- -
- 100%
- +
— Я не собирался…
— Вот и отойди. Отлипни от неё. Тренируйся с Игорем, с Петькой, с чёртом лысым и дай нам, наконец, вдвоём побыть.
Первый раз Федя видел Женю настолько злым. Женя стал похож на хищную разъярённую птицу — все черты лица, и так угловатые, словно заострились, глаза, потемневшие до цвета лесного мха, вцепились в него взглядом, и всё будто свёрнутое в пружину тело только и ждало момента для броска.
И чего его понесло на этот берег! Выключил бы звук у Женькиного телефона и завалился бы спать. Но нет, решил с какого-то хрена, что если так поздно кто-то названивает каждые пять минут, то это может быть важно. А теперь не может стереть из памяти увиденную мельком обнажённую спину, переливающуюся розовым жемчугом в лунном свете. От которой сразу же зажмурился и сбежал, сверкая пятками и кляня себя последними словами.
Не ври себе, Федя, тут же поправил себя он. Не сразу ты зажмурился.
Легко сказать — отлипни. Не может он отлипнуть, пока они с Ритой шпиона не найдут. После разговора с начальством для неё это теперь критически важно, значит, надо искать. Логика предельно простая.
В повисшей тишине снова зазвонил Женин телефон, и его рука моментально схватила трубку, а взгляд снова злобно покосился на него. Отличный момент, чтобы слиться отсюда, решил Федя и выполз наружу.
Луна успела одним краем завернуться в серебристое облачко, но всё ещё светила так ярко, что на поляне с разбитыми палатками чётко выделялись все контуры их маленького лагеря. Посреди него в кострище тлели алым незатушенные угли. Непорядок. Занесёт ветром сухую ветку — и вспыхнет. Федя уселся на брошенную у кострища брезентовую табуретку и протянул руку к мерцающим, как рубины, углям. От них до сих пор шёл жар.
В кармане задёргался телефон, и он с удивлением обнаружил, что звонит Маруся.
— Ты чего это не спишь? — сказал он в трубку вместо приветствия. — Случилось что?
— Ничего не случилось. Просто хотела тебе позвонить, — голос дочери был приглушённым, словно она не хотела, чтобы разговор услышали.
— А чего днём не позвонила?
— У меня мама телефон отобрала. Наказана я. Но я знаю, куда она его кладёт.
— И за что тебя мама наказала?
— За то, что я Настю ударила. Но я за дело!
— Ох, Маруся… Правильно мама тебя без телефона оставила. Нет такого дела, за которое людей бить можно.
Федя искренне хотел, чтобы дочь не почувствовала фальши в его голосе. Лично он бы с огромным удовольствием прямо сейчас треснул кое-кому кое за что. Но признаваться в таком было непедагогично.
— А ты послушай, а потом говори. Настя сказала, что у меня отца нет, потому что я с отчимом живу.
— Это не повод кулаками махать.
— Я и не собиралась. Сказала, что Дима — это Дима, а ты никуда от меня не делся. А она сказала, что любви на расстоянии не бывает. Типа если ты с нами не живёшь, значит… ну, тебе на меня наплевать. Я этой дуре и вмазала.
— А теперь упёрла телефон и звонишь мне? Неужели засомневалась?
В трубке послышалось сопение.
— Маруся, послушай, я тебя больше жизни люблю. И отсюда, и с другого края света буду любить ровно так же. Понятно? Выбрось Настины слова из головы. Она и правда дура. Но бить ее всё равно нельзя.
— Пап, почему мне обязательно с мамой и Димой жить? Почему я не могу жить с тобой, как раньше?
— Потому что мы с мамой этот вопрос выносили на честное голосование. Два голоса против одного.
— А мой?
— А твой — половинка. Всё равно не хватает. Лучше расскажи, как у тебя с немецким.
Снова сопение.
— Нормально.
— А если честно? — Федя неплохо знал свою дочь, и под её “нормально” могло скрываться, что угодно: от конфликта с другими учениками до подброшенной в сумку преподавателя лягушки. А ведь она ещё даже не подросток, что будет потом — страшно даже представить.
— Не очень, — сопение прекратилось и голос дочери обиженно зазвенел: — Не хочу я его учить, он дурацкий. Сегодня в одной букве ошиблась, в одной-одинёшеньке, а репетитор двойку поставила. Подумаешь, перепутала, они очень похожи.
— За одну букву двойка?
— Ну, я пять раз слово неправильно написала.
— Маруся, мы с тобой о чём договаривались? Нет у тебя вариантов немецкий не учить.
— Один есть.
— Этот вопрос закрыт. Иди спать, хорошо?
— Маме меня не сдашь? Она мне уже завтра телефон вернёт. Или послезавтра. А я тебе тогда секрет расскажу.
— Не сдам. Что за секрет? — напрягся Федя. Это слово в устах Маруси тоже могло иметь миллион значений, далеко не все из которых были приятными.
— Дима на следующей неделе по делам в Питер едет. А мы с мамой с ним.
Окей, сегодня пронесло.
— Да ладно! Слушай, ну это здорово! А когда точно?
— Мы ещё билеты не покупали, поэтому мама тебе ничего пока не говорит. По-моему, они сами не договорились. Представляешь, мама на Диму даже голос повысила!
— Подслушивать некрасиво.
— Я просто случайно мимо их комнаты шла! И мама реально громко говорила. Питер — это круто же, да? Я ей сказала, что хочу поболеть за тебя, ну, на гонке. Мама пока говорит, что посмотрит на моё поведение, но она согласится, я точно знаю.
— Это после драки-то? Я бы на месте мамы…
— Чего?
Федя замялся. Он не на месте Даши, которая вынуждена вывозить все Марусины фортели, с возрастом становящиеся только разнообразнее, и постоянно чувствовать вину за то, что девочка мало общается с отцом.
— Согласился бы, Маруся. Давай, дуй спать.
— Спокойной ночи, папа.
Экран телефона погас, и Федин взгляд снова упёрся в тлеющие угли с пробегающими по ним рубиновыми огоньками. Как-то так. За остаток лета его семья окончательно догорит, вспыхнув на прощанье этой последней встречей. Останется только струйка белого, душного дыма и воспоминания о давно погасшем пламени. Может, зря Даша эту поездку затеяла? Проще залить сейчас, чтобы не припекало зря.
Он обернулся в поисках какой-нибудь ёмкости с водой, но его взгляд наткнулся на обутые в резиновые шлёпанцы ноги с крепкими щиколотками. Он поднял голову — прямо за его спиной стояла завёрнутая в полотенце Рита, с мокрых волос которой ещё бежали по плечам крупные капли воды и впитывались в ткань. Сколько она тут стоит? Да неважно. Всё равно слышала.
— Дочка звонила? — поинтересовалась Рита.
— Угу. Жалуется на проблемы с немецким. А ты чего спать не идешь?
Рита не ответила. Какая-то коллективная бессонница, думал Федя, глядя, как вместо того, чтобы побыстрее одеться, она садится рядом на обрубок полена и протягивает к кострищу хрупкие запястья.
Женя прав, надо отлипнуть. Ему хватило одного взгляда, чтобы понять, что Рите там… нравилось. А у него есть дела поважнее. Марусина двойка, например.
Всего одна буква. Похожая на другую так, что можно перепутать.
Вот чёрт!
Он схватил телефон и снова начал просматривать собственный код. Убедившись, что не ошибся, он повернулся к Рите.
— Рита, я понял! Нашёл ошибку!
— Супер, — её взгляд не отрывался от рубиновых углей. — И где?
— Вот, смотри, — он сунул экран ей под нос, — тут в условии стоит переменная. Но это не моя переменная. В ней заменена буква. Так, что на первый взгляд не видно. Значение у неё… Ага. То есть получается, что на вход подается другое значение. Цикл становится бесконечным, выедает всю память и вешает систему.
— Погоди, а что значит “не твоя переменная”?
— Я никогда бы её так не назвал. Есть общие правила нейминга, но у каждого программиста своя собственная система. Это как подпись, уши автора торчать будут из любого участка кода. Кто-то влез в мой код и внёс изменения, которые гарантированно сделают его неработоспособным. Я даже знаю, как это можно проверить.
Он ткнул пальцем в экран. Сеть была еле живой и загрузка файла казалась ему вечностью. Но наконец, перед глазами Фёдора появился хорошо знакомый ему текст.
— Вот, это файл с моего компьютера в Нижнем. А вот этот я скачал из репозитория. Сравни.
— И в самом деле, видно, только если приглядываться. Или сменить кодировку. И знать, как было изначально. Можно понять, кто это сделал?
— Дата изменения файла… десять дней назад. Нельзя. Логи стёрты. Этот человек заранее готовил систему, чтобы она навернулась под нагрузкой, понимаешь? Он отлично понимает, как она написана и как работает. Изнутри, Рита.
Она продолжала молча смотреть в экран, сжав губы.
— Я… Рита, я не знаю, насколько хорош в программировании Петя. Допустим, он отличный программист и с первого взгляда увидел место, которое способно всё застопорить с одним маленьким изменением. Но я бы в первую очередь подозревал того, кто эту систему писал. То есть, меня. Или Женю. Но Женя не мог оставить флешку под скамейкой, у него рама оранжевая, просто пожар, невозможно перепутать.
Рита долго смотрела на него в упор почти чёрными в темноте глазами. Потом моргнула и заговорила. Странным, механическим голосом, лишённым любых эмоций. Как тогда, когда они увидели друг друга первый раз.
— Хочешь, фокус покажу, Федя?
Она отошла к своему велосипеду и сняла с него переднюю фару. Узкий луч света прошил поляну.
— Велик и в самом деле почти целиком оранжевый, — она отыскала лучом вилку, яркую, как каска дорожного рабочего. — Но Игорь смотрел на него так, чтобы видеть, что под седлом нет сумки. То есть… Примерно так.
Луч фонаря ударил велосипед сзади, прямо в подседельную трубу. Белую подседельную трубу. В которую уходили такие же белые перья, сейчас покрытые крохотными капельками засохшей грязи. Она догадывалась. И до последнего не собиралась в это верить.
Пятно света задрожало и съехало на траву. Рита погасила фонарь, отвернулась и молча полезла в свою палатку-одиночку, больше всего похожую на чёрно-зелёный тряпичный гроб.
Глава 14
Верёвка ослабла и провисла под тяжестью навешанного на неё тряпья. Если Рита повесит туда ещё и своё полотенце, оно будет мести землю.
Чертыхнувшись, Рита ослабила узел и натянула верёвку сильнее, почти не замечая, как она врезается в ладонь и оставляет на ней бордовые полосы. Ничего. По крайней мере, эта боль не навсегда.
Вчерашние открытия радовали, похоже, только Фёдора. Его словно отпустило и Федя с головой окунулся в походные развлечения — возился с костром, взялся приготовить завтрак, бесконечно травя при этом анекдоты, трижды за день искупался, а последний раз Рита видела его с гитарой у кострища, развлекающего всю компанию матерной песенкой.
Ну да, не ему теперь мучительно соображать, как вылезать из задницы. Он свою ещё вчера успешно покинул. В отличие от неё самой, увязшей только глубже.
Полотенце заняло своё место и теперь снуло трепыхалось под набегающим ветерком, как знамя погибшего целиком полка. Рита устало ткнулась лбом в шершавый ствол, прямо в потёк свежей, терпко пахнущей смолы, обнаруженный ей слишком поздно.
Делать вид, что ничего не случилось, оказалось чудовищно сложно, и сейчас ей казалось, что её, в отличие от ряда весёленьких плавок на верёвке, выжали досуха. Хорошо, что сушить бельё они решили не вплотную к лагерю, подумала она, почувствовав, как на липкий лоб начинают приставать тонкие красноватые шелушинки сосновой коры, а из уголка глаза потекла предательская капелька. Самым тяжёлым было смотреть в прищуренные от смеха Женины глаза, уже зная точно, что никакого свидания у них в понедельник не состоится. Но об этом она скажет ему потом, когда...
За спиной раздался подозрительный шорох. Рита только успела шмыгнуть носом, как её обхватила поперёк чья-то рука, а ладонь, пахнущая дымом, зажала ей рот.
Она задрыгала ногами, но соперник был гораздо сильнее. Пятки оторвались от земли, шлёпанец свалился с ноги и его яркое пятно мелькало среди травы всё дальше и дальше от хозяйки. Рита поняла, что её волокут куда-то вглубь леса, под деревья.
Господи, неужели маньяк? Мысль мелькнула так буднично, словно бы Рита была любительницей тру-крайма и понятия “маньяк” и “библиотекарь” давно относились для неё к одному ряду. Не пугали.
Да откуда тут маньякам взяться? Как они забираются-то в такую глушь? Да нет, наверняка кто-то из ребят заметил, что ей с утра не шибко весело, и теперь так по-дебильному прикалывается. Но, заметив, как уезжает от лагеря что-то уж чересчур далеко, Рита решила, что шутка нехорошо затягивается. Рука пошарила по карману походных шорт. После обеда она, поленившись мыть, засунула туда складную походную вилку, да так и забыла её там. Преступник, кем бы он ни был, целым отсюда не уйдёт.
Хватка ослабла, и Рита, выхватив вилку, обернулась, пытаясь понять, куда её можно воткнуть. Но тут же опустила руку — перед ней стоял покрасневший от натуги Фёдор. Значит, всё-таки идиотские шутки. Она облегчённо выдохнула и привалилась к дереву.
— Ты долбанулся? — она помахала вилкой перед сконфуженной рожей приколиста. — Ещё секунда, и в тебе бы было четыре лишних дырки.
— Ты весь день от меня бегаешь, а мне надо кое-что обсудить наедине. Пришлось импровизировать, чтобы поговорить там, где нас никто не увидит. Мы снимаемся отсюда через три часа, а вчерашний разговор не закончен, Рита.
— Ты мог бы подойти и попросить. Словами через рот. Самый эффективный способ.
— Не мог. Женька меня и так вчера разорвать был готов. Велел от тебя отлипнуть, прямым текстом. Сказал, что вы, ну…
Рите снова захотелось кого-то ударить вилкой. И неизвестно, кого больше — Женю, обсуждающего со своим приятелем подобные вещи, или самого Фёдора, вломившегося в самую чувствительную для неё сейчас тему прямо с ноги. Ей было… неприятно. Особенно его прямота.
— А ты послушался?
— Я не хочу его злить. Это может… только навредить.
— Ты уже разозлил меня, это гораздо хуже. Я не собираюсь…
— Нет, Рита, нам придётся обсудить все наши подозрения до понедельника. Лучше всего — до отъезда отсюда.
— А тебе что-то ещё не ясно?
— Не ясно. Я весь день строю из себя шута горохового, биографию всех тут до пелёнок теперь могу пересказать, а новой информации — ноль. То, что у нас появился второй подозреваемый, не означает, что про Петю можно забыть. Надо понять, кто из них более подозрительный.
— И чего тебе для этого не хватает?
Фёдор ощутимо замялся. При его габаритах это выглядело втройне нелепо: то, что при внешности Пети смотрелось бы очаровательной стесняшкой, в его случае напоминало умственную отсталость.
— Рита, между вами с Женей и в самом деле ещё ничего не было? — наконец, выдавил из себя Фёдор.
Рита начала хватать ртом воздух. Да как он…
— Тебе про всех моих любовников рассказать?
— Рита, это важно. Было?
— Не было.
Подавись, урод. Все внутренности словно перекручивало в мясорубке. Больно и чудовищно… стыдно. Как будто Федя уличал её в соучастии.
Главное — не дать ему этого понять. Недостоин.
— А в четверг ты чем была занята?
— Мы с Петей покупали продукты для похода. Можешь у него спросить, он подтвердит.
— То есть, с Женей ты не виделась?
— Нет.
— Он в четверг вернулся домой очень поздно. Его весь вечер не было, и я подумал…
— Что ты подумал? — Рита уже готова была закричать, но тогда сюда сбежался бы весь лагерь.
— Что Женя у тебя. Велосипед он оставил дома. А он, оказывается, был где-то ещё. Куда с великом, судя по всему, не пускают. Далее. Стоило ему услышать, что ему кто-то названивает, как он…
Федор внезапно покраснел и заткнулся.
— Ну договаривай уже.
— Он… он оставил женщину, которую… с которой… почти…
— Это называется “заниматься сексом”, если ты не в курсе.
Широкая грудь раздулась, всасывая воздух, чтобы снова выпалить что-то до омерзения гадкое.
— Оставил женщину, которую уже почти раздел, и кинулся к телефону, — неожиданно твёрдо отчеканил Фёдор. — Так не делают, если по-настоящему и давно её хотят. То есть… я ни за что бы так не сделал на его месте. Значит, этот звонок был для него важнее. Вот настолько важнее. А посты о новом биллинге “Коннект-Телеком” появились в соцсетях ещё вчера в обед. К вечеру в “Гамме” точно об этом узнали. Жаль, я не запомнил номер. Думал, это неважно. А теперь думаю, могли бы пробить…
Губы Риты предательски задрожали, и она поняла, что вот-вот снова разревётся. Для Фёдора это явно секрета не составило. Он прервал бурный поток своих рассуждений и снова втянул воздух, уже медленнее.
— Мы всё ещё можем отыграть назад. Просто скажи мне “нет”, и я больше в это не полезу. Если тебе кажется, что мне легко, то ты ошибаешься. Да, ни Петя, ни Женя мне не друзья. Мне легче в том плане, что если мы уличим кого-то из них, я смогу спокойно спать по ночам. Но мне тяжело заставлять тебя своими расспросами плакать. Меня устроит любой вариант, при котором тебе станет легче. Решай, я подчинюсь. Отбой тревоги?
— Поздно, Федя, — она утёрла лицо тыльной стороной ладони, цепляя шероховатые следы смолы и грязи. — У нас осталось только два варианта, и кто бы из них не оказался вором, больно мне будет абсолютно одинаково.
— Хорошо, значит, не отбой. Вы с Женей можете остаться… наедине?
— Нет. Мы должны были встретиться в понедельник вечером, но никакого свидания не будет.
Фёдор неожиданно сделал к ней шаг и взял её руки в свои.
— Рита, послушай, мне придётся сделать тебе больно ещё разок. Пообещай, что перетерпишь. Можешь потом ударить меня вилкой. Не отменяй свидание.
— Но я не хочу…
— Пора рубить окончательно и отмучиться уже. И Пете, и Жене нужно независимо друг от друга выдать информацию, которая спровоцирует вора. И дальше проследить, кто из них полезет за файлом. Петю я готов взять на себя. Но Женя меня слушать не станет. Он мне уже не доверяет.
Рита дёрнулась, как от оплеухи, но запястья словно сдавило клещами. Да неужели он думает, что она способна… Она вспомнила, как бросила ему на парковке, что готова даже на такое, но нельзя же это так за чистую монету принимать!
А с другой стороны, мучиться подозрениями дальше у неё попросту не осталось сил. Фёдор предлагал циничный, но быстрый выход. И если отбросить сопли, этот выход был единственным. Потому что сказать “нет” она и в самом деле уже не может. Тот, кто сходит с этапа — теряет весь Тур.
— Хорошо. Что нужно ему сказать? И отпусти меня, пожалуйста. Мне правда больно.
Оповещение об имейле. Реклама. Маруся выложила новое фото.
Потом. Свайп.
Пуш от спортивной соцсети — тренировка закончена. Не то, всё не то. Свайп.
Ни звонков, ни сообщений.
И батарея почти высажена.
Федя вздохнул и в сотый раз за день почесал нос, отражение которого в Петиных зеркальных очках делало Федю похожим на парочку алкашей, что распивали беленькую из пластиковых стаканчиков на лавочке в том же сквере, где финишировала группа, и толпа спортсменов их ни капли не смущала. Их волновали исключительно высокие материи, по крайней мере, периодически один из них выкрикивал имя Тарковского, а второй, судя по бурной непечатной реакции, к числу поклонников режиссёра не принадлежал.
— Жуткая гадость. Не могу больше сладкое жрать, хочу обычной котлеты с пюрешкой. И огурчик солёный сверху, — Петя завистливо покосился в сторону с хрустом закусывающих синих киноведов и протянул Феде кусок шоколадки. — Будешь половину? Зря ты лицо санскрином не мажешь, кстати, у тебя нос совсем облупился.
Рассеянно кивнув, Федя взял подтаявший шоколад, стараясь унять дрожь в мгновенно испачкавшихся пальцах и не тянуться ими опять к и так уже отполированному носу. И к телефону.
Рита не звонила и не писала.
— Ты как вообще, живой? Катка сегодня была не для слабых духом.
— Да ужас просто, — Федя пошарил рукой в кармане и, не найдя там салфетки, вытер пальцы о шорты. — Не представляю, как можно постоянно замыкающим ездить. Это же ад какой-то, особенно в городе, молоко должно полагаться за вредность. В середине темп ровный, а в хвосте сплошная дерготня, то догоняешь, как бешеный, то отваливаешься… Ехал тот же маршрут, что и остальные, а устал втрое сильнее.
— Считай, что интервальную выполнил, — засмеялся Петя. — Не для всех это, Федя. Нервы нужны железные и такое же терпение, другие на этой позиции не выживают. А благодарности — никакой. Я вообще удивляюсь, что Рита с Игорем раньше не поскандалила, из-за того, что она постоянно в хвосте всех пасёт. Я хоть его боюсь страшно, а и то пару раз хотелось. Но без опытного замыкающего нельзя, это вопрос безопасности группы. Что, не берут? Кому звонишь?
Последний кусок шоколада едва не застрял в горле, царапнув его куском непрожёванного ореха.
Сейчас. Прямо сейчас.
— Рите, раз уж ты напомнил. Она мне днём шепнула на ухо, что если нагрузочное завтра пройдёт успешно, то всё как можно быстрее поедет в продакшн. Только, говорит, начальство паранойя окончательно накрыла, велят сразу, как успешный отчёт о тестировании получат, доступ всем отрубить, кроме Семёна Наумовича. А мне бы на стенде посмотреть кое-чего ещё хотелось, и мне надо точно знать, сколько у меня времени. Я же с начальством не общаюсь, прогнозировать никак не могу, успею за завтра или нет. Вдруг у неё уже какая-то новая информация есть?
— И правда, параноики. Спасибо, что сказал, я тоже пару моментов посмотреть хотел, справочники проверить. Надеюсь, хоть с первого раза встанет, без переделок.
— Чем планируешь после деплоя заняться? — невинно поинтересовался Федя. — После такого геморроя хоть в рехаб заезжай.
Петя хохотнул и отхлебнул из фляжки.
— Почти угадал. В отпуск поеду, к родне.
— Разве ты не местный?
— Да куда там… Много ты тут местных видел, кроме Яси? Из Омска я. Думаешь, чего мне эта конура на выселках так понадобилась? У меня в Питере даже знакомых особо нет, кроме пары однокурсников. А с кем-то вскладчину снимать я не могу. Пробовал, но ни с кем не ужился. Я пташка ранняя, и спать рано ложусь — режим, а все мои соседи, как один, ночные гулянки любили или в игрушки рубились. Вот и влез в кредит.
— Зато девушку есть куда привести.
— Это, скорее, минус. Они обычно, как узнают, где я живу, сразу прикидывают, как оттуда выбираться будут и сколько с них таксист сдерёт. Но я, как деньги получу, может быть, поближе к центру переберусь. Я прикинул — хватит на что-то получше.
— А что за деньги?
Интересно, что Петя ему соврёт? Федя как можно равнодушнее повозил перчаткой по раме, стряхивая налипший песок, но тело напряглось в ожидании его ответа.
— Так я за ними в Омск и еду. Мне от бабушки квартира в наследство досталась, двушка, но в таком районе, что два года продать не могли. А тут родители позвонили, сказали, нашёлся покупатель, наконец, и хорошие деньги предлагает. Так что съезжу домой, сделку оформлю, и кончатся мои мучения. Когда кредит брал, думал, что сразу продам — смотреть-то много народу ходило, а потом как влип! Ух, как я счастлив, ты просто не представляешь.
Спина под джерси тут же взмокла так, что ветер показался гораздо холоднее, чем был до того. Проклятье! Федя судорожно схватился за телефон, потом спохватился и сунул его обратно в карман.
— А чего никто не в курсе, какой ты богатый наследник? Как минимум девушек бы тебе удалось этим заинтересовать, — сделал попытку пошутить Федя.
Петя уставился на него так, словно Федя сморозил какую-то глупость.
— Почему не в курсе? Все в курсе. Вся контора. Я ж год почти каждому из них в жилетку плакался, что никак хата не продаётся, всех задолбал настолько, что они от меня в коридоре в сторону шарахались или рекомендовали психолога посетить и ему по мозгам ездить. Потом смирился, тему закрыл, и вроде как коллеги забыли, какой я душный нытик. Да и тема — полная ерунда, даже на сплетню не тянет, поэтому конфликт исчерпали быстро.
— Хоть бы Рите похвастался, что сделка на мази.
— Не, я сглазить боюсь. Вдруг, пока я до Сибири добираюсь, покупатели решат назад сдать? Ты-то уедешь, а перед Ритой мне каждый день на работе краснеть придётся, что меня и тут прокинули. Нафиг, нафиг.
Глядя на хохочущую физиономию Пети, Федя склонился к мысли, что он с большой вероятностью не врёт. Информация о том, как он выедал коллегам мозг чайной ложкой, проверяется за две минуты. А значит, Феде нужно торопиться, пока он всюду не опоздал.
— Давай уже по домам, Петь?
— Ага. Учти, на этой неделе тебе по ночам железно спать надо и с тренировками не перебарщивать. В пятницу — день полного отдыха. И на старт лучше всего не своим ходом добираться. А то ещё на гонке заснёшь прямо на маршруте. Бывало и такое: встанут ни свет ни заря, ночью от мандража глаз не сомкнут, едут-едут, а потом просыпаются в канаве. Ничем хорошим не заканчивается.
— Учту. Ну, до завтра.
Спор киноманов на скамейке, вытряхнувших пять минут назад последнюю слезу из бутылки, перешёл на повышенные тона и личности и грозился вот-вот выйти из тонкого мира в обычный мордобой. Петя сморщил нос и склонился к компьютеру, стартуя трек.