Свет и тьма. Роман

XXXIX

На следующее утро Цуда, ещё не умывшись, был поражён неожиданным зрелищем, которого совсем не ожидал увидеть, ложась спать накануне.

Он встал с постели около девяти. Как обычно, пройдя через прихожую, хотел выйти из гостиной в кухню. И тут увидел чинно сидящую там, великолепно и празднично одетую О-Нобу. Он опешил. Довольная видом мужа, на которого наряд супруги подействовал так, будто ему плеснули холодной водой в лицо после пробуждения, она улыбнулась.

— Проснулись?

Цуда, хлопая глазами, смотрел на её пышную причёску о-марумагэ с красным шёлковым шнуром-тэгара, на узор расшитого воротничка и на белое напудренное лицо посередине всего этого, совсем новыми глазами, словно видел нечто необыкновенное.

— Что это с тобой? С самого утра?

О-Нобу была невозмутима.

— Ничего особенного. Ведь сегодня же день, когда вы идёте к врачу?

Его хакама и хаори, которые прошлой ночью он, должно быть, сбросил на пол и лёг спать, были аккуратно сложены и лежали на специальной бумаге.

— Ты что, собиралась идти со мной?

— Да, конечно, собираюсь. Я вам помешаю?

— Помешать не помешаешь, но…

Цуда снова, словно изучая, оглядел наряд жены.

— Уж больно всё это у тебя чересчур.

Он тотчас же мысленно представил себе сцену в тёмной приёмной, которую видел на днях. Группа сидевших там пациентов и эта разодетая молодая госпожа были совершенно несовместимы.

— Но сегодня же воскресенье.

— Воскресенье воскресеньем, но это же не в театр и не на любование цветами идти.

— Но я…

По мнению Цуды, в воскресенье с утра пациентов бывает ещё больше.

— Идти в таком роскошном наряде в эту лечебницу, да ещё супругам вместе, это немного…

— Шокирует?

Это слово, произнесённое О-Нобу, внезапно позабавило Цуду. Он рассмеялся. О-Нобу, чуть дёрнув бровью, тут же заговорила капризным тоном.

— Но переодеваться сейчас займёт много времени, это будет слишком хлопотно. Я ведь уже оделась, так что простите меня сегодня, ладно?

Цуда в конце концов сдался. Умываясь, он слышал, как О-Нобу приказывает служанке вызвать двух рикш, и этот звук нервировал его, словно его самого подгоняли.

Его завтрак, поскольку он не ел обычной пищи, занял не больше пяти минут. Даже не воспользовавшись зубочисткой, он встал и собрался было на второй этаж.

— Надо собрать вещи, которые нужно взять в больницу.

При этих словах Цуды О-Нобу тотчас же открыла шкаф у себя за спиной.

— Я приготовила здесь, взгляните.

Цуде пришлось пожалеть жену, одетую в выходной наряд, и он собственными руками вытащил из шкафа довольно тяжёлый портфель и маленький узелок. В узелке оказались только то самое стёганое кимоно, которое он примерял, и ночное бельё с завязками, но из портфеля беспорядочно вывалились зубочистки, зубной порошок, привычная бумага для писем цвета лаванды, конверты того же цвета, вечное перо, маленькие ножницы, щипчики. Когда он вытащил самую тяжёлую и громоздкую вещь — большую иностранную книгу, он сказал О-Нобу:

— Это я оставлю.

— Вот как? Но она всегда лежит на столе, с закладкой, я думала, вы её читаете, вот и положила.

Цуда, ничего не ответив, тяжело опустил на татами немецкую книгу по экономике, которую читал уже больше двух месяцев и всё никак не мог осилить.

— Читать лёжа слишком тяжело, не годится.

Сказав это, Цуда, хоть и знал, что это уважительная причина оставить объёмистый том, чувствовал себя неловко.

— Вот как? Я не знаю, какие книги вам нужны, так что вы сами выберите, какие хотите.

Цуда спустился со второго этажа с двумя-тремя лёгкими романами и вместо книги по экономике засунул их в портфель.

XL

Так как погода была хорошая, они откинули верх у повозки рикш и, погрузив портфель и узелок — по одному в каждую, выехали из дому. Повернув за угол переулка и проехав один-два тё по трамвайной линии, рикша О-Нобу вдруг окликнул рикшу Цуды. Оба рикши тут же остановлились.

— Ай-яй! Я кое-что забыла!

Цуда, обернувшись, молча уставился на жену. Не только муж был привлечён этими полными остроты словами, вырвавшимися из уст молодой женщины, так тщательно собиравшейся. Рикши тоже, не выпуская оглобель из рук, устремили любопытные взгляды на О-Нобу. Даже прохожие не могли не обратить мимолётного внимания на супругов.

— Что? Что ты забыла?

О-Нобу сделала вид, что задумалась.

— Подождите минутку. Я сейчас.

Она отправила свою рикшу обратно. Цуда, оставшийся в подвешенном состоянии, молча смотрел ей вслед. Рикша, скрывшись в переулке, вскоре снова появился и с бешеной скоростью подкатил к месту, где ждал Цуда. Когда он остановился перед ним, О-Нобу вытащила из-за пояса железную цепочку длиной около сяку (мера длины, около 30,3 см — прим. ред) и, свесив её, показала. На конце цепочки было кольцо, а в кольцо продето пять-шесть ключей разного размера, так что вместе с жестом О-Нобу, поднявшей цепочку повыше, до слуха Цуды донёсся звук дзира-дзира.

— Вот это забыла! Оставила лежать на комоде.

В их семье, где, кроме супругов, была только служанка, когда они уходили вдвоём, нужно было на всякий случай запирать самое ценное, и кто-нибудь из них брал с собой ключи.

— Ты и храни.

О-Нобу, снова засунув звякающую цепочку за пояс и хлопнув по нему ладонью, улыбнулась, глядя на Цуду.

— Порядок.

Рикши снова тронулись.

К врачу они прибыли немного позже намеченного времени. Но не настолько, чтобы опоздать к утреннему приёму. Цуде было неловко сидеть вдвоём с женой в клинике, поэтому, поднявшись с прихожей, он сразу же подошёл к окошку аптеки.

— Можно сразу пройти наверх?

Студент, сидевший в аптеке, позвал из глубины практикантку. Эта медсестра, которой на вид было не больше шестнадцати-семнадцати лет, совершенно безыскусно, улыбаясь, поклонилась Цуде, но, увидев стоявшую рядом О-Нобу, слегка опешила, и на лице её появилось выражение: «Откуда взялся этот павлин?» О-Нобу, опередив её, сама поздоровалась: «Будьте любезны», — и медсестра, словно только тут опомнившись, тоже склонила голову.

— Девушка, возьми-ка это.

Цуда передал медсестре портфель, полученный от рикши, и направился к лестнице на второй этаж.

— О-Нобу, сюда.

Супругу, стоявшая у входа в приёмную и заглядывавшая в комнату, где находились пациенты, сразу же последовала за Цудой на лестницу.

— Какая ужасно мрачная комната, вон та.

Второй этаж, выходивший на юго-восток, к счастью, был светлым. Открыв сёдзи и выйдя на веранду, она, глядя на сушившееся бельё западной прачечной, находившейся прямо перед ней, оглянулась на Цуду.

— Здесь, в отличие от первого этажа, солнечно. И комната неплохая. Хотя татами грязноваты.

На втором этаже этой лечебницы, переделанной из чьего-то особняка, возможно, бывшего подрядчика, сохранился налёт былой элегантности.

— Хоть и старая, но, может, и лучше нашего второго этажа.

Цуда, с осенним настроением глядя на сверкающее на солнце белое бельё, сказал это, окидывая взглядом слегка тронутый временем потолок и столб в токонома.

XLI

В этот момент та самая медсестра принесла чайник с заваренным чаем.

— Сейчас всё приготовят, подождите немного.

Делать нечего, они чинно сели друг против друга и стали пить чай.

— Что-то мне не по себе, никак не успокоюсь.

— Прямо как в гостях, да?

— Да.

О-Нобу достала из-за пояса женские часики и посмотрела на них. Цуду больше, чем время, беспокоила предстоящая операция.

— Интересно, сколько минут это займёт? Даже если не видеть глазами, а только слышать звук этих инструментов, становится как-то не по себе.

— Я боюсь смотреть на такое.

О-Нобу действительно испуганно повела бровью.

— Поэтому ты лучше жди здесь. Незачем специально идти к операционному столу и смотреть на неприятные вещи.

— Но в таких случаях, наверное, нужно, чтобы кто-нибудь из близких присутствовал?

Цуда посмотрел на серьёзное лицо О-Нобу и рассмеялся.

— Это когда болеют тяжело, при смерти. Кто же будет звать свидетелей на такое пустяковое лечение?

Цуда был из тех мужчин, которые не любят показывать женщинам что-то неприятное. Особенно ему не хотелось показывать свои неприятные места. А если ещё точнее, смотреть на свои неприятные места доставляло ему куда больше страданий, чем обычному человеку.

— Ну, ладно, не пойду, — заявила О-Нобу и снова взглянула на часы.

— До полудня управятся?

— Думаю, да. А впрочем, раз уж на то пошло, не всё ли равно, когда?

— Это, конечно, так, но…

О-Нобу не договорила. Цуда и не спрашивал.

Медсестра снова появилась на лестнице.

— Приготовления закончены, проходите, пожалуйста.

Цуда сразу встал. О-Нобу тоже попыталась было.

— Я же сказал, жди здесь.

— Я не в кабинет. Хочу только позвонить по здешнему телефону.

— У тебя дела?

— Не дела, но… Хочу позвонить Хидэ-сан, сообщить ей о тебе.

Дом сестры Цуды, находившийся в том же районе, был отсюда недалеко. Цуда, который до сих пор не слишком думал о сестре в связи с этой болезнью, остановил собиравшуюся встать О-Нобу.

— Не надо, не сообщай. Сто́ит ли поднимать шум, извещая Хидэ? К тому же, если она придёт, будет шумно и неприятно.

Эта младшая сестра, хоть и младше его, но с другим характером, была для Цуды в некотором смысле человеком, с которым трудно иметь дело.

О-Нобу, привстав, ответила:

— Но потом она опять будет что-то говорить, мне будет неловко.

Цуда, не найдя веской причины запрещать, лишь пробубнил:

— Звонить можно, но не обязательно же именно сейчас. Она живёт близко, наверняка сразу придёт. А мне только что сделали операцию, нервы на пределе, да ещё когда начнут: «брат то, отец сё» — это действительно неприятно.

О-Нобу тихо, словно боясь, что услышат внизу, засмеялась. Но её обнажившиеся белые зубы говорили мужу не столько о сочувствии, сколько о простом ощущении комичности данной ситуации.

— Ну, тогда не буду звонить Хидэ-сан.

С этими словами О-Нобу наконец встала вместе с Цудой.

— У тебя есть ещё куда звонить?

— Да, позвоню Окамото. Я обещала сделать это до полудня, так что позвоню, ладно?

Они спустились по лестнице друг за другом и разошлись в разные стороны. Когда один встал перед телефоном, другой сел на стул в кабинете.

XLII

— Препарат выпили?

Врач, в накрахмаленном, только что выстиранном белом халате, который хрустел при каждом движении, спросил Цуду.

— Принял, но действие оказалось не таким, как я ожидал.

У Цуды вчера просто не было времени беспокоиться о действии лекарства. Занятый множеством других дел, он не только не испытал никакого психического воздействия от этого слабительного, но и физиологическое действие оказалось на удивление слабым.

— Тогда сделаем ещё клизму.

Результат клизмы тоже был недостаточным.

Цуда, как был, лёг на операционный стол на спину. Когда холодная водонепроницаемая ткань коснулась голой кожи, он невольно вздрогнул. Свет падал только с противоположной стороны от его головы, лежащей на твёрдой подушке-валике, поэтому его глаза, как у человека, лежащего лицом к свету, никак не могли успокоиться. Он несколько раз моргнул, несколько раз посмотрел на потолок. Тут мимо него прошла медсестра, неся нечто вроде мелкого никелированного четырёхугольного подноса с хирургическими инструментами, и блеск металла замерцал. Лёжа на спине, он только и мог думать об этом блеске. Чувство, что он нарочно подсмотрел что-то страшное, чего видеть не следовало, ещё более усиливалось. В это время его уха внезапно достиг звонок телефона на улице. Он вдруг вспомнил об О-Нобу, о которой до сих пор даже и не думал. Когда её дело с телефонным звонком Окамото наконец закончилось, его лечение только началось.

— Мы обойдёмся легким анестетиком. Думаю, сильно больно не будет. Если укол не подействует, будем продвигаться, впрыскивая лекарство вглубь. Думаю, так, наверное, получится.

Слова врача, делавшего это заявление, одновременно обрабатывая место операции, Цуда слушал со странным чувством, в котором смешались и страх, и равнодушие.

Местное обезболивание подействовало удачно. Пристально глядя в потолок, он почти не знал, какие серьёзные события происходят ниже его пояса. Только иногда ему казалось, что кто-то далёкий давит на определенную часть его тела. Чувствовалось глухое сопротивление.

— Ну как? Не больно?

В вопросе врача чувствовалась полная уверенность. Цуда, глядя в потолок, ответил:

— Не больно. Но чувствуется давление.

У него не было подходящих слов, чтобы выразить это ощущение тяжести внизу. Вдруг ему в голову пришла фантазия: наверное, такое же чувство испытывает бесчувственная земля, когда её разрывают человеческие руки.

— Странное ощущение. Необъяснимое.

— Вот как? Терпите?

Врач, видимо, опасался, как бы у пациента в процессе не случился обморок. И его тон, вместо того чтобы успокоить, скорее взволновал Цуду. Он не знал, дают ли в таких случаях для профилактики вино, но ему, во всяком случае, не хотелось, чтобы применяли какие-то особые меры.

— Всё в порядке.

— Вот как? Скоро уже.

Пока шёл этот разговор с пациентом, руки врача, казалось, работали безостановочно с мастерством, приходящим только с опытом. Но операция, вопреки его словам, закончилась не так быстро.

Время от времени слышался звук металла, ударяющегося о медицинский лоток. Звук, похожий на хруст разрезаемых ножницами тканей, сильно преувеличенный, угрожающе бил по барабанным перепонкам. Цуда при каждом таком звуке мысленно представлял себе цвет алой крови, которую нужно было вытирать марлей. Его нервы напряглись до такой степени, что сама неподвижность его тела стала восприниматься как отдельная мука. Какое-то беспокойное, зудящее насекомое, пугая, ползло по его сосудам.

Он широко открыл глаза и уставился на потолок. Над этим потолком находилась О-Нобу, разодетая, как на праздник. О чём она сейчас думает, что делает — он совершенно не знал. Ему захотелось громко крикнуть снизу, позвать её. Тут со стороны ног раздался голос врача.

— Наконец-то готово.

После того, как ему безбожно напихали марлю в задний проход, доктор добавил:

— Фистула оказалась неожиданно твёрдой, есть опасность кровотечения, так что пока лежите спокойно.

С этим последним замечанием Цуду наконец сняли с операционного стола.

XLIII

Когда он выходил из кабинета, следовавшая за ним медсестра спросила:

— Как вы себя чувствуете? Нет ли тошноты?

— Нет… А что, у меня бледный вид?

Цуда, сам несколько обеспокоенный, вынужден был переспросить.

Ощущение от огромного количества марли, запиханной в рану, было куда неприятнее, чем можно было себе это представить. Он, делать нечего, медленно побрёл. Но, поднимаясь по лестнице, чувствовал, как разрезанная плоть трётся о марлю с шершавым звуком.

О-Нобу стояла наверху лестницы. Увидев лицо Цуды, она сразу же окликнула его сверху.

— Всё? Как?

Цуда, не дав вразумительного ответа, вошёл в комнату. Там, как он и ожидал, была постелена постель, покрытая белой простынёй, ожидая его отдыха. Едва сбросив хаори, он сразу же растянулся на ней. О-Нобу, взявшись обеими руками за воротник, чтобы надеть на него сзади стёганое кимоно из узорчатого шёлка на мышиного цвета фланели, с разочарованной горькой усмешкой сложила его рукавами внутрь и положила в ногах у постели.

— Лекарство принимать не нужно?

Она повернулась к стоявшей рядом медсестре.

— Особых лекарств для приёма внутрь не требуется. Обед мы сейчас приготовим и принесём сюда.

Медсестра собралась уходить. Цуда, молча лежавший, вдруг открыл рот.

— О-Нобу, если ты хочешь есть, попроси медсестру, ладно?

— Да, наверное.

О-Нобу заколебалась.

— Как же мне быть?

— Уже ведь за полдень.

— Да. Двенадцать двадцать. Твоя операция длилась ровно двадцать восемь минут.

О-Нобу открыла крышку часов и, глядя на них, назвала точное время. Пока Цуда, как рыба, положенная на разделочную доску, смирно терпел на операционном столе, О-Нобу, должно быть, над тем самым потолком, на который он должен был смотреть, мерила время операции, словно соревнуясь с часами.

Цуда спросил снова:

— Сейчас ехать домой — толку никакого, правда?

— Да.

— Тогда закажи здесь европейский обед и поешь, разве не трудно?

— Да.

Ответ О-Нобу был всё так же нерешителен. Медсестра наконец спустилась вниз. Цуда как усталый человек, избегающий яркого света, закрыл глаза. Тут О-Нобу над его головой произнесла: «Дорогой, дорогой», и ему пришлось снова открыть глаза.

— Плохо себя чувствуешь?

— Нет.

Удостоверившись, О-Нобу сразу же продолжила.

— Я позвонила. Сказали, что скоро придут тебя проведать.

— Вот как?

Цуда ответил коротко и снова попытался закрыть глаза. Но О-Нобу не дала.

— Ещё сказали: «Обязательно идём в театр вместе», но мне ведь нельзя, да?

В сообразительной голове Цуды разом мелькнуло сегодняшнее поведение О-Нобу. И её слишком нарядный для поездки в больницу костюм, и её оговорка перед выходом, что сегодня воскресенье, и её суетливое поведение здесь, когда она звонила, — всё это можно было истолковать как направленное на одно: на театр. Если смотреть с этой точки зрения, даже мотив, по которому она так точно засекала время операции, не мог не стать предметом подозрения. Цуда молча повернулся на бок. Ему бросились в глаза аккуратно сложенные стопкой на токонома конверты, почтовая бумага, ножницы, книги. Это было то, что он принёс сюда в портфеле.

— Я хотела попросить у медсестры маленький столик и положить это на него, но она ещё не принесла, так что я пока оставила вот так. Может, почитаете?

О-Нобу тут же встала и сняла книги с токонома.

XLIV

Цуда не притронулся к книгам.

— Ты ведь отказалась от похода с Окамото?

С лицом, выражавшим скорее недовольство, чем подозрение, он повернулся на другой бок, и пол на этом втором этаже, не очень прочном, словно встречая его желание, заскрипел.

— Я отказалась.

— Отказалась, а они всё равно говорят «иди»?

Тут Цуда впервые взглянул на лицо О-Нобу. Но на нём не появилось ничего из того, что тот ожидал увидеть. Она, напротив, улыбнулась.

— Отказалась, а они всё равно твердят «иди».

— Но…

Он слегка запнулся. В груди у него ещё оставались слова, которые нужно было произнести, но голова не работала так быстро, как хотелось.

— Но… Раз ты отказалась, не могут же они давить со своим «иди»?

— Вот именно что давят. Окамото, видно, совсем бестолковый.

Цуда замолчал. Он не знал, как продолжить допрос.

— Ты всё ещё мне не веришь? Мне неприятно, когда ты мне не доверяешь.

Её брови дёрнулись, выражая крайнее неудовольствие.

— Не то чтобы не верю, но это как-то странно.

— Вот как? Тогда скажи, что странно, я всё объясню.

К несчастью, Цуда не мог ясно выразить, что именно странно.

— Всё-таки не веришь?

Цуда почувствовал, что, если он ответит прямо, что не верит, это как-то заденет его достоинство как мужа. В то же время позволить женщине так легкомысленно к себе относиться тоже было для него немалым страданием. Пока эти два «я» боролись в его душе, постороннему взгляду он казался сравнительно спокойным.

— Ах!

О-Нобу тихонько вздохнула и бесшумно встала. Снова открыв задвинутые было сёдзи, она вышла на южную веранду и, положив руки на перила, задумчиво уставилась в высокое, ясное осеннее небо. На сушилке соседней прачечной висели рубашки, простыни и, как и в прошлый раз, купаясь в ярком солнечном свете, колыхались на сухом ветру.

— Хорошая погода…

Когда О-Нобу тихо, словно про себя, произнесла это, Цуде почудилось, что он слышит жалобу маленькой птички в клетке. Ему стало немного жаль эту слабую женщину, которую так привязал к себе. Он попытался заговорить с О-Нобу, но не знал, с чего начать. Та тоже, опершись о перила, не сразу вернулась в комнату.

Тут снизу поднялась медсестра с обедом для них обоих.

— Простите, что заставила ждать.

На столике Цуды были только два яйца, бульон и хлеб. Да хлеба было всего ничего: количество было, видимо, заранее определено.

Цуда, лёжа на животе и работая челюстями, улучил момент и спросил О-Нобу.

— Ты идёшь или нет?

О-Нобу тут же перестала орудовать вилкой.

— Как ты позволишь. Если скажешь идти, пойду, если велишь не ходить, не пойду.

— Какая покладистая.

— Я всегда покладистая. И Окамото тоже посоветовал: спроси у мужа, и если он позволит, то почему бы и не пойти, тем более если болезнь несерьёзная.

— Но ведь это ты позвонила им, разве нет?

— Да, конечно, позвонила, потому что обещала. Они сказали: один раз отказалась, но, может, по обстоятельствам сможешь пойти, так что позвони ещё раз в полдень и сообщи.

— То есть такой ответ пришёл от Окамото?

— Да.

Но О-Нобу не показывала Цуде этого письма.

— Короче, как ты сама? Хочешь идти или не хочешь?