Свет и тьма. Роман

V

Привыкший проводить час-другой перед сном за письменным столом, Цуда вскоре поднялся. Жена, по-прежнему в непринуждённой позе, опираясь на жаровню, смотрела на мужа снизу вверх.

— Опять заниматься?

Она часто говорила так с мужем, когда тот резко вставал. Всякий раз в её тоне, когда она произносила это, Цуде слышалось какое-то недовольство, словно ей чего-то не хватало. Иногда он пытался ответить на это заискиванием. Иногда, наоборот, ему хотелось убежать от этого, испытывая раздражение. В обоих случаях в глубине его души из-за этого нарастало осознание собственного превосходства. Получался взгляд на супругу свысока: «Не могу же я всё время только с тобой развлекаться. У меня есть свои дела».

Когда он молча открыл сёдзи и собрался было выйти в соседнюю комнату, супруга снова окликнула его со спины.

— Значит, в театр мы не идём? Я откажусь от имени Окамото, да?

Цуда на мгновение обернулся.

— Я же говорю: ты иди, если хочешь. А у меня, сама видишь, неизвестно, как всё сложится.

Жена опустила голову и больше не поднимала её на мужа. Ответа тоже не последовало. Цуда, больше не оборачиваясь, тяжело ступая по крутой лестнице, поднялся на второй этаж.

На его столе лежала довольно объёмистая книга на иностранном языке. Едва усевшись, он раскрыл её и, ориентируясь на закладку, начал читать с нужной страницы. Однако из-за того, что он запустил её дня на три-четыре, связь с уже освоенным материалом давалась ему с трудом. Чтобы восстановить эту связь, необходимо было перечитать предыдущее место, но, раздосадованный, вместо чтения просто бесцельно перелистывал страницы, с досадой глядя на толщину книги. И тогда невольно его охватило чувство, что путь предстоит долгий и трудный.

Он вспомнил, что впервые взял в руки эту книгу на третий-четвёртый месяц после женитьбы. Когда он оглянулся, оказалось, что с тех пор прошло уже больше двух месяцев, а прочитано меньше двух третей. Раньше Цуда часто при жене бранил многих людей, которые, выйдя в свет, сразу же забрасывают книги, называя их ничтожными глупцами. Супруга, слышавшая бурчание мужа, должна была признать его настоящим учёным, ибо он проводил наверху сравнительно много времени. Вместе с чувством отдалённости от достижения заветной цели откуда-то появилось и чувство стыда, неприятно задевшее его самолюбие.

Однако знания, которые он сейчас пытался извлечь из раскрытой перед ним книги, вовсе не были необходимы для его повседневной работы. Они были слишком специальными и слишком возвышенными для этого. Они почти не имели отношения к его нынешней службе, где даже знания, полученные из университетских лекций, редко приносили практическую пользу. Он просто хотел накопить их как некое подспорье для уверенности в себе. Хотел носить их при себе как украшение, привлекающее внимание других. Когда перед ним смутно забрезжила трудность этого, он мысленно задал вопрос собственному тщеславию: «Неужели так и не выйдет?»

И молча закурил. Затем, словно внезапно опомнившись, закрыл книгу и встал. И, быстро ступая, снова заскрипел лестницей, спускаясь вниз.

VI

— Эй, О-Нобу!

Окликнув жену по имени через закрытые сёдзи, он тотчас же раздвинул бумажную перегородку и остановился на пороге гостиной. И тут же его взору предстали цвета красивых поясов и кимоно, разложенных перед ней, сидящей у длинной жаровни, — они появились неизвестно откуда. Когда его глаза, привыкшие к темноте прихожей, заглянули в ярко освещённую электричеством комнату, это показалось ему ещё более роскошным и ярким, чем обычно. Он на мгновение задержался, сравнивая лицо жены и пёстрые узоры.

— В такое время? Зачем ты это достала?

О-Нобу, держа на коленях конец тяжёлого пояса с узором «веер», взглянула на Цуду издали.

— Просто так, посмотреть. Я ведь этот пояс ещё ни разу не надевала.

— И что же, теперь хочешь в таком наряде отправиться в театр?

В словах Цуды сквозила насмешка, сопровождаемая нотками холода. О-Нобу, ничего не ответив, опустила голову. И, как обычно, чуть дёрнула чёрной бровью. Это свойственное ей движение порой странно волновало Цуду, а порой странно портило ему настроение. Он молча вышел на веранду и открыл дверь уборной. Затем снова собрался подняться наверх. Но тут уже жена окликнула его.

— Дорогой! Дорогой!

Она подошла к нему. И, словно преграждая ему путь, спросила:

— Вам что-нибудь нужно?

Его дело сейчас было для него важнее, чем пояс супруги или нижнее кимоно.

— От отца письмо ещё не приходило?

— Нет, если придёт, я, как обычно, положу на ваш стол.

Цуда спустился вниз специально потому, что ожидаемого послания на столе не было.

— Посмотреть в почтовом ящике?

— Если придёт, то заказное, в ящик его не бросят.

— Да, конечно. Но на всякий случай я всё же взгляну.

О-Нобу открыла решётчатую дверь прихожей и собралась сойти вниз, на камень для снятия обуви.

— Бесполезно. Заказное письмо туда не положат.

— Но, может, не заказное, а простое, так что подожди минутку.

Цуда наконец вернулся в гостиную и сел в позе агура («иностранная поза» или «по-турецки», сидение в позе со скрещенными ногами может показаться неформальным и неприемлемым в некоторых ситуациях — прим. ред). на подушку для сидения, которая всё ещё лежала перед жаровней на том же месте, где он трапезничал. Затем он уставился на яркие, пёстрые узоры кимоно, разбросанные в беспорядке.

В руках О-Нобу, вернувшейся из прихожей, действительно было письмо.

— Есть одно! Может, и правда от папы?

С этими словами она поднесла белый конверт к яркому электрическому свету.

— Ах, так я и думала, от папы!

— Как, не заказное?

Цуда, взяв конверт, тут же вскрыл его и пробежал глазами. Но когда, дочитав, он сворачивал его, чтобы снова убрать в конверт, руки его двигались лишь механически. Он не смотрел ни на свои руки, ни на лицо О-Нобу. Рассеянно глядя на полосатый узор грубого шёлка выходного наряда жены, пробормотал, словно про себя:

— Вот незадача.

— Что случилось?

— Да ничего особенного.

Самолюбивый Цуда не хотел рассказывать супруге, с которой только недавно поженился, о содержании послания. Но в то же время это было то, о чём он должен был ей рассказать.

VII

— Пишет, что в этом месяце не может, как обычно, прислать денег, так что пусть, мол, сам как-нибудь изворачивайся. Вот ведь старые люди, с ними просто беда. Если так, сказал бы раньше, а то в самый последний момент, когда деньги позарез нужны, и вдруг такое письмо…

— А в чём, собственно, дело?

Цуда снова достал из конверта уже убранное было послание и развернул его на коленях.

— Говорит, в двух сдаваемых домах в конце прошлого месяца освободились квартиры. И за те, что уже пустуют, плата, естественно, не поступает. А тут ещё, пишет, на садовые работы да на починку изгороди ушло много непредвиденных расходов, так что в этом месяце выслать деньги не может.

Он протянул развёрнутое письмо О-Нобу, сидевшей по другую сторону жаровни. Та молча взяла его, но даже не сделала вида, что собирается читать. Этой холодности жены Цуда и опасался с самого начала.

— Да что там квартирная плата! Если бы он захотел прислать, средства бы нашлись на что угодно. Сколько, в конце концов, стоит починить эту изгородь? Не кирпичную же стену он возводит с нуля!

В словах Цуды не было фальши. Его отец, хоть и не был богат, вовсе не находился в столь стеснённых обстоятельствах, чтобы не иметь возможности ежемесячно помогать сыну с невесткой покрывать недостачу в их семейном бюджете. Просто он был человеком прижимистым. С точки зрения Цуды — даже чересчур, до скупости. А для его супруги, которая была куда более склонна к тратам, чем он сам, свёкор был просто скрягой.

— Папа, наверное, полагает, что мы с тобой сорим деньгами и шикуем. Точно, так он и думает.

— Гм, он и в прошлый раз, когда мы в Киото ездили, что-то подобное да говорил, помнишь? Старики, они ведь как: помнят, как сами жили в молодости, и считают, что и нынешняя молодёжь того же возраста должна во всём поступать точно так же. Может, папе сейчас столько же лет, сколько и мне тогда было, по возрасту-то разницы нет, но окружение-то совсем другое, так что существовать также не получится. Помню, как-то он спросил, сколько взнос за собрание, я сказал — пять иен, так он так удивился, лицо у него стало испуганное.

Цуда всегда боялся, как бы О-Нобу не стала относиться к его отцу с пренебрежением. И всё же он вынужден был ронять при ней слова, похожие на упрёки в адрес своего родителя. Эти реплики выражали эмоции, которые он действительно чувствовал. В то же время, в смысле упреждения критики со стороны О-Нобу, это было и его собственное оправдание, и оправдание родителя.

— И что же мы будем делать в этом месяце? Нам и так едва хватает, а тут ещё вы ляжете на неделю в больницу из-за операции, наверное, и это будет стоить каких-то денег.

Жена, избегавшая в присутствии мужа критиковать старика, быстро перешла к практической стороне дела. Ответ у Цуды был не готов. Помолчав, он тихо, словно про себя, пробормотал:

— Если бы у дяди Фудзии были деньги, можно было бы сходить к нему…

О-Нобу пристально посмотрела на мужа.

— А нельзя ещё раз написать папе? Заодно и про болезнь сообщить.

— Написать-то можно, но если он опять начнёт выдвигать условия, только лишние хлопоты. Если уж отец за что-то возьмётся, просто так это не кончится.

— Но если больше обратиться не к кому, делать нечего.

— Я и не говорю, что не напишу. Постараюсь, чтобы он как следует осознал наше положение, но сразу, сама понимаешь, не получится.

— Да, наверное.

Тут Цуда прямо посмотрел на О-Нобу. И тоном человека, решившегося на крайность, сказал:

— А что, если ты сходишь к Окамото и попросишь взаймы?

VIII

— Нет, я не пойду.

О-Нобу отказала сразу. В её словах не было ни малейшего колебания. Её тон, лишённый какой-либо сдержанности или деликатности, застал Цуду совершенно врасплох. Он испытал потрясение, словно автомобиль, мчавшийся на приличной скорости, вдруг резко затормозил. Прежде чем обидеться на жену за её бессердечие, супруг просто опешил. И уставился на неё.

— Я не хочу. Идти с таким разговором.

О-Нобу повторила мужу те же слова.

— Вот как? Ну, если не хочешь, я вовсе не заставляю. Но…

Когда Цуда произнёс это, О-Нобу, словно пытаясь поймать и отбросить прочь его холодные (но спокойные) слова, прервала его:

— Но мне же будет неловко! Каждый раз, как я туда прихожу, мне твердят: «О-Нобу, ты счастливица, что вошла в такую хорошую семью, никаких забот, никакой нужды». И вдруг, после всего этого, ни с того ни с сего завести разговор о деньгах — они, конечно, странно на меня посмотрят.

До Цуды наконец дошло, что О-Нобу отвергла его просьбу не столько из-за отсутствия сочувствия к нему, сколько из-за боязни потерять лицо перед Окамото. Холодный огонёк в его глазах погас.

— Плохо, если они так расхваливают наше благополучное житьё. Пусть даже и переоценивают, но от этого вреда больше, чем пользы.

— Я ничего не расхваливала. Это они сами так решили.

Цуда не стал допытываться. О-Нобу тоже не стала утруждать себя дальнейшими объяснениями. После небольшой паузы они снова вернулись к насущной проблеме. Но Цуда, никогда прежде особо не убивавшийся из-за денег, так и не мог придумать никакого выхода. Только и твердил: «Ну, отец, удружил так удружил!»

О-Нобу, словно случайно вспомнив, перевела взгляд на свои праздничные наряды и пояс, о которых они уже забыли.

— А может, их?

Она взяла в руки конец тяжёлого пояса с золотой нитью и, чтобы муж мог его видеть, поднесла к свету электрической лампы. Цуда не сразу понял, что она имеет в виду.

— Что значит «их»?

— Если отнести в ломбард, ведь деньги дадут, правда?

Цуда был поражён. То, что молодая супруга, только что вышедшая за него замуж, с самого начала знает о таких способах сводить концы с концами, о которых он сам никогда и не помышлял. Это было для него открытием, достойным удивления.

— Ты что, уже закладывала когда-нибудь свои кимоно?

— Нет, конечно.

О-Нобу, смеясь, отвергла его вопрос тоном, в котором сквозило пренебрежение.

— Тогда ты и не знаешь, как это делается.

— Ну и что? Наверное, ничего сложного. Если уж решено заложить.

Цуда не хотел, если не будет крайней необходимости, чтобы его жена занималась такими низменными делами. О-Нобу возразила:

— Я знаю, что сейчас так делают. Вон та служанка, когда была у нас, часто, говорят, ходила в ломбард с узелком. А теперь, рассказывают, даже открытку достаточно послать — они сами приезжают за вещами.

То, что она готова была пожертвовать своими драгоценными кимоно и поясом ради него, было для Цуды приятным фактом. Но заставлять её идти на это было для него не чем иным, как унижением. Он колебался не столько из жалости к жене, сколько из боязни уязвить своё мужское достоинство.

— Ладно, давай хорошо всё обдумаем.

Не найдя никакого решения своей финансовой проблемы, глава молодого семейства снова поднялся на второй этаж.

IX

На следующий день Цуда, как обычно, отправился на службу. Около полудня он случайно столкнулся на лестнице с Ёсикавой. Но так как первый спускался, а второй поднимался, они, столкнувшись, лишь вежливо поклонились друг другу, и Цуда ничего не сказал. Ближе к обеду он тихонько постучал в дверь кабинета Ёсикавы и, проявляя осторожность, просунул в приоткрытую дверь половину лица. В это время Ёсикава, попыхивая сигаретой, разговаривал с каким-то посетителем. Посетитель этот, разумеется, был Цуде незнаком. Когда он приоткрыл дверь, оживлённая, судя по всему, беседа хозяина и гостя внезапно прервалась. Оба повернулись к нему.

— Что-то нужно?

Ёсикава заговорил первым, и Цуда остановился на пороге.

— Я на минутку…

— По своему делу?

Цуда, разумеется, не был тем человеком, который мог входить и выходить из этой комнаты по служебным надобностям. С несколько смущённым видом он ответил:

— Да. На минутку…

— Тогда зайди попозже. Сейчас немного занят.

— Да, конечно. Прошу прощения, что побеспокоил.

Стараясь не шуметь, Цуда притворил дверь и вернулся к своему столу.

После обеда он ещё два раза подходил к той же двери. Но оба раза Ёсикавы там не было.

— Он куда-то ушёл?

Спустившись вниз, Цуда спросил об этом рассыльного у входа. Этот мальчик с правильными чертами лица, играя с длинношерстной собакой, лежавшей на полу, свистел, словно пытаясь загипнотизировать её и заманить наверх.

— Да, он только что ушёл вместе с посетителем. Может, сегодня сюда уже и не вернётся.

Этот рассыльный, проводивший свои дни, охраняя вход и следя за приходящими и уходящими, по крайней мере в этом вопросе был куда более надёжным предсказателем, чем Цуда. Последний, оставив в покое собаку, неизвестно кем приведённую, и рассыльного, который изо всех сил старался подружиться с ней, снова вернулся к своему столу. И просидел там, занимаясь делами, как обычно, до положенного часа.

Когда настало время уходить, он, чуть отстав от других, вышел из большого здания. Направляясь, как обычно, к остановке, но вдруг, словно вспомнив что-то, снова вынул часы из кармана и посмотрел на них. Это было сделано не столько для того, чтобы точно узнать время, сколько для того, чтобы решить, в какую сторону идти. Он раздумывал, зайти ли по дороге домой к Ёсикаве или нет, и это было похоже на то, как если бы он, не находя смысла, советовался с часами.

В конце концов Цуда вскочил в трамвай, идущий в противоположную от его дома сторону. Хорошо зная, что Ёсикава редко бывает на месте, он и не рассчитывал обязательно застать его, даже если доедет до его дома. Он понимал, что даже если этот человек и будет на месте, при неудобных обстоятельствах его могут просто не принять. Но ему время от времени было необходимо проходить под воротами дома Ёсикавы. Это было нужно и из вежливости, и из чувства долга, и из соображений выгоды. И, наконец, из простого тщеславия.

«Цуда находится в особых отношениях с Ёсикавой».

Ему иногда хотелось как следует прочувствовать этот факт. И, с этой ношей за плечами, предстать перед всеми. И при этом сохранить свою обычную манеру держаться с достоинством, ни на йоту не меняя её, неся это ощущение в себе. Под влиянием того же психологического механизма, когда человек, стремясь спрятать что-то поглубже, именно эту спрятанную вещь хочет показать другим, он теперь стоял у входа в дом Ёсикавы. И сам же истолковывал себе этот порыв так, будто пришёл сюда исключительно по делу.

X

Тяжёлая парадная дверь была, как обычно, заперта. Цуда машинально заглянул сквозь толстую решётку. Внутри покоилась большая гранитная плита для снятия обуви. А с потолка, с самой его середины, свисал тёмный, с синеватым отливом, литой абажур. Он, ни разу доселе не ступавший сюда, намеренно миновал этот вход и свернул в сторону. И попросил доложить о себе через внутренний вход, находившийся рядом с комнатой прислуги.

— Ещё не вернулись.

Коротко ответил мальчик-прислужник в хакама из ткани курумэ, сидевший перед ним на коленях. По виду данного субъекта, казалось, он сразу решил, что посетитель сейчас уйдёт, и это немного смутило Цуду. Тот в конце концов переспросил:

— А госпожа дома?

— Госпожа дома.

По правде говоря, Цуда был в более близких отношениях с женой Ёсикавы, чем с ним самим. Уже по дороге сюда, в его голове во многом преобладало настроение повидать именно её.

— Тогда передайте, пожалуйста, госпоже.

Он попросил этого человека, не знавшего его в лицо, передать просьбу ещё раз. Тот без всякого недовольства прошёл внутрь. А когда вышел обратно, уже несколько иным, официальным тоном произнёс: «Госпожа сказала, что примет вас, пожалуйста, сюда» — и проводил его в гостиную, обставленную по-европейски.

Едва он успел сесть на стоявший там стул, как, ещё до того, как подали чай или пепельницу, появилась сама хозяйка.

— Вы сейчас с работы?

Ему пришлось снова встать с только что занятого места.

— Как поживаете?

Ответив лёгким поклоном на приветствие Цуды и усевшись, дама сразу же задала этот вопрос. Цуда слегка усмехнулся. Он не знал, что и ответить.

— С тех пор как у вас появилась жена, вы, кажется, совсем перестали к нам заходить.

В словах хозяйки не было ни намёка на сдержанность. Она просто смотрела на мужчину моложе себя. А этот посетитель для неё заочно был человеком, на которого можно смотреть свысока.

— Всё ещё наслаждаетесь?

Цуда, подобно тому как терпеливо переносят ветер, несущий пыль, смиренно молчал.

— Однако, сколько уже времени прошло, как вы поженились?

— Да, уже полгода с небольшим.

— Как быстро летит время, кажется, это было только вчера. Ну и как у вас теперь?

— Что именно?

— Отношения между супругами?

— Да ничего особенного.

— Значит, период наслаждения уже миновал? Врёте вы всё.

— Наслаждения и не было с самого начала, так что ничего не поделаешь.

— Тогда оно ещё впереди. Если не было сначала, значит, наслаждение ещё впереди.

— Спасибо, буду ждать с нетерпением.

— Кстати, а сколько вам лет?

— Уже достаточно.

— «Достаточно» не считается. Я же просто из вежливости спросила, так что отвечайте честно и просто.

— Хорошо, скажу. Мне, собственно, тридцать.

— Тогда в следующем году будет уже тридцать один?

— Если по порядку, то, наверное, так и выходит.

— А О-Нобу-сан?

— Этой двадцать три.

— В будущем году?

— Нет, в этом.

XI

Жена Ёсикавы в таком тоне часто подшучивала над Цудой. А когда была в хорошем расположении духа — тем более. Цуда тоже иногда отвечал ей той же моентой. Однако в её манере поведения, как он замечал, часто мелькало нечто такое, что нельзя было однозначно отнести ни к шутке, ни к серьёзному разговору. Сталкиваясь с этим, Цуда, по своему въедливому характеру, часто запинался в беседе. И, если позволяли обстоятельства, пытался докопаться до сути, выяснить истинное намерение собеседницы. Когда же из-за сдержанности он не мог пойти до конца, то молча впивался взглядом в её взгляд. В его глазах тогда как неизбежное следствие всегда появлялось лёгкое облачко сомнения. Оно казалось и робостью. И осторожностью. Или же, словно оборонительный рефлекс, источало свет гордого самосознания. И наконец, несло в себе некий оттенок, который можно было бы описать как «озабоченность, полную раздумий». Жена Ёсикавы при каждой встрече с Цудой непременно один или два раза загоняла его в такое состояние. Цуда же, сознавая это, сам того не замечая, всякий раз в него впадал.

— Вы, однако, злая.

— С чего это? То, что я спросила про ваш возраст, это разве зло?

— Не в этом дело. Просто вы спрашиваете как-то так, будто в этом есть какой-то смысл, а может, и нет, а потом нарочно не договариваете.

— Никакого продолжения и нет. Вообще-то, вы слишком любите всё анализировать, поэтому у вас и не получается. Для учёбы анализ, может, и нужен, но в общении он — вещь запретная. Если бы вы избавились от этой привычки, то стали бы мужчиной, который больше нравится окружающим людям.

Цуде стало немного больно. Но это была боль, отдававшая в груди, а не в голове. Он холодно взирал на собеседницу сверху вниз. Хозяйка же улыбнулась.

— Если не верите, вернитесь домой и спросите у своей жены. О-Нобу-сан, наверняка, со мной согласится. Да не только О-Нобу-сан. Должен быть ещё один человек. Точно должен.

Лицо Цуды внезапно окаменело. Губы его чуть дрогнули. Он, уставившись в свои колени, ничего не ответил.

— Поняли, кто это?

Она спросила, словно заглядывая ему в лицо. Он, разумеется, отлично знал, кто это. Но ни малейшего желания подтверждать слова хозяйки у него не было. Когда он снова поднял глаза, то устремил на неё молчаливый взгляд. О чём говорил этот взгляд в своём безмолвии, хозяйка не поняла.

— Если я вас задела, простите. Я не хотела.

— Нет, я вовсе не обиделся.

— Правда?

— Правда, вовсе не обиделся.

— Ну, тогда я успокоилась.

Хозяйка сразу же вернулась к прежнему лёгкому тону.

— В вас всё ещё есть что-то детское, когда вот так разговариваешь. Поэтому вы, мужчины, вроде бы и в проигрыше, а на самом деле в выигрыше. Вы, как сейчас и сказали, как раз такой. А О-Нобу-сан в этом году будет двадцать три, так что по возрасту она намного младше, но по виду она, пожалуй, даже выглядит старше вас. Сказать «старше», наверное, будет невежливо, но как бы это получше выразить… ну…

Хозяйка, казалось, подыскивала слова, чтобы описать облик О-Нобу в присутствии Цуды. Тот с некоторым любопытством ждал.