Убивая Ноябрь
- -
- 100%
- +
Щеки Эмили из розовых становятся ярко-красными, и я невольно расплываюсь в улыбке.
– Нет, дурочка. Ты ведь знаешь, мы с ним даже не целовались.
Усиленно двигаю бровями, не сводя с нее глаз:
– У меня есть и другие догадки. Мне продолжать?
Она оглядывается на пешеходов – мы тут всех знаем – и сердито смотрит на меня:
– Лучше не стоит.
Делаю вид, что крепко задумалась.
– Хм-м. Давай-ка порассуждаем. Может, Бен Эдвардс хочет, чтобы ты…
– Он хочет, чтобы мы с ним вместе подоили коров, ясно? – выкрикивает она.
Я потрясенно смотрю на нее.
– Погоди. Кажется, я не расслышала, что ты сказала. Эмили Бэнкс, для которой любая соринка – сущий кошмар и которая надела туфли на каблуках, отправляясь в лес на прощальный костер в конце учебного года, будет доить коров?
– Заткнись, – говорит она. – Вообще не смешно. – Но она уже улыбается.
– Мне так не кажется, – выдавливаю я, потому что не могу удержаться от смеха.
Она пытается устоять, но у нее ничего не получается, и вот уже мы обе гогочем, сгибаясь пополам, так что слезы наворачиваются.
– Эй, девицы! Вы так и будете вести себя по-идиотски перед самой моей дверью, разгоняя посетителей, которые готовы оставить здесь свои денежки? Или зайдете полакомиться клубничным тортом? – произносит Люсиль, распахивая дверь своего дайнера. Ее седые волосы собраны в косу, которую она откидывает за плечо.
– Клубничный торт! – вскрикивает Эмили.
Люсиль прячет довольную улыбку. Ей отлично известно, что клубничный торт – любимый десерт моей лучшей подруги, потому что Эмили – ее крестница.
– Заходите скорее, пока все тепло не выпустили! – И она буквально втаскивает нас внутрь.
– Ты по нам скучала? – спрашиваю я, целуя Люсиль в щеку.
– Не сильнее, чем по расстройству желудка, – отвечает Люсиль, подводя нас к нашему любимому столику у окна и снимая с него табличку «Зарезервировано».
Чувствую, что Аш наблюдает за мной, пока я гляжу на коров.
– Лейла рассказала, что тебя не готовили к приезду сюда.
Перестаю улыбаться и внимательно осматриваю комнату. Единственная дверь здесь – та самая, через которую мы вошли.
– А еще Лейла решила, что я притворяюсь.
– А ты притворялась? – спрашивает он, еще пристальнее вглядываясь в мое лицо.
Пожимаю плечами и снова отворачиваюсь к окну, пытаясь казаться расслабленной, но сердце у меня колотится что есть сил.
– Любопытно, – говорит он.
– Что любопытно? – спрашиваю я, чуточку слишком сильно выделив интонацией это свое «что».
– Тебя не готовили, – произносит он.
Встречаюсь с ним взглядом:
– Я этого не говорила.
– Говорила, – отвечает он. – Если бы тебя готовили, но ты притворялась бы, что это не так, ты ни за что не привлекла бы к этому факту мое внимание. А продолжала бы играть в эту игру. Кроме того, когда я задал вопрос, у тебя участился пульс и ты отвернулась.
Мои брови буквально сталкиваются над переносицей.
– Откуда тебе вообще известно, что у меня участился пульс?
– Вена у тебя на шее.
– Держись подальше от моей шеи, – бросаю я, изо всех сил стараясь представить, как его отбрила бы Эмили.
Он ухмыляется.
– А еще ты чуть мотнула головой, как бы подсказывая, что ответ отрицательный. И быстро вдохнула, но не носом, а ртом, – знак, что ты нервничаешь. – Он замолкает, выжидая, пока я подберу с пола свою упавшую челюсть. – Все, что ты проделываешь с именами, – как ты определяешь по ним людей, – я проделываю с языком тела.
– Я-асно… – выдавливаю я. После проведенного им анализа мне не хочется ни слова ему говорить.
– Ты соседка моей сестры, – говорит он. Выражение лица у него по-прежнему довольное. – Не ври мне, потому что я все равно узнаю правду.
– Это что, угроза?
– Нет, если только в угрозе не будет необходимости.
Тру лицо ладонями.
– А знаешь что? Я, пожалуй, вернусь обратно в столовую.
– Обеденный зал, – поправляет он.
Когда я делаю вдох, грудь у меня поднимается чуть выше обычного – он это наверняка заметил. Отворачиваюсь от окна.
– Тебе здесь не нравится, – говорит он, и я замираю на месте. Вот же черт, как меня бесит, что он так легко читает все мои мысли. – Но если бы ты не раскрывала всем свои карты, тебе бы здесь понравилось чуть больше.
– Мне бы понравилось здесь чуть больше, если бы все в этой школе были чуть менее ненормальными, – сердито выпаливаю я, но от моих слов его улыбка лишь становится еще шире. – И хватит уже так скалиться. Если кому-то здесь и нужно что-то менять, так это тебе. Перестань на меня так пялиться!
Он прыскает со смеху, и, кажется, его этот смех удивляет не меньше, чем меня. А потом ненадолго замолкает.
– Ты глупо повела себя с Аарьей.
Раздраженно фыркаю.
– Я защищала твою сестру.
– Думаешь, ты защищала Лейлу? – Он качает головой, и лицо его серьезнеет. – Ты показала Аарье, что верна, но неразборчива. Что меньше чем за сутки решила прибиться к своей соседке по комнате. Что ты эмоциональна, а это значит, она может тобой управлять, угрожая тем, кто тебя окружает. Что ее угрозы способны даже ранить тебя. Ты не защищала Лейлу, ты поставила ее в уязвимое положение.
Я стискиваю зубы.
– С вами, ребята, все слишком уж сложно. Кругом обман. Да зачем кому-то меня ранить? Кому это вообще в голову придет? Я пробыла здесь всего день. И это не школа, а полное дерьмо. Жду не дождусь, когда закончатся две недели.
Что-то в его лице чуть заметно меняется, как будто я его удивила.
– Две недели?
– Ага, до праздников.
– До праздников, – повторяет он с таким видом, что я понимаю: я опять себя как-то выдала.
Разве мне хочется задавать ему этот вопрос?
– Знаешь, когда я это сказала, Аарья посмотрела на меня точно так же, как ты сейчас.
Аш изумленно присвистывает.
– Мы не уезжаем домой на праздники. Теперь Аарья знает, что ты ни малейшего представления не имеешь о том, как устроена эта школа, о здешних правилах.
– Погоди. «Мы» – в смысле вы с Лейлой или «мы» – все ученики?
– Все ученики, – отвечает он, и мне кажется, будто из комнаты разом выкачали весь воздух. – Праздники – вообще все, за исключением, может, Нового года, – здесь не отмечают. К тому же у всех, кто здесь учится, Новый год выпадает на разные дни, и потому мы вообще ничего не празднуем.
Это не может быть правдой. Папа четко сказал про две недели. Я пропущу зажигание огней на городской елке, пембрукские рождественские гимны, ужасную пьесу, которую каждый год ставят в нашем местном театре, Хануку у Люсиль, когда она зажигает менору и угощает пряным сидром и пончиками. Сильно тру лоб, сжимаю губы. В горле встает ком. Но меня приняли в порядке исключения, тогда, когда никого уже не принимают. Может, меня и отпустят раньше других?
Аш замечает, как я расстроена, но на этот раз, ради разнообразия, ничего мне не говорит. Он просто глядит на меня, как на кубик Рубика.
– Я никогда еще не встречал никого, кто не хотел бы здесь быть, не считал бы это честью.
Я хмыкаю:
– Прости, но в это мне сложно поверить. Тут не смеются. Всех связывают какие-то суперсложные отношения. Тут не весело.
– Ну уж нет, тут очень даже весело. Просто ты вряд ли сочтешь это весельем. И вряд ли за нами угонишься.
Я пристально смотрю на него:
– Испытай меня.
Он надолго замолкает.
– Хорошо, тогда слушай. Вечером в пятницу и субботу отбой у нас поздний, в полночь. С двенадцати до двенадцати десяти охранники делают обход, а значит, на постах их в это время где-то на треть меньше. Если ты считаешь, что справишься, встречаемся завтра ночью в канатном дворике.
Внимательно вглядываюсь в его лицо. Выбраться из школы, чтобы полазать по деревьям? Тут он в точку попал. Наверное, Лейла рассказала ему, как я отреагировала на тот дворик.
– Или не встречаемся, – с улыбкой прибавляет он.
Пытаюсь не показать ему, как сильно мне нравится эта мысль.
– Почему, скажи на милость, мне стоит тебе доверять?
– Тебе не стоит мне доверять.
Я фыркаю.
– Но раз ты оказалась здесь без подготовки, у тебя наверняка есть вопросы.
Искоса гляжу на него. Черт, как же он ловко это проделывает.
– И ты, значит, ответишь на эти вопросы?
Со скрипом открывается дверь, и входит Лейла. Она шагает легко, совершенно бесшумно.
Не успеваю я опомниться, как поведение Аша совершенно меняется. Он отходит от меня, лениво опирается о подоконник, как будто мы ни о чем таком вовсе не говорили.
– Эй, Аш, – говорит Лейла и показывает ему сплетенную из иголок косичку. – Один – ноль.
Глава шестая
Я ЛЕЖУ НА КРОВАТИ, задумчиво перебирая пальцами кончик своей косы. Свеча на прикроватном столике мерцает, отбрасывая на потолок тени, похожие на рисованные привидения.
– Это просто бессмысленно, – говорю я в пустоту, причем уже во второй раз.
Получается, папа знал об этой школе, потому что, насколько я теперь понимаю, ты либо знаешь о ее существовании, либо вообще не имеешь о ней представления. Он сумел пристроить меня сюда посреди учебного года. И вдобавок выбрал именно это место, когда понял, что ему нужно помогать тете Джо.
Он сказал: «Ты знаешь ровно столько, сколько нужно, чтобы быть в безопасности». Знаю ли я что-то, чего, как мне кажется, не знаю? Может, это тест, расширенная версия обычных стратегических игр, в которые мы играли в лесу? Не могу отделаться от ощущения, что мне вообще-то стоит тревожиться – и за тетю Джо, и за папу, и в целом из-за того, что я тут оказалась.
Перекатываюсь на бок. Когда Блэквуд, беседуя со мной в своем кабинете, предположила, что папа, возможно, учился здесь, я отмела эту вероятность, но теперь уже не так уверена. А если он здесь учился, означает ли это, что все его рассказы о детстве, которое он провел в штате Мэн, и о том, что он был обычным деревенским парнишкой, – полная ерунда? Получается, что папа всю мою жизнь мне врал? От этой мысли у меня в животе что-то переворачивается. Но я легко смирюсь с враньем про Мэн, если при этом папа не соврал мне насчет того, что уладит все с тетей Джо. Я много с чем готова смириться, но только не с мыслью, что моим родным грозит серьезная опасность, а я при этом лишена возможности быть с ними рядом.
Встаю и открываю дверь спальни. Лейла сидит на сером бархатном диване, поджав под себя ноги, и читает. Бросаю взгляд на часы – до полуночи остается десять минут – и иду к двери. Если я собираюсь завтра вечером ускользнуть из своей комнаты, нужно разведать, какие препятствия меня ожидают.
Кладу руку на железную дверную ручку. Лейла поднимает глаза от книги в потертой тряпичной обложке, с потускневшими золотыми буквами на переплете.
– Сейчас отбой.
– Я просто хочу пройтись по коридору.
Лейла качает головой. Волосы ее колышутся, словно густые чернила.
– Иди, если хочешь получить предупреждение.
– Предупреждение?
– За то, что ходишь по школе после отбоя. За то, что пытаешься открыть замок на запертой двери. За то, что в темное время открываешь штору, так что свет из окон виден снаружи, и так далее. Если соберешь три предупреждения, тебе назначат наказание по их выбору.
– Какое, например?
– Все зависит от преподавателя. Но они всегда ужасные.
Думаю, не рассказать ли ей, что ее брат предложил мне встретиться в канатном дворике после отбоя. Наверное, за такое нарушение дадут сразу предупреждений двадцать, не меньше.
– Лейла?
Она закрывает книжку, заложив ее пальцем.
– Да?
Тщательно подбираю слова:
– Если я спрашиваю о том, о чем не должна, просто не отвечай. Ты была права насчет Аарьи. Я совершила ошибку. И не хочу больше так прокалываться.
Выражение ее лица чуть смягчается. Я делаю глубокий вдох, стараюсь говорить медленно, взвешивая каждое слово:
– Я никогда прежде не встречала никого из… Семьи Шакалов… и… не знаю, как это сказать… Может, ты могла бы мне что-то рассказать?
Она поджимает губы и глядит на меня, словно принимая какое-то решение.
– Только то, что почти все рассказы о них – правда. Мы на девяносто процентов уверены, что именно из-за Семьи Шакалов водитель Франца-Фердинанда в 1914 году свернул не на ту улицу – а это привело к гибели эрцгерцога с женой и началу Первой Мировой войны. Мы точно знаем, что их стараниями ворота Константинополя в 1453 году «случайно» оказались открытыми, благодаря чему город пал, а император Константин погиб. Прибавь к этому «случайный» пожар в лондонской пекарне в 1666 году, разрушивший больше тринадцати тысяч домов, и десятки других происшествий. Я не утверждаю, что Шакалы лишь сеют хаос, поскольку, как тебе известно, все наши Семьи не без греха. Все Семьи совершили немало ошибок. Но наверняка я могу сказать вот что: в собственных интересах Шакалы действуют гораздо чаще, чем в интересах Совета Семей. А поскольку они рассредоточены по разным странам, выследить их очень и очень непросто. Они говорят на всех мыслимых языках и легко ассимилируются. Они куда больше соответствуют своим характеристикам, чем все прочие Семьи. Коварные. Изобретательные. Умные. Если они способны причинить тебе вред, то непременно это сделают.
Замираю, и вовсе не потому, что Лейла только что намекнула, что Аарья так или иначе связана с людьми, развязавшими Первую Мировую войну. Но потому, что описание Семьи Шакалов, словно звонок будильника, кое-что пробуждает в моей памяти. Коварные. Изобретательные. Умные. Теперь я точно знаю, от кого слышала о Семье Шакалов. От мамы.
Ручка у меня под пальцами поворачивается сама собой. Отпрыгиваю от двери. Когда она распахивается, за ней стоит охранник с крестообразным шрамом над бровью. При виде меня он чуть заметно прищуривается. Мгновение мы просто глядим друг другу в глаза, но, едва я открываю рот, чтобы спросить, в чем же дело, он молча отворачивается и уходит.
Вопросительно смотрю на Лейлу, но она уже спрыгнула с дивана и движется по комнате.
– Одевайся. Скорее!
Бегу к себе, хватаю с пола одежду. Успеваю одеться всего за минуту, но, когда выскакиваю из спальни, Лейла уже стоит у распахнутой двери в коридор с таким видом, будто устала меня дожидаться.
Она бросает мне мой плащ, и я выскакиваю вслед за ней в коридор. В нем очень светло – двери в комнаты открыты, из них выбегают ученицы. Мне не терпится спросить у Лейлы, в чем дело, но я не хочу демонстрировать свое невежество всем вокруг.
Вслед за другими девушками из нашего коридора мы спускаемся на три лестничных пролета и оказываемся в зале, из которого можно выйти в канатный дворик. Этот зал – точная копия того помещения в южном крыле, со щитами и статуей рыцаря, но здесь никаких украшений нет. На стенах, увешанных выцветшими гобеленами, закреплены два факела.
Девушки сидят на полу полукругом, по-турецки. Мы с Лейлой явились одними из последних. Быстро пересчитываю собравшихся – получается двадцать пять человек, включая меня. Значит, тут только продвинутые ученицы?
Аарья сидит на противоположной стороне полукруга. Она ухмыляется, глядя на меня, пока ее молчаливая подруга с рыжими дредами теребит в пальцах подол своего плаща. Пристально смотрю на Аарью, гадая, как именно ее Семья связана с игрой, в которую я в детстве играла с мамой. По крайней мере, я всегда думала, что это была лишь игра.
– Добро пожаловать, – произносит Блэквуд, показываясь на нижней ступеньке лестницы. На ней та же белая блузка с оборками, тот же пиджак и те же брюки, в которых я видела ее накануне. Есть что-то жутковатое в том, что все здесь всегда ходят в одном и том же. Даже прическа у Блэквуд точь-в-точь такая же издевательски тугая, что и вчера.
– Уверена, что во время сегодняшнего обыска мы не найдем в ваших комнатах ничего лишнего, – произносит Блэквуд и оглядывает всех нас.
Все кивают. Сглатываю, вспомнив про вилку, и решаю потом спросить у Лейлы, мог ли Феликс заранее узнать, что на сегодняшний вечер намечен обыск.
– Все вы слышали, что у нас новая ученица, – продолжает Блэквуд и смотрит на меня. – И поэтому я решила сыграть с вами в стратегическую игру. – Она переступает с ноги на ногу, натянуто улыбается. – Мы часто говорим о лучших учениках нашей школы, об их достижениях и поразительном мастерстве. Однако редко вспоминаем об их провалах. – Она ненадолго замолкает. – Двадцать пять лет тому назад в этой школе училась девушка, сумевшая одержать победу во всех стратегических играх на четвертом году обучения. Но любопытно другое: в первые три года учебы она так часто проигрывала, что, когда кому-то предстояло сразиться с ней, все закатывали глаза. Чем вы это объясните?
– Первые три года учебы она потратила на то, чтобы изучить недостатки стратегий своих противников. – Теперь Аарья говорит с итальянским акцентом. – Собрав сведения, она составила карту слабых и сильных сторон учеников, по которой могла двигаться в любом направлении. Из-за того что она постоянно проигрывала, на ее стороне было еще одно преимущество – неожиданность.
– Совершенно верно, – соглашается Блэквуд. – У точного наблюдения есть множество преимуществ. Возьмем, к примеру, Инес. Она подмечает детали, которые почти все вы упускаете. – И она смотрит на тихую подругу Аарьи, которая чуть заметно ежится, услышав ее комплимент.
Сидящая по другую сторону от Аарьи изящная девушка бросает на Инес взгляд, в котором я угадываю смесь злости и ненависти. Аарья смотрит на нее, и девушка отворачивается, но между ними явно что-то происходит.
– Все вы изучаете язык тела и распознаете вербальные подсказки, – продолжает Блэквуд. – Вы мастерски анализируете информацию, но, кроме того, у каждой из вас есть свое я. Если желание одержать верх пересилит способность к точному наблюдению, вы многое упустите. Та девушка не совершила подобной ошибки.
Блэквуд сцепляет руки за спиной.
– Вспомним и другой пример. В середине девятнадцатого века двенадцатилетняя Маргарет Найт стала свидетельницей происшествия на текстильной фабрике, когда из-за неисправности станка пострадал рабочий. После этого она придумала защитный кожух для станка, получивший самое широкое распространение. К несчастью, ее роль в этом изобретении так никогда и не была признана, поскольку она, в силу возраста, не могла получить на него патент. Но в тот момент патент ее вовсе не интересовал. Ее интересовала проблема, которая требовала решения. Когда хочешь достичь истинного величия, нужно искать выход, даже если лично тебе он никак не выгоден. Какие еще догадки возникли у вас насчет нашей бывшей ученицы?
Лейла, сидящая рядом со мной, меняет позу.
– Для того чтобы побеждать во всех испытаниях на протяжении целого года, ей нужно было не только собрать сведения обо всех учениках, – говорит она. – Ей нужно было понять, как думает каждый ученик, и самой думать иначе. Мы всегда ожидаем, что люди отреагируют так же, как мы: если мы бьем, то ждем, что и нас в ответ тоже ударят, а когда кому-то помогаем, ожидаем в ответ благодарности, и, если этого не случается, нас это удивляет.
Блэквуд одобрительно смотрит на Лейлу.
– Леонардо да Винчи не ограничивался изучением одного предмета. Его интересовали искусство, анатомия, инженерное дело – и этот список далеко не полон. Он видел мир не таким, каким этот мир был в его время, но таким, каким он мог бы стать. И обобщал свои знания, работая над такими задачами, как, например, возможность поднять человека в воздух. Он знал, что если смело подойти к той или иной задаче, то найдешь множество способов ее решения. Ты права, Лейла, потому что та девушка именно так и поступила. Она вновь и вновь делала то, чего от нее не ждали, а когда все вокруг думали, что понимают, какой шаг она совершит, вновь действовала неожиданно. Она была самым невероятно смелым стратегом из всех, кто учился в нашей школе.
Судя по всему, ученицы крайне серьезно относятся к этому уроку. На их лицах я читаю смесь восхищения и желания стать еще лучше, еще смелее. Я гадаю, знают ли они, о ком именно рассказывает Блэквуд.
– А теперь приступим к нашему испытанию, – произносит Блэквуд и переводит взгляд на меня. – Новембер, встань.
Сердце у меня принимается биться так яростно, что, я уверена, та самая вена у меня на шее, которую заметил Аш, дергается как ненормальная. Блэквуд жестом подзывает меня к себе, в центр полукруга.
– Повернись.
Встаю лицом к остальным девушкам. Все они смотрят на меня с полным безразличием, и только Аарья выглядит страшно довольной происходящим. Похоже, эти девушки собраны со всех концов света – но я слышала в школе всего один язык, английский. Внезапно я ощущаю прилив благодарности. Если бы я, в придачу ко всему, никого в этой школе не понимала, мне бы здесь было еще более невыносимо.
– Правила такие, – объявляет Блэквуд и развязывает пояс моего плаща. Он падает на пол к моим ногам, и холодный ночной воздух мгновенно пробирается под одежду. – Полная темнота. Из зала выходить запрещено.
Я быстро оглядываюсь. У двери во двор стоит охранница, прямо напротив нее – еще одна, у самой лестницы. Еще двое охранников перекрывают оба выхода в коридоры. Факелы в коридорах уже погасили.
– Каждая участница получает такой лоскут ткани. – Блэквуд показывает нам два куска серой материи. – Лоскут нужно заправить сзади за пояс штанов. Задача – отобрать лоскут у соперницы. Первая, кто сумеет это сделать, выигрывает.
Вот черт. Я снова оглядываюсь и на этот раз составляю в уме план зала. Лестница у меня прямо за спиной. Справа от лестницы гобелен, потом коридор, перед ним – охранник. Другой гобелен, трещина в стене на уровне моего бедра, прямо над ней подфакельник, потом гобелен, потом дверь. По другую сторону зала все повторяется, как в зеркале, за исключением трещины.
– Нам понадобится еще одна девушка, – говорит Блэквуд, и Аарья тут же тянет руку. – Все остальные остаются на своих местах. Новембер, твоей соперницей будет… – Она оглядывает учениц и останавливает взгляд на хрупкой девушке рядом с Аарьей, той, что сердито смотрела на Инес, – Никс.
Никс, звучит у меня в голове, или Никта, греческая богиня ночи, мать сна и, ну конечно, смерти. Судя по приглушенным вскрикам и смешкам, я решаю, что имя ей очень подходит. Она поднимается, оставив плащ на полу, и встает слева от меня. Бросает на меня короткий взгляд, и я сразу понимаю: она решила, что я ей не соперница. Посмотрим, права ли она.
Никс такая маленькая, что достает мне лишь до плеча. Теперь, когда мы стоим совсем рядом, я замечаю у нее на верхних веках, над ресницами, тонкие черные линии, на концах загибающиеся кверху: это придает ее внешности что-то кошачье. А поскольку Блэквуд не разрешает держать при себе личные вещи, остается лишь гадать, то ли Никс сама делает косметику, то ли эти линии у нее вытатуированы. Обычно я не обращаю внимания на макияж, когда оцениваю соперника, но в данном случае этот факт говорит о том, что она изобретательна, упряма и не склонна подчиняться воле других.
Блэквуд сует лоскуты ткани нам за пояса. Я снова смотрю на трещину в стене. Пожалуй, она примерно на том же уровне, что и лоскуток ткани, торчащий у Никс из-за пояса.
Блэквуд берет нас за руки, притягивает меня к себе справа, а Никс – слева. Кивает охранникам у нас за спинами, и те подходят к факелам по обе стороны зала. Ближе всего ко мне оказывается охранник с иксом. Ну и ну, этот парень меня просто преследует.
Охранники поднимают палки с металлическими конусами на конце и гасят факелы. Воцаряется темнота – абсолютная, беспросветная. Я точно знаю, что, даже когда глаза привыкнут, светлее не станет, ведь в зале нет окон.
Со стороны коридоров слышится стук – полагаю, это означает, что охранники вернулись на свои места. В зале повисает тревожная тишина. Я даже не слышу дыхания.
– Начинайте, – говорит Блэквуд и выпускает мою руку.
Сердце подлетает вверх и застревает в горле. Черная, непролазная тьма и уверенность в том, что ко мне подбирается натренированная греческая ассасинка, наполняют меня беспросветным ужасом. Но если я не покажу себя в этом испытании, вся школа надолго запомнит, что я муха в царстве пауков.
Делаю несколько осторожных шагов и оказываюсь за пределами полукруга. Кажется, я прошла совсем близко от крайней девушки, потому что успела ощутить тепло ее тела. Ботинки ступают по каменному полу совершенно бесшумно. Беда в том, что у Никс ботинки тоже не издают ни звука. Только бы мне добраться до того подфакельника…
Обхожу сидящих полукругом девушек, следуя за их спинами, пока не решаю, что наверняка дошла до места, где висит подфакельник. Осторожно вытягиваю вперед руки, пытаясь ощутить тепло от тела Никс, но чувствую лишь холодный воздух. Здесь ничего нет. Делаю шаг к стене, но тут что-то хватает меня за щиколотку, и я со страшным громом и грохотом лечу вперед. Слышится смех – держу пари, смеется Аарья. Эта девица начинает действовать мне на нервы.