Свет и тьма. Роман

XIX

На следующее утро Цуда проснулся гораздо позже обычного. В доме было чисто и тихо, словно после уборки. Выйдя из комнаты, пройдя через прихожую и открыв сёдзи в гостиную, он увидел жену, чинно сидящую у жаровни с газетой в руках. Чайник мирно кипел, словно олицетворяя собой спокойствие домашнего очага.

— Когда спишь без забот, даже не желая того, просыпаешься поздно, — сказал он, словно оправдываясь, и взглянул на часы, висевшие над календарём. Стрелки показывали уже почти десять.

Умывшись и вернувшись в гостиную, хозяин дома машинально сел перед своим обычным чёрным лакированным столиком. Цуда хотел было снять салфетку, покрывавшую столик, как вдруг опомнился.

— Этого нельзя!

Он вспомнил, что врач когда-то говорил ему о мерах предосторожности, которые нужно соблюдать накануне операции. Но сейчас он точно этого не помнил. Он вдруг сказал жене:

— Сейчас узнаю.

— Прямо сейчас?

О-Нобу удивлённо посмотрела на мужа.

— Да, по телефону. Пустяки.

Он встал, словно желая собственноручно разогнать тихую атмосферу гостиной, и, выйдя через прихожую на улицу, побежал к автомату, находившемуся примерно в ста метрах справа по трамвайной линии. Вернувшись оттуда быстрым шагом, он, стоя в прихожей, позвал жену.

— Принеси-ка мне портмоне со второго этажа. Можно и твой кошелёк.

— Зачем вам?

О-Нобу совершенно не понимала, что мужу нужно.

— Всё равно что, давай скорее.

Сунув полученный от О-Нобу кошелёк за пазуху, он снова направился к главной улице. И сел в трамвай.

Вернулся он с довольно большим бумажным свёртком под мышкой минут через тридцать-сорок, когда уже близился полдень.

— В твоём кошельке оказалось маловато. Я думал, там побольше.

С этими словами Цуда бросил свёрток, который держал под мышкой, на татами в гостиной.

— Не хватило?

О-Нобу смотрела на мужа взглядом, который говорил, что она не может не беспокоиться о мелочах.

— Да нет, не то чтобы не хватило…

— Но я же совсем не знала, что вы собираетесь купить. Думала, может, в парикмахерскую…

Цуда вспомнил о своей голове, которую не стригли уже больше двух месяцев. Он вспомнил даже свежее ощущение, испытанное только вчера утром: когда он не стрижётся долго, его и без того маленькая шляпа, кажется, с каждым разом надевается всё туже.

— И потом, вы так спешили, что я не успела сходить наверх.

— Да у меня и в портмоне было не бог весть сколько, так что, в общем-то, разница невелика.

Он не мог всё время только ругать её кошелёк.

О-Нобу быстро развернула бумагу и вынула оттуда банку с чаем, хлеб и масло.

— Ах, вот оно что! Вы это кушаете. Тогда могли бы и служанку послать.

— Да она ничего не понимает. Ещё неизвестно, что бы купила.

Вскоре руками О-Нобу были приготовлены вкусно пахнущие тосты и дымящийся улун.

Покончив с этой крайне простой европейской трапезой, которую нельзя было назвать ни завтраком, ни обедом, Цуда пробормотал как бы про себя:

— Сегодня утром я думал сходить к дяде Фудзии, сообщить о болезни заодно и проведать, ведь давно не был, — да вот опоздал.

Он имел в виду, что делать нечего, и надо будет исполнить эту обязанность после обеда.

XX

Фудзии был младшим братом отца Цуды. Его родитель, вынужденный вести жизнь простого чиновника, и ему приходилось постоянно переезжать с места на место — три года в Хиросиме, два в Нагасаки. Изрядно поломав голову над неудобствами и вредом для образования сына, которого пришлось бы таскать за собой по всем назначениям, словно паломника по святым местам, отец довольно рано решил доверить своего отпрыска младшему брату и возложить на него все заботы. Поэтому Цуда, можно сказать, вырос на руках у своего дяди. Следовательно, их отношения выходили за рамки обычных отношений дяди и племянника. Если не брать в расчёт разницу в характерах и роде занятий, они были скорее не дядей и племянником, а родителем и сыном. Если можно употребить выражение «второй отец», то оно наиболее точно описывало бы их отношения.

В отличие от родного отца Цуды, этот дядя никогда не покидал Токио. По сравнению с родителем, который полжизни провёл в постоянных переездах, уже одно это составляло огромную разницу. По крайней мере, так это выглядело в глазах Цуды.

«Медлительный странник по жизни».

Такая фраза была среди слов, которыми дядя когда-то характеризовал своего старшего брата. Невзначай услышавший это Цуда сразу же решил, что его отец именно такой человек. И до сего дня не забывал. Но смысл фразы, употреблённой дядей, был ему так же непонятен сейчас, как и в то время, когда его ум ещё не развился. Только каждый раз, видя папу, он вспоминал эти слова. Худощавое, с редкой плотью лицо с жидкой, как у гадателя, бородкой под узким подбородком и эти слова дяди означали для него почти одно и то же.

Около десяти лет назад его отец внезапно, словно уставший от бесконечного паломничества, ушёл с государственной службы. И занялся бизнесом. Последние восемь лет он провёл в Кобэ, а потом, построив новый дом на земле, купленной им в Киото, два года назад наконец перебрался туда. Незаметно для Цуды этот тихий старый город стал для его родителя местом уединения и одновременно местом последнего упокоения. Тогда дядя, наморщив нос, лишь бросил Цуде:

— Видно, братец всё же деньжат скопил. То, что этот воздушный шарик наконец угомонился, — несомненно, благодаря весу монет в кошельке.

Но сам он, на которого вес денег так и не лег, с самого начала оставался на месте. Он всегда жил в Токио и всегда бедствовал. Он был человеком, который никогда в жизни не получал жалованья. Вернее будет сказать, что он не столько не любил жалованья, сколько был настолько своеволен, что ему его никто и не платил. Он всегда был противником всякой регламентации и, даже постарев и немного изменив свои взгляды, всё равно упрямо гнул свою линию. Это было и потому, что он хорошо понимал: менять свои принципы сейчас — значит только вызвать презрение у окружающих, а это не принесёт никакой выгоды.

Этот дядя, не имевший опыта работы, связанной с непосредственным столкновением с суровой действительностью простой жизни, с одной стороны, неизбежно должен был быть недалёким критиком современного быта, а с другой — чрезвычайно острым наблюдателем. И все его качества проистекали из его недалёкости. Иными словами, именно благодаря своей недалёкости он подчас произносил и делал парадоксальные вещи.

Познания его были обширны, но беспорядочны. Поэтому он любил совать нос во многие вопросы. Но до конца он никогда не мог отойти от позиции наблюдателя. Это было вызвано не только его положением, но и тем, что сама его природа удерживала его в этой роли. У него была голова. Но у него не было рук. Или, если руки и были, он не хотел ими пользоваться. Он всё время предпочитал держать руки в карманах. Родившись одновременно и учёным, и лентяем, он был в конце концов всего лишь человеком, которому суждено было зарабатывать на жизнь типографским шрифтом.

XXI

Такую жизнь, обычную для подобных людей, на задворках общества, Фудзии вёл последние шесть-семь лет в уголке на возвышенности в северо-западной части города. Когда ему казалось, что большие и малые дома, которые год от года всё прибавлялись там и сям на этой возвышенности, ещё недавно почти пригороде, год от года отнимают у него голубизну неба, он, останавливая руку, держащую перо, часто думал о своём старшем брате. Порой у него возникало желание занять у брата денег и самому построить себе дом. Но брат вряд ли дал бы взаймы. Да и сам он, когда доходило до дела, был не из тех, кто берёт в долг. Назвав своего ближайшего родственника «медлительным странником по жизни», он, по правде говоря, и сам был странником по жизни, материально неустроенным. И, как это часто бывает со многими людьми, материальная неустроенность для него была лишь до некоторой степени неустроенностью духовной.

Чтобы добраться от дома Цуды до этого дяди, удобно было бы половину пути проехать на трамвае, идущем вдоль реки. Но так как пешком можно было дойти меньше чем за час, такое близкое расстояние, напротив, позволяло прогуляться, не прибегая к помощи шумного транспорта.

Цуда вышел из дома около часа дня и, не спеша, побрёл вдоль реки, приближаясь к конечной остановке. Небо было высоко. Солнечный свет заливал всё вокруг. Цвет густой листвы, покрывавшей возвышенность на той стороне, выступал рельефно и чётко.

По дороге он вспомнил о слабительном, которое забыл купить утром. Врач велел ему принять его сегодня около четырёх часов дня, поэтому ему нужно было завернуть в аптеку и раздобыть его. Как обычно, у конечной остановки он собирался свернуть направо и, не переходя мост, пойти в противоположную сторону, в шумный торговый квартал. Но тут увидел, что, видимо, в связи с планами по продлению трамвайных путей, часть дороги, по которой он собирался идти, была самым бесцеремонным образом перекопана: перерезана по диагонали. Цуда остановился на углу новой, сплошь в рытвинах и ухабах дороги, где безжалостно снесли, словно вырвав с корнем, старые дома, и посмотрел на кучку людей, сбившихся в сторонке. Толпа, хоть и жидкая, но толщиной в три-пять рядов, образовывала полукруг вокруг мужчины примерно его лет, стоявшего в центре.

Этот немного полноватый субъект был в хлопчатобумажном хаори в полоску, подпоясан простым угловатым поясом, в деревянных гэта, голова его не была покрыта ни шляпой, ни плетёной шляпой. Стоя спиной к одинокой иве, оставшейся позади него, он держал обеими руками большой мешок на хлопчатобумажной фланелевой подкладке и оглядывал зрителей.

— Сейчас, господа, я достану из этого мешка яйцо. Из этого пустого мешка я непременно покажу вам яйцо. Только не удивляйтесь, секрет у меня в кармане.

Он говорил это довольно развязным тоном, даже несколько неподобающим для человека такого рода. Затем он сжал одну руку в кулак на уровне груди и, словно бросая, разжал этот кулак прямо над мешком. «Вот, я бросил яйцо в мешок», — произнес он. Когда он засунул руку в мешок, яйцо уже было там. Зажав его между большим и указательным пальцем, фокусник дал зрителям, стоявшим полукругом, хорошенько рассмотреть его, а затем положил на землю.

Цуда, с выражением лица, в котором смешались презрение и восхищение, слегка склонил голову на бок. Тут он вдруг почувствовал, что кто-то тычет его сзади в поясницу. Получив лёгкий толчок, почти рефлекторно обернулся. И увидел стоявшего там и улыбавшегося, словно озорной мальчишка, сына дяди. Фуражка с кокардой, полуевропейские брюки, ранец за спиной — всё это достаточно красноречиво говорило о том, откуда тот шёл.

— Только что из школы?

— Угу.

Мальчик не ответил ни «да», ни «ага».

XXII

— А где же твой отец?

— Не знаю.

— Всё так же?

— А кто его знает.

Цуда, совершенно забывший, каково это — быть десятилетним ребёнком, немного удивился такому ответу. Горько усмехнувшись и осознав это, он замолчал. Мальчик же снова целиком сосредоточил своё внимание на фокусах. Мужчина, судя по одежде, похожий на заезжего гастролёра, напрягая голос, громко заговорил:

— А сейчас, господа, я покажу вам ещё одно, смотрите!

Он одной рукой сильно встряхнул свой мешок, ловко сделал вид, будто снова что-то туда бросает, и торжественно извлёк со дна второе яйцо. Видимо, ему этого показалось мало, на этот раз он вывернул мешок наизнанку, без стеснения демонстрируя толпе его грязноватый фланелевый рисунок в полоску. Однако третье яйцо было извлечено с той же лёгкостью и теми же ловкими движениями. В заключение данный субъект, словно обращаясь с драгоценностями, бережно выложил их рядком на землю.

— Ну как, господа? Вот так, если захотеть, можно достать сколько угодно. Но доставать одни яйца скучно, так что сейчас я покажу вам живого петуха!

Цуда обернулся к сыну дяди.

— Эй, Макото, пойдём. Дядя сейчас как раз к вам домой идёт.

Для Макото живой петух был важнее, чем для Цуды.

— Дядя, иди вперёд. Я ещё посмотрю.

— Это же обман. Сколько ни жди, живого петуха он никогда не покажет.

— Почему? Яйца-то он вон сколько достал!

— Яйца он достал, а петуха не достанет. Он так говорит, чтобы народ не расходился, обманывает.

— А потом что?

А что «потом» — этого Цуда и сам совершенно не понимал. Ему надоело, и он хотел было идти дальше, бросив Макото. Но тот ухватил его за рукав.

— Дядя, купи что-нибудь!

Цуда имел обыкновение каждый раз, когда дома его упрашивали купить что-то, отделываться обещаниями «в следующий раз», а когда этот следующий раз наступал, неизменно забывал. Поэтому он, как всегда, произнес:

— Ладно, куплю.

— Тогда автомобиль, ладно?

— Автомобиль — это, пожалуй, дороговато.

— Да нет, маленький. За семь пятьдесят.

Даже за семь пятьдесят было для Цуды чересчур. Он пошёл, ничего не ответив.

— Но ведь ты и в прошлый раз, и в позапрошлый обещал купить! Ты, дядя, куда больший обманщик, чем тот, кто яйца достаёт!

— А тот яйца-то достаёт, а петуха ни за что не покажет.

— Почему?

— Почему, почему… Не может, и всё.

— Значит, и ты, дядя, не можешь купить автомобиль?

— Да… Ну, вроде того. Поэтому я тебе что-нибудь другое куплю.

— Тогда ботинки «Кид»!

Обезоруженный Цуда, прежде чем ответить, молча прошёл ещё несколько шагов. Он опустил глаза и посмотрел на ноги Макото. Ботинки, не слишком потрёпанные на вид, были какого-то странного цвета — не то коричневого, не то чёрного.

— Они были красные, папа дома покрасил их.

Цуда рассмеялся. Сам факт того, что Фудзии покрасил детские красные ботинки в чёрный цвет, показался ему почему-то весьма забавным. Когда он услышал объяснение, что красные ботинки, купленные по незнанию школьных правил, были перекрашены в чёрный по правилам, ему снова захотелось иронически оценить эту уловку дяди. И он с любопытством, с выражением лица, словно его щекотали, уставился на плоды этой уловки.

XXIII

— Макото, у тебя отличные ботинки.

— Но таких ботинок, как у меня, ни у кого нет.

— Цвет не важен. Не каждому выпадает счастье носить ботинки, которые покрасил собственный отец. Ты должен быть благодарен ему и беречь их.

— Но все дразнятся, говорят, что это из шкуры дворняжки. Из шкуры дворняжки!

Соединение слов «дядя Фудзии» и «шкура дворняжки» давало новый забавный результат. Однако этот комизм, вызывая лёгкую грусть, прошёл мимо сердца Цуды.

— Это не дворняжка, я тебе ручаюсь. Никакая не дворняжка, а отличная…

Цуда запнулся, не зная, что сказать дальше. Но Макото был не из тех, кого можно удовлетворить такой неопределённостью.

— Отличная что?

— Отличные… ботинки.

Цуда подумал, что, если бы его средства позволяли, он с удовольствием купил бы Макото желанные шнурованные ботинки «Кид». Ему казалось, что это стало бы хоть малой частью его благодарности дяде. Он мысленно прикинул содержимое своего портмоне. Но сейчас у него почти не было возможности изыскать такую сумму. Он подумал, что, если бы пришёл перевод из Киото, но, прежде чем станет известно, придёт тот или нет, проявлять такое усердие ценой лишений не стоит — подсказывал ему житейский опыт.

— Макото, если тебе так уж хочется «Кид», приди в следующий раз к нам домой, и тётя тебе купит. А сегодня, поскольку дядя беден, довольствуйся чем-нибудь подешевле.

Он, то ли уговаривая, то ли успокаивая, взял Макото за руку, и они медленно побрели по широкой улице. Эта улица, примыкавшая к конечной остановке, благодаря тому, что её постоянно утаптывали бесчисленные пассажиры, садящиеся и сходящие с трамвая, за последние четыре-пять лет чудесно преобразилась и выглядела вполне прилично. Кое-где в витринах были красиво выставлены товары, которые не стоило с ходу сбрасывать со счетов только потому, что это задворки. Макото то перебегал на другую сторону и останавливался перед ларьком корейца, торгующего сладостями, то возвращался обратно и замирал под навесом лавки с золотыми рыбками. Когда он бегал, в его кармане обязательно гремели шарики для игры в битки.

— Сегодня в школе я вон сколько выиграл!

Он засунул руку в карман и, достав полную горсть этих шариков, показал ему. Когда голубые, фиолетовые стеклянные шарики, сверкая, покатились на середину улицы, он в панике бросился их собирать. И, оглядываясь, крикнул Цуде:

— Дядя, тоже подбирай!

В конце концов, ради этого непоседливого ребенка, затащившего его в игрушечную лавку, Цуда вынужден был купить ему пневматическое ружьё за одну иену пятьдесят сэн.

— Если воробьёв, то ладно, но в людей ни в коем случае не целься.

— Из такого дешёвого ружья воробья не подстрелишь.

— Это потому, что ты не умеешь. Если не умеешь, то из самого лучшего ружья не сможешь.

— Тогда, дядя, ты мне подстрели воробья этим ружьём? Прямо сейчас, пойдём к вам домой.

Похоже было, что, стоит ему сказать что-то неопределённое, как его тут же заставят доказывать слово делом, поэтому Цуда, ответив что-то невразумительное, перевёл разговор на другую тему. Макото принялся перечислять имена своих друзей — Тода, Сибуя, Сакагути, — которых собеседник и не знал, и критиковать их одного за другим.

— Вот этот парень, Окамото, он хитрый. Ему купили целых три пары ботинок.

Разговор снова вернулся к обуви. Цуда мысленно сравнил этого мальчика Окамото, который был тесно связан с О-Нобу, с Макото, который сейчас перед ним критиковал того.

XXIV

— Ты в последнее время ходишь играть к Окамото?

— Нет, не хожу.

— Опять поссорились?

— Нет, вовсе нет.

— Тогда почему не ходишь?

— Просто так…

Похоже было, что слова Макото имеют продолжение. Цуде захотелось всё узнать.

— Они, наверное, много всяких вещей тебе дают?

— Нет, не так уж много дают.

— Ну, угощают же?

— В прошлый раз я у Окамото поел рисового карри, так оно было ужасно острое!

То, что карри было острым, вряд ли могло служить причиной не посещать Окамото.

— Неужели поэтому тебе расхотелось ходить к ним в гости?

— Нет. Но отец говорит, чтобы я не посещал их. А я бы хотел пойти к Окамото покачаться на качелях.

Цуда склонил голову набок. Он задумался, почему дядя не хочет пускать ребёнка к Окамото. Разница в положении, разница в укладе дома, разница в образе жизни — всё это сразу пришло ему на ум. Дядя, который всё время, сидя за столом, в молчании распространял по миру типографский дух, в реальной жизни отнюдь не был влиятельной фигурой. Он смутно сознавал эту дистанцию. Это сознание делало его несколько упрямым. И в какой-то степени даже непримиримым. Выходя в общество, основанное на деньгах и власти, он боялся, что его сочтут ничтожеством, и в то же время в нём постоянно, казалось, действовало опасение, как бы эта самая власть денег ни на йоту не ущемила его собственную сущность.

— Макото, а ты почему не спросил у отца: почему нельзя ходить к Окамото?

— Я спрашивал.

— И что же он сказал?.. Наверное, ничего?

— Нет, ответил.

— И что, интересно?

Макото немного застеснялся. Помолчав, мальчик пробубнил, с трудом выговаривая слова, словно делая паузы:

— Ну… если ходить к Окамото… то, когда придёшь домой… начинаешь просить купить всё, что есть у Хадзимэ-сана… «купи, купи», вот поэтому и нельзя, говорит.

Цуда наконец понял. Некоторая разница в уровне благосостояния этих двух семей неизбежно должна была порождать разницу даже в тех игрушках, которые были у их детей.

— Вот ты и клянчишь то автомобиль, то ботинки «Кид», всё время дорогие вещи. Небось всё это увидел у Хадзимэ-сана?

Цуда, наполовину в шутку, поднял руку, чтобы хлопнуть Макото по спине. На лице Макото появилось выражение, близкое к выражению взрослого, у которого выведали неловкую тайну. Однако, в отличие от взрослого, он не стал оправдываться.

— Врёшь! Врёшь!

Он, взвалив на плечо только что купленное Цудой за одну иену пятьдесят сэн пневматическое ружьё, со всех ног бросился бежать к своему дому. Стеклянные шарики в его кармане звенели, словно чётки, которые сильно трутся друг о друга. А в ранце слышался стук — то ли коробки с завтраком, то ли учебников — друг о друга: гото-гото.

У поворота, у чёрной дощатой ограды, тот на мгновение остановился и, по-лисьи оглянувшись на Цуду, тотчас же скрыл свою маленькую фигурку в переулке. Когда Цуда, пройдя этот переулок до конца, входил в ворота дома Фудзии, в каких-нибудь двух метрах перед ним внезапно грохнул выстрел. Он с горькой усмешкой узнал чёрную фигурку Макото, который с важным видом целился в него из живой изгороди справа.

XXV

Услышав из комнаты голос дяди, с кем-то беседующего, Цуда, нарочно не стал открывать парадную дверь, а обошёл дом со стороны веранды, выходящей в гостиную. В этом саду, похоже, раньше был питомник, и здесь не было ни калитки для острастки, ни бамбуковой ограды, отделяющей участок, поэтому, обойдя чёрный ход недавно пристроенного рядом сдаваемого дома, можно было подойти прямо к краю веранды. Пройдя мимо двух-трёх высоких кустов чая, которые были маловаты для живой изгороди, и нырнув под хурму, навсегда оставшуюся в его памяти, Цуда, как обычно, увидел там тётю. Когда в его поле зрения попал её профиль, отражавшийся в застеклённой части сёдзи, Цуда окликнул её снаружи.

— Тётя!

Та сразу же открыла сёдзи.

— Ты сегодня по какому делу?

Не произнеся ни слова благодарности за купленное для её ребёнка ружьё, она уставилась на Цуду удивлёнными глазами. В манерах этой женщины, которой уже перевалило за сорок три-четыре, почти не было любезности. Зато порой, смотря по времени и обстоятельствам, в ней проявлялась естественность, превосходившая обычную житейскую сдержанность. Порой в ней была даже естественность, лишённая какого бы то ни было намёка на пол. Цуда всегда мысленно сравнивал тётю с женой Ёсикавы. И всегда удивлялся разнице. Первым вопросом для него было: как могут две дамы одного пола и к тому же не такие уж далёкие по возрасту, производить на людей столь разное впечатление?

— Тётя, как всегда, лишена кокетства.

— В мои-то годы быть кокетливой — это сумасшествие.

Цуда присел на край веранды. Тётя не пригласила его войти внутрь, а продолжала гладить лёгким утюгом лоскут красного шёлка. Тут из соседней комнаты вышла женщина по имени О-Канэ с каким-то распоротым бельём, и, когда она поклонилась Цуде, он сразу же заговорил с ней:

— О-Канэ-сан, а вы всё ещё не просватаны? Если нет, не подыскать ли вам хорошенькое местечко?

О-Канэ, добродушно хихикнув «э-хэ-хэ», слегка покраснела и хотела было принести для него подушку для сидения на веранду. Цуда жестом остановил её и сам вошёл в помещение.

— Послушайте, тётя.

— А?

Тётя ответила рассеянно и нехотя, а когда О-Канэ, налив перед Цудой формальную чашку чуть тёплого зеленого чая, подняла голову.

— О-Канэ-сан, вы уж как следует попросите Ёсио. Этот человек добрый и врать не станет.

О-Канэ всё ещё мялась, не убегая. Цуде стало неловко молчать.

— Это не лесть, правда.