Свет и тьма. Роман

XII

В этот момент лампа, висевшая у них над головами, внезапно зажглась. Мальчик-прислужник, выходивший ранее, тихо проник в комнату, бесшумно опустил шторы и так же молча вышел. Цуда, который уже некоторое время наблюдал, как всё ярче разгорается газовый камин, молча проводил взглядом удаляющуюся фигуру этого человека. Он почувствовал, что пора заканчивать разговор и уходить. Цуда отодвинул в сторону ломтик лимона, холодно плававший на дне чашки с чаем, стоявшей перед ним, и допил остатки. И, словно подав этим знак, открыл хозяйке цель своего прихода. Цель, разумеется, была проста. Однако дело это было не из тех, которые можно было решить сразу, получив лишь согласие или отказ от этой дамы. Куда именно в месяце поставить те несколько дней, которые он хотел бы использовать свободно, — этого она совершенно не знала.

— Ведь всё равно, когда, если договориться, правда?

Она выказала ему своё расположение самым непринуждённым тоном.

— Конечно, я собирался договориться, но…

— Так в чём же дело? Можно и с завтрашнего дня отдыхать.

— Но сначала нужно переговорить…

— Тогда я, как вернусь, сама всё ему расскажу. Не о чем волноваться.

Хозяйка любезно согласилась. Казалось, она даже радовалась, что у неё появилось ещё одно дело, которое эта дама может сделать для другого человека. Цуде было приятно видеть перед собой эту доброжелательную, сочувствующую женщину. А осознание того, что именно его поведение и манеры стали причиной такого её настроения, делало это чувство ещё более приятным.

В каком-то смысле ему нравилось, когда эта женщина обращалась с ним как с ребёнком. Это позволяло ему улавливать ту особую близость, которая возникала между ними именно благодаря такому обращению. И если присмотреться к этой близости повнимательнее, это была особая близость, которая могла возникнуть только между мужчиной и женщиной. Если привести пример, это было нечто близкое к тому мгновенному удовольствию, которое испытываешь, когда какая-нибудь девушка в чайном домике вдруг хлопнет тебя по спине.

В то же время в нём прочно жило то «я», которое ни за что не позволило бы жене Ёсикавы или кому-либо другому обращаться с ним как с ребёнком. Он намеренно прятал это «я» и не забывал быть готовым предстать перед ней. И вот так, принимая в груди лёгкое чувство, когда она его дразнила, он всегда спиной опирался на возведённую им самим толстую и тяжёлую стену.

Когда он, закончив дела, собрался было встать со стула, хозяйка вдруг заговорила:

— Смотрите, не смейте больше плакать и стонать, как ребёнок. При вашей-то комплекции.

Цуда невольно вспомнил прошлогодние страдания.

— Тогда мне действительно было плохо. Даже открывание и закрывание сёдзи отдавалось в том месте, и каждый раз я всем телом подпрыгивал на постели. Но сейчас всё в порядке.

— Правда? Кто тебе это гарантировал? Ничего ведь толком не известно. Если будешь так хвастаться, я приду проверить.

— Это не такое место, куда вам стоит приходить с визитом. Там тесно, грязно и вообще странная комната.

— Мне всё равно.

По виду хозяйки нельзя было понять, говорит ли она серьёзно или шутит. Цуда, хотевший было сказать, что специальность врача относится к области, далёкой от его болезни, и женщинам, наверное, лучше туда не соваться, запнулся и заколебался. Хозяйка, воспользовавшись его замешательством, наседала.

— Я приду. Мне нужно кое-что тебе сказать. То, что трудно сказать при О-Нобу-сан.

— Тогда я как-нибудь ещё зайду.

Хозяйка, смеясь, проводила поспешно вставшего Цуду из гостиной.

XIII

Выйдя на улицу, Цуда быстро зашагал прочь от дома Ёсикавы. Однако голова его не могла покинуть гостиную так же быстро, как ноги. Прогуливаясь по сравнительно безлюдной улице в вечерних сумерках, он то и дело видел перед собой яркую картину освещённой комнаты.

Ваза в технике сиппо, с холодно поблёскивающей поверхностью, яркие цвета узоров, круглый поднос с серебряным покрытием, принесённый на стол, сахарница и молочник такого же цвета, тяжёлая оконная штора с тёмно-синим фоном и коричневым арабесковым узором, декоративный альбом с золотым тиснением по углам — всё это беспорядочно мелькало перед глазами.

Разумеется, он не мог забыть и призрак женщины — главной героини, сидевшей в этом вихре красок. Шагая, он то и дело вспоминал обрывки недавнего разговора с ней. И, доходя до некоторых мест, смаковал их, пережёвывая, словно человек, положивший в рот жареные бобы.

«Эта госпожа, возможно, всё ещё хочет мне что-то рассказать о том деле. По правде говоря, я не хочу этого слушать. Но в то же время мне ужасно хочется это узнать».

Когда он признался самому себе в этом противоречии, ему стало стыдно, словно он выставил напоказ свою слабость, и Цуда покраснел, гуляя в тёмной улице. Чтобы преодолеть этот стыд, он намеренно забежал мыслями вперёд.

«Если у этой госпожи есть намерение что-то сказать мне о том деле, какова же на самом деле её цель?»

Сейчас Цуда никак не мог найти ответа на этот вопрос.

«Чтобы в очередной раз подшутить надо мной?»

Трудно было сказать. Она вообще была дамой, любившей подкалывать других. А их отношения давали ей для этого полную свободу. К тому же её положение невольно сделало её распущенной. Ради простого удовольствия, которое она могла получить, дразня его, эта женщина, вероятно, могла спокойно переступить границы приличий.

«А если не так?.. Из симпатии ко мне? Из-за того, что она ко мне слишком благоволит?»

Это тоже трудно было утверждать. До сих пор она действительно была с ним и добра, и благосклонна.

Он вышел на широкую улицу и сел там в трамвай. За стеклом окна вагона, бежавшего вдоль канала, виднелись лишь чёрная вода и чёрная дамба, да чёрные сосны, громоздившиеся на этой дамбе.

Усевшись в уголке трамвая, он на мгновение задержал взгляд на этом унылом осеннем ночном пейзаже за окном, но тут же вынужден был снова думать о другом. Ему надоело, но он оказался в положении, когда нужно было как-то решать вчерашнюю проблему с деньгами. Он снова вспомнил о жене Ёсикавы.

«Ведь ничего страшного и не произошло, если бы я сам заговорил о своих обстоятельствах пораньше».

При этой мысли ему стало жаль, что он, думая, что поступает деликатно, так рано ушёл. И в то же время у него совершенно не было смелости снова пойти к ней только по этому делу.

Сойдя с трамвая и переходя через мост, он увидел нищего, скорчившегося под тёмными перилами. Оборванец, словно движущаяся чёрная тень, поклонился ему. На самом Цуде было лёгкое пальто. Он уже видел тёплое пламя газового камина, которое для этого сезона было даже преждевременным. Но пропасть между ним и нищим сейчас не укладывалась в его сознании. Он чувствовал себя человеком, попавшим в трудное положение. Ему казалось несправедливым, что отец не прислал денег, как в предыдущие месяцы.

XIV

В том же настроении Цуда дошёл до ворот собственного дома. Едва он собрался было взяться за решётчатую дверь, как, ещё до того как та открылась, бесшумно раздвинулась бумажная перегородка. И перед ним, неизвестно откуда взявшись, возникла О-Нобу. Он, словно удивлённый, взглянул на её лицо, покрытое тонким слоем пудры.

После женитьбы жена часто поражала его такими вещами. Её поступки порой имели дурное последствие — она как бы опережала мужа, зато порой служили доказательством её большой проницательности. В повседневных мелочах она часто проявляла эту свою особенность, и Цуда смотрел на неё порой как на блеск маленького разделочного ножа, мелькающего перед глазами. Вместе с ощущением, что этот клинок хоть и мал, но хорошо заточен, возникало и чувство какой-то жути.

В первое мгновение Цуде показалось, что О-Нобу какой-то силой предугадала его возвращение. Но расспрашивать ему не захотелось. Спросить, а она, засмеявшись, уйдёт от ответа — это выглядело бы как его поражение.

И он с невозмутимым видом миновал прихожую. И сразу же переоделся. Перед жаровней в гостиной, на столике с чёрными лаковыми ножками, накрытом салфеткой, стоял приготовленный ужин, словно ожидая его возвращения.

— Вы сегодня тоже куда-то заходили?

Если Цуда не возвращался домой в определённое время, О-Нобу непременно задавала этот вопрос. И волей-неволей Цуде приходилось как-то отвечать. Но не всегда же он задерживался именно по делам, поэтому порой его ответы бывали странно уклончивы. В таких случаях Цуда старался не смотреть на слегка напудренное лицо О-Нобу.

— А давайте я угадаю?

— Хорошо..

Сегодня Цуда был совершенно спокоен.

— К Ёсикаве, правда?

— Как ты угадала?

— По вашему виду примерно понятно.

— Вот как? Хотя, в общем-то, это логично, ведь я вчера вечером сказал, что сначала поговорю с Ёсикавой, а потом уж решу, на какой день назначить операцию.

— Я бы и без этого угадала.

— Вот как? Умница.

Цуда передал О-Нобу только самую суть своей просьбы к жене Ёсикавы.

— Ну и когда же начнёшь лечение?

— Раз так, можно, наверное, и в любой день, но…

У Цуды на душе была одна забота: до начала лечения необходимо было во что бы то ни стало раздобыть денег. Сумма, конечно, была не бог весть какая. Но именно потому, что небольшая, его ещё больше раздражало, что в голову не приходило какого-нибудь простого способа её раздобыть.

Он на мгновение вспомнил о своей сестре в Канде, но идти к ней решительно не мог. Когда после его женитьбы расходы семьи возросли и ежемесячную нехватку стали восполнять присылками от отца из Киото, одним из условий было, что часть этой суммы будет возвращаться из бонусов, получаемых два раза в год. Этим летом, по разным причинам, он этого условия не выполнил, и отец уже был недоволен. Сестра, зная об этом, в общем-то скорее сочувствовала отцу, чем брату. Цуда и раньше, учитывая положение мужа сестры, считал для себя зазорным поднимать перед ней денежные вопросы, а теперь, из-за этих обстоятельств, тем более окостенел. Он решил, что если уж совсем не будет выхода, то придётся, как советовала О-Нобу, ещё раз написать отцу и изложить ему свои обстоятельства. Он также подумал, что, пожалуй, будет разумно немного приукрасить теперешнюю болезнь, представить её куда серьёзнее. Приукрасить действительность в такой степени, чтобы не слишком тревожить родителей, — это было доступно каждому без особых угрызений совести.

— О-Нобу, пожалуй, я, как ты вчера и говорила, ещё раз напишу папе.

— Вот как? Но…

О-Нобу сказала «но» и посмотрела на Цуду. Тот, не обращая на это внимания, поднялся на второй этаж и сел за стол.

XV

Привыкший пользоваться западной почтовой бумагой, он выдвинул ящик стола, достал лист и конверт цвета лаванды и, машинально настрочив два-три строчки перьевой ручкой, вдруг опомнился. Его отец вообще-то не слишком любил получать от сына письма, небрежно нацарапанные пером или ручкой, в разговорном стиле. Цуда, живо представив перед глазами лицо отца, находившегося далеко, горько усмехнулся и отложил ручку. Вслед за этим возникла мысль, что, сколько ни пиши, толку всё равно не будет. Он принялся машинально рисовать на остатке шероховатой плотной бумаги узкое лицо родителя с козлиной бородкой, раздумывая, что же делать.

Вскоре он решился и встал. Открыв сёдзи, Цуда вышел на площадку лестницы и крикнул оттуда вниз жене:

— О-Нобу, у тебя нет японской почтовой бумаги в рулоне и конвертов? Если есть, одолжи на минутку.

— Японской?

Это прилагательное показалось жене странно комичным.

— Женская есть.

Цуда развернул перед собой изящную бумагу с узором.

— Такая подойдёт?

— Если ты напишешь так, чтобы было понятно, какая разница, на чём писать?

— Так не пойдёт. Отец, знаешь ли, очень требовательный.

Цуда с серьёзным лицом продолжал разглядывать бумагу. В уголках губ О-Нобу мелькнула лёгкая усмешка.

— Может, послать Токи купить?

— Ну….

Цуда ответил неопределённо. Ведь даже если бы у него была белая бумага в рулоне и простые конверты, это вовсе не гарантировало успеха его просьбы.

— Подожди, это быстро.

О-Нобу тут же спустилась вниз. Вскоре послышался звук открываемой калитки и шаги служанки, вышедшей на улицу. Цуда в ожидании ничего не делал, просто сидел за столом и курил.

Мысли его, естественно, не могли оторваться от отца. Его папа, родившийся и выросший в Токио, был настоящим эдокко и посему имел привычку, чуть что, ругать Кансай, но в то же время когда-то давно осел в Киото с намерением жить там постоянно. Когда Цуда, сочувствуя матери, не слишком любившей те места, выказал некоторое несогласие, отец показал ему купленную им землю и построенный им дом и спросил: «А это как прикажешь?» Тогда ещё более молодой Цуда даже не совсем понял смысл отцовских слов. Он подумал: «Да с этим-то что хочешь, то и делай». Родитель часто твердил ему: «Я не для себя стараюсь, всё для тебя». Говорил и так: «Сейчас ты, может, и не понимаешь, как тебе повезло, но вот помру — поймёшь, обязательно придёт время всё понять». Он мысленно воспроизвёл слова отца и выражение его лица, когда он их произносил. Этот вид, исполненный уверенности, словно тот единолично взял на себя ответственность за будущее счастье сына, казался ему похожим на неприступного пророка. Ему захотелось сказать отцу, которого он видел мысленным взором:

«Не знаю, насколько легче было бы понимать, как мне с вами повезло, понемногу каждый месяц, пока вы живы, чем осознать это всё разом после вашей смерти».

Около десяти минут спустя он, стараясь не испортить настроение отцу, вывел на бумаге как можно более убедительные фразы о необходимости прислать денег в архаичном эпистолярном стиле. С трудом, с чувством неловкости, кое-как дописав, он, перечитав написанное, пришёл в совершенное отчаяние от своего убогого почерка. Ему показалось, что с таким почерком у него нет никаких шансов на успех, даже не говоря о содержании сообщения. А под конец он почувствовал, что деньги, даже если дело выгорит, никак не поспеют к нужному сроку. Отдав служанке письмо для отправки, он, молча забираясь в постель, подумал про себя: «Будь что будет».

XVI

На следующий день после обеда Цуду вызвали к Ёсикаве.

— Ты вчера, говорят, заходил ко мне домой?

— Да, не застал вас, к сожалению, и имел честь видеть вашу супругу.

— Говорят, ты опять болеешь?

— Да, немного…

— Плохо дело. Так часто болеть нельзя.

— Да это, собственно, продолжение того же.

Ёсикава, слегка удивлённый, вынул изо рта зубочистку, которой пользовался после еды. Затем полез во внутренний карман, доставая портсигар. Цуда тут же чиркнул спичкой, лежавшей в пепельнице. Спеша проявить услужливость, он поторопился, и первая спичка, не загоревшись как следует, сразу погасла. Он поспешно чиркнул второй и бережно поднёс её к самому носу Ёсикавы.

— Что ж, болезнь — дело такое, ничего не поделаешь. Отдохни, хорошенько полечись.

Цуда поблагодарил и собрался выйти. Ёсикава спросил сквозь клубы дыма:

— Сасаки-то ты предупредил?

— Да, я говорил и с господином Сасаки, и с другими, договорились, чтобы подменили.

Сасаки был его непосредственным начальником.

— Раз уж брать отпуск, то лучше пораньше. Поскорее полечишься, поправишься — и надо будет работать не покладая рук.

Слова Ёсикавы хорошо отражали его характер.

— Если тебе удобно, можешь и с завтрашнего дня.

— Слушаюсь.

Сказанное в подобном тоне заставило Цуду почувствовать, что он, хочешь не хочешь, должен с завтрашнего дня лечь в больницу.

Когда он уже наполовину высунулся за дверь, его снова окликнули.

— Эй, слушай, как там твой отец поживает? Всё так же здоров?

Цуда обернулся, и его ноздрей коснулся приятный запах сигары.

— Да, благодарю вас, слава богу, здоров.

— Небось стихи пописывает, прохлаждается? Хорошо ему, беззаботно. Вчера вечером встретились мы кое-где с Окамото, говорили о твоём отце. Окамото тоже ему завидует. Этот парень хоть и стал в последнее время посвободнее, а всё ж ему не до такой жизни, как твоему папке.

Цуда вовсе не полагал, что его отцу можно завидовать. Он подумал, что если бы нашёлся кто-то, кто захотел бы поменять своё положение на образ жизни его отца, они бы, горько усмехнувшись, попросили оставить их в покое хотя бы ещё лет на десять. Это было, конечно, лишь его наблюдение, исходившее из его собственного характера. В то же время это было и его наблюдение, исходившее из характера этих людей.

— Отец уже отстал от времени, ему ничего не остаётся, как существовать вот так.

Цуда сам не заметил, как снова оказался в комнате и стоял на прежнем месте.

— Да какое там отстал! Наоборот, он опередил время, потому и может вести такую жизнь.

Цуда не нашёлся с ответом. Рядом с красноречием собеседника его собственное косноязычие было для него обузой. Чувствуя некоторую неловкость, он смотрел на медленно тающий сизый дым сигары.

— Не тревожь папку-то. Про твои дела мне всё известно. Если что не так, я сам ему сообщу. Понял?

Цуда, горько усмехнувшись, выслушал эти слова, в которых трудно было отличить шутку от наставления, словно обращённые к ребёнку, и наконец выскользнул из комнаты.

XVII

В тот же день, возвращаясь домой, Цуда сошёл с трамвая по дороге и, пройдя немного от остановки по оживлённой улице, свернул в переулок. Поглядывая то на вывески ломбарда с тростниковыми шторами, то на вывески клубов игроков в го, то на решётчатые двери, похожие на вход в дом главы пожарной дружины, он шёл по извилистому переулку и, дойдя до середины, толкнул снаружи дверь с матовыми стёклами и вошёл внутрь. Когда резко зазвенел электрический звонок, прикреплённый в верхней части двери, он попал под перекрёстный взгляд четырёх-пяти человек, вышедших из узкой комнаты в конце прихожей. Эта комната без окон была не только узка, но и действительно темна. Посетителю с улицы она показалась настоящей норой. Он, ёжась, опустился на краешек длинной скамьи и оглядел людей, которые только что, сверкая глазами из темноты, смотрели на него. Большинство из них сидело вокруг большой фаянсовой жаровни, выставленной посреди комнаты. Двое из них — скрестив руки, двое — прикрыв одну рукой край жаровни, один, сидевший поодаль, уткнувшись лицом в разбросанные там газеты, словно облизывая их, и ещё один, сидевший на противоположном конце той же длинной скамьи, слегка повернувшись боком и положив ногу на ногу.

Когда зазвонил звонок, они, словно по уговору, повернулись к двери, и после одного взгляда снова, словно по уговору, затихли. Все молча сидели с таким видом, будто о чём-то глубоко задумались. Их поведение казалось не столько невниманием к присутствию Цуды, сколько, наоборот, желанием избежать его внимания. Похоже было, что они нарочно отводят глаза в сторону, боясь взаимного неудобства быть замеченными друг другом.

У этих мрачных людей почти без исключения было похожее прошлое. Ожидая здесь, в тёмной приёмной, своей очереди, они вдруг оказывались во власти ярко раскрашенных обрывков этого прошлого, бросавших на них чёрную тень. И, не имея мужества взглянуть на свет, словно застывали в этой тени, замыкаясь в себе.

Цуда положил руку на подлокотник скамьи и прижал ладонь ко лбу. В этой позе, словно в безмолвной молитве Богу, он думал о двух мужчинах, которых неожиданно встретил в доме этого врача с прошлой зимы.

Один из них был, по сути, не кто иной, как муж его сестры. Когда Цуда внезапно узнал его в этой тёмной комнате, он поразился. Другой, довольно равнодушный к таким вещам, тоже, кажется, слегка растерялся от приветствия, отражавшего удивление Цуды.

Этим другим был его приятель. И он, решив, что у Цуды такая же болезнь, как у него самого, спокойно и сам заговорил с ним. Они тогда вдвоём вышли из клиники и за ужином вели серьёзный разговор на о поле и любви.

Случай с мужем сестры прошёл как минутное удивление и не имел особых последствий, но между Цудой и его приятелем, с которым, казалось, ничего не должно было быть впереди, после этой встречи возникли необычные последствия.

Цуда, которому пришлось связать воедино тогдашние слова знакомого и его теперешнее положение, вдруг, открыл глаза и отнял руку от лба.

В это время из кабинета вышел мужчина лет тридцати в тёмно-синем костюме и сразу направился к окошку аптеки. Когда он достал из кармана портмоне, чтобы расплатиться, на пороге появилась медсестра. Цуда, который был с ней знаком, окликнул её, когда она, назвав фамилию следующего пациента, собралась возвращаться было в кабинет.

— Мне надоело ждать очереди, спросите, пожалуйста, у доктора: могу я прийти завтра или послезавтра на операцию?

Медсестра, уйдя внутрь, тотчас же снова появилась в дверях тёмной комнаты в своём белом халате.

— Как раз сейчас на втором этаже есть свободная комната, так что приходите, когда вам будет удобно.

Цуда, словно спасаясь, выскользнул из тёмного помещения. Когда он, поспешно надев ботинки, потянул на себя большую дверь с матовыми стёклами, в приёмной, ещё минуту назад казавшейся совершенно тёмной, внезапно зажглась электрическая лампа.

XVIII

Вернулся Цуда домой чуть раньше, чем вчера, но осенний день, когда темнеет намного быстрее, уже давно перевалил за половину, и было как раз то время, когда холодноватый остаточный свет, ещё недавно державшийся только на улице, вдруг исчезал, словно его разом смахнули с земли.

На втором этаже у него, конечно, огня не было. И в прихожей было совершенно темно. Глаза Цуды, только что ясно видевшие фонарь у входа в извозчичью будку на углу, немного разочаровались. Он с шумом отодвинул решётчатую дверь. Но О-Нобу и тут не вышла. Когда вчера в это время она, словно подкараулив его, застала врасплох своего супруга, ему было не слишком приятно, но сейчас, когда он стоял в тёмной прихожей, где его никто не встречал, где-то в глубине души чувствовал, что вчерашний вариант был всё же лучше. Он, стоя, позвал: «О-Нобу! О-Нобу!» И тут, неожиданно, с верхнего этажа раздалось: «Да!» Затем послышались её шаги на лестнице. В то же время из кухни выбежала служанка.

— Что ты там делала?

В голосе Цуды слышалось некоторое недовольство. О-Нобу ничего не ответила. Но когда он взглянул на её лицо, то не мог не заметить, что она, как обычно, пыталась привлечь его к себе своей молчаливой улыбкой. Белые зубы первыми привлекли его взгляд.

— На втором этаже ведь темно?

— Да. Я что-то задумалась и не заметила твоего прихода.

— Ты спала.

— Ну что ты!

Служанка громко расхохоталась, и их разговор на том и прервался.

Когда Цуда собрался идти в баню, О-Нобу, сказав: «Подожди минутку», — задержала мужа, который, взяв из её рук, как обычно, мыло и полотенце, хотел отойти от жаровни. Она повернулась к комоду и, достав из самого нижнего ящика стёганое кимоно из узорчатого шёлка на фланели, положила его перед мужем.

— Примерь-ка. Может, оно ещё не совсем разгладилось.

Цуда с озадаченным видом уставился на стёганое кимоно в крупную вертикальную полоску с воротником из чёрной ткани хатидзё (традиционная японская шелковая ткань ручной работы, происходящая с вулканического острова Хатидзёдзима — прим. ред). Это была не его покупка и не вещь, которую он заказывал.

— Что это?

— Я сшила. В том случае, если ты ляжешь в больницу. В таком месте неудобно быть в чём попало.

— Когда же ты успела?

О том, что из-за операции ему придётся примерно на неделю оставить дом, и о причине этого он рассказал О-Нобу всего два-три дня назад. К тому же с того дня и до сегодня он ни разу не видел жену сидящей с иголкой за портновским столиком. И не мог не удивиться. О-Нобу смотрела на это его удивление как на награду за свой труд. И нарочно ничего не объясняла.