не ответил. Он просто смотрел, как я, забыв о статусе и этикете, веду молодого очкарика к выходу, оживленно жестикулируя и обсуждая на латыни методы остановки кровотечений.

Мы сидели в саду, на старой каменной скамье. Артур разложил на коленях свой травник — огромный фолиант, страницы которого были испещрены его собственными комментариями.

— Вы используете плесень? — он смотрел на меня так, будто я предложила ему слетать на Луну. — Но это же… это же грязь! Гниль!

— Не всякая гниль убивает, Артур, — я искренне рассмеялась. Боже, как давно я не смеялась так легко. — В природе есть баланс. Одни крохотные существа поедают других. Эта зеленая плесень на хлебе борется с «бесами» в ране эффективнее любого ладана. Посмотрите на записи о свойствах чеснока и меда. Они — природные консерванты. Гиперосмос меда вытягивает лимфу, лишая бактерии среды для размножения.

Артур лихорадочно записывал, его перо скрипело по пергаменту.

— Это гениально… Это меняет всё. Если мы сможем классифицировать эти «невидимые существа»…

Я смотрела на него и видела в нем тех молодых интернов, которых когда-то учила сама. Он был жадным до знаний, чистым в своих помыслах. Для него я была не Эларой, дочерью мельничихи, а великим мастером. И мне было чертовски приятно снова чувствовать себя в своей тарелке — не в роли трофея или обузы, а в роли наставника.

Мы склонились над книгой. Артур показывал мне зарисовку белладонны, объясняя её влияние на зрачки, а я рассказывала ему о дозировках для снятия спазмов. Наши головы почти соприкасались.

— Вы удивительная, — вдруг сказал он, отрываясь от записей. Его взгляд за стеклами очков был полон искреннего, щенячьего обожания. — Я никогда не встречал такого разума. Особенно… здесь.

— Разум не имеет пола и титула, Артур, — ответила я, тепло улыбнувшись. — Он просто либо есть, либо…

— Либо он тратит время на пустую болтовню в саду, забывая о приличиях! — ледяной, громовой голос Себастьяна заставил нас обоих подпрыгнуть.

Герцог стоял на дорожке, скрестив руки на груди. Плащ за его спиной развевался на ветру, как крылья огромной хищной птицы. Его лицо было бледным, но не от болезни — от ярости, которую он едва сдерживал. Под глазами залегли тени, губы были плотно сжаты.

Артур вскочил, едва не опрокинув чернильницу.

— Ваша светлость! Мы лишь обсуждали…

— Я видел, что вы обсуждали, — Себастьян сделал шаг вперед, вторгаясь в наше пространство. От него веяло холодом и тяжелой, липкой ревностью. — Моя жена, кажется, нашла себе достойного собеседника. Куда более интересного, чем её собственный муж, не так ли?

— Себастьян, не глупи, — я медленно поднялась, закрывая книгу. — Мы обсуждали медицину. То, что тебе неинтересно.

— Мне неинтересно смотреть, как какой-то столичный хлюпик дышит тебе в ухо! — рявкнул он. Его грудь тяжело вздымалась. — Ты герцогиня Де Вальде! Ты не имеешь права сидеть здесь, как девка на выданье, с этим… книжным червем!

Артур побледнел и попытался что-то сказать, но Себастьян одарил его таким взглядом, что парень буквально сжался.

— Вон, — процедил герцог. — Иглы, склянки, бумаги — забирай всё и проваливай в гостевое крыло. Чтобы я не видел тебя рядом с ней до самого ужина.

— Но, ваша светлость…

— Вон! — рявкнул Себастьян, и его рука непроизвольно легла на рукоять меча.

Артур, судорожно хватая свои пожитки, почти убежал в сторону замка. Я осталась стоять на месте, глядя на мужа с нарастающим раздражением.

— Ты ведешь себя как дурак, Себастьян, — спокойно сказала я. — Громко кричишь, пугаешь гостя и даешь лишнюю нагрузку на свои сосуды.

— Ты смеешься с ним! — он схватил меня за плечи, встряхивая. — Ты со мной никогда так не смеялась! Ты смотришь на него так, будто он… он твой ровня!

— Он понимает меня, — я не отвела взгляда. — Он говорит со мной на одном языке. А ты… ты только требуешь подчинения.

— Я твой муж!

— Ты мой пациент, Себастьян. И сейчас ты ведешь себя крайне безответственно. Ревность вызывает выброс желчи и тахикардию. Твой пульс сейчас — как барабанная дробь. Если ты не прекратишь эту истерику, твое сердце сорвется в аритмию быстрее, чем ты успеешь закончить свою тираду.