Свет и тьма. Роман

XXVI

Цуда, сидя на месте, попытался сосредоточиться и определить, кому же принадлежит голос в гостевой. Вскоре он легонько хлопнул себя по колену.

— А, понял. Это Кобаяси, да?

— Да.

Тётя, ничуть не улыбнувшись, спокойно дала краткий ответ.

— Вот оно что, Кобаяси. А я-то думаю, кто это так важно разодет, в новых ботинках, в гостях расселся. Если так, мне бы и стесняться нечего, можно было бы и туда пройти.

В голове у Цуды возник образ Кобаяси, слишком заурядный для того, чтобы его можно было живо представить. Невольно вспомнился и его странный наряд, в котором тот был этим летом. Тогда на нём можно было увидеть нижнее кимоно с воротником из белого крепа, поверх — кимоно из сацумской ткани в крапинку, хакама с тонкими коричневыми полосками и хаори из прозрачного шёлка. Глядя на этот вд, можно было подумать, что хозяин зонтичной лавки только что вернулся с похорон, где он был в числе скорбящих, и прячет за пазухой коробочку с угощением. Тогда он оправдывался перед Цудой тем, что у него украли европейский костюм. И просил одолжить около семи иен. Оказалось, какой-то приятель, посочувствовав его пропаже, сказал, что если Кобаяси сможет выкупить из ломбарда его летний костюм, то он, приятель, подарит ему этот костюм.

Цуда, улыбаясь, спросил у тёти:

— И что же это он, интересно, сегодня вдруг удостоился чести сидеть в гостевой и так величественно изображать посетителя?

— Ему нужно кое о чём поговорить с дядей. А здесь, понимаешь ли, не очень-то удобно говорить.

— Вот как? Неужели у Кобаяси бывают такие серьёзные дела? О деньгах? Или…

Начав так, Цуда, взглянув на серьёзное лицо тёти, вдруг осёкся и замолчал. Та же немного понизила голос. Этот голос куда более соответствовал её спокойному тону.

— Тут ведь ещё и вопрос о сватовстве О-Канэ-сан. Если здесь слишком много болдать, ей будет неловко.

Кобаяси, в отличие от своего обычного громкого тона, произносил слова сейчас таким благородным, почти джентльменским голосом, что, слушая из гостиной, трудно было даже узнать его, — именно по этой причине.

— Уже решилось?

— Похоже, что дело идёт на лад.

В глазах тёти блеснула некоторая надежда. Цуда, которому стало немного сухо, тут же добавил:

— Ну, значит, мне и хлопотать не нужно, да?

Тётя молча посмотрела на Цуду. Его шутовское, можно сказать пустое поведение, даже если оно и не было легкомысленным, казалось совершенно чуждым теперешнему настроению этой женщины.

— Ёсио-сан, а ты сам, когда брал жену, что, с таким же настроением вступал в брак?

Вопрос тёти был не только внезапен, но Цуда даже не мог понять, с какой целью он задан.

— Что значит «с таким настроением»? Это, тётя, тебе одной понятно, а мне, о ком речь, непонятно, так что я и ответить не могу.

— Мне, в общем-то, не обязательно знать твой ответ. Поставь себя на место того, кто пристраивает одну-единственную девушку. Это дело нешуточное.

Четыре года назад, пытаясь сосватать старшую дочь, Фудзии, не имея возможности наскрести денег приданое, уже влез в долги. И едва старик рассчитался с кредиторами, пришла очередь выдавать замуж вторую дочь. Так что, если дело со сватовством О-Канэ сладится, это будет уже третья крупная трата подряд. Хотя, поскольку она не родная дочь, можно будет и сэкономить, но на их теперешний бюджет это предприятие, несомненно, ляжет тяжёлым бременем.

XXVII

Если бы в такое время Цуда, по собственному почину, мог взять на себя хотя бы половину расходов, для четы Фудзии, столько лет заботившейся о нём, это, несомненно, стало бы достойной наградой. Однако сейчас всё его сочувствие, которое он мог бы выразить материально, ограничивалось разве что покупкой для Макото желанных ботинок «Кид», которые тот так просил. Да и от этого ему пришлось отказаться из-за стеснённых обстоятельств. Тем более у него и в мыслях не было проявить такую доброту — попросить немного денег из Киото, чтобы хоть немного облегчить их положение. Это происходило оттого, что он заранее решил: даже если и расскажет отцу о своих обстоятельствах, тот не шелохнётся, а если бы даже и рассщедрился, дядя не из тех, кто занимает. Поэтому он был поглощён лишь ожиданием, что поскорее пришлют перевод, и не выказывал особого волнения от слов тёти. Тогда та заговорила снова:

— Ёсио-сан, так с каким же настроением ты брал жену?

— Уж конечно, не в шутку. Как бы я ни был легкомыслен, было бы обидно, если бы вы думали, что я состою из одних пустяков.

— Ну, конечно, серьёзно, разумеется, серьёзно… Но в серьёзности тоже есть разные степени.

Эти слова тёти, которые в зависимости от того, кто их слышал, могли быть восприняты и как оскорбление, Цуда слушал скорее с любопытством.

— Ну и каким же я кажусь в ваших глазах, тётя? Говорите, не стесняясь.

Женщина, опустив голову и возясь с распоротой вещью, слегка улыбнулась. То ли потому, что она не смотрела на Цуду, это вдруг вызвало у него неприятное чувство. Однако он не собирался отступать перед тётей.

— И всё же, когда доходит до дела, у меня есть и серьёзная сторона.

— Ну, это само собой, раз ты мужчина. Если бы у тебя не было где-то серьёзной основы, ты бы не мог каждый день ходить на службу и работать. Но…

Начав так, тётя вдруг, словно переменив мысли, добавила:

— А, ладно, оставим. Всё равно теперь говорить об этом поздно.

Тётя бережно сложила лоскут красного шёлка, который только что гладила, и убрала в конверт из плотной бумаги с тёмной проклейкой. Затем, взглянув на лицо Цуды, на котором отразились разочарование и тень какой-то неудовлетворённой тревоги, произнесла тоном человека, внезапно вспомнившего что-то:

— Ёсио-сан, ты вообще слишком большой любитель роскоши.

После окончания школы тётя постоянно твердила это Цуде. Он и сам в это верил и не сомневался. И не считал таким уж большим грехом.

— Да, немного роскошествую.

— Я не только об одежде и еде. Беда в том, что у тебя душа чересчур широкая, жаждущая роскоши. Ты похож на человека, который всё время оглядывается по сторонам: нет ли где чего сожрать?

— Тогда я не роскошествую, а просто нищий, что ли?

— Не нищий, но кажешься типом, которому недостаёт серьёзности. Когда человек успокаивается на чём-то среднем, это очень неприглядно, знаешь ли.

В это время в мыслях Цуды мелькнули образы его кузин, дочерей тёти. Обе они были уже замужем. Старшая, вышедшая четыре года назад, вслед за мужем переехала на Формозу (Тайвань — прим. ред) и до сих пор жила там. А младшая, вступившая в брак почти одновременно с ним, сразу после свадьбы уехала с супругом в Фукуоку. Там же находился университет, куда в этом году поступил их старший сын Маюми.

С точки зрения Цуды, для которого обе эти кузины, если бы он захотел, были вполне доступны, эти родственницы отнюдь не были подходящими кандидатками в жёны. Поэтому он и не подал виду. Сопоставив своё тогдашнее поведение с теперешними словами тёти, Цуда не нашёл в нём ничего предосудительного и с беззаботным видом следил за действиями тёти. А та вдруг встала, открыла крышку китайской корзинки, стоявшей в шкафу, и убрала туда конверт, который держала в руке.

XXVIII

Макото, которому О-Канэ-сан в задней комнате пощадью в четыре с половиной татами помогала повторять уроки, вдруг начал читать вслух французскую книжку, в которой О-Канэ-сан ни слова не понимала. Цуда, как всегда, с улыбкой слушал, как второклассник нарочно делал длинные паузы между каждым словом, выкрикивая что-то вроде «Жё-сюи-поли» или «Тю-э-маля́д», как вдруг над его головой зазвонили настенные часы: бом-бом. Он тотчас же достал из рукава слабительное и, поморщившись, посмотрел на маслянистую жидкость. Тут из гостевой, словно подгоняемый боем часов, раздался голос дяди:

— Ну, пойдём туда.

Дядя и Кобаяси через веранду вошли в гостиную. Цуда, слегка поправив позу и поздоровавшись с дядей, сразу же повернулся к Кобаяси.

— Кобаяси, ты, никак, в ударе? Отличный костюм сшил!

Тот был в пиджаке из грубоватой ткани, похожую на домотканую. В отличие от обычного, на его брюках стрелки ещё нисколько не разгладились, так что любому было очевидно, что костюм только что сшит. Он, словно пряча за спину носки необычного цвета, уселся перед Цудой.

— Хе-хе, шутишь. Это ты в ударе.

Его новый костюм был сшит по образцу, который он увидел в витрине какого-то универмага, — тройка, украшенная ценником, — и заказан за ту же сумму, что была на ценнике.

— За этот костюм я заплатил двадцать шесть иен, довольно дёшево, правда? Не знаю, как по-твоему, любителю роскоши, а для меня это самое то.

Цуда в присутствии тёти не решился снова критиковать. Молча взяв у неё чашку, он, сморщившись, выпил препарат. Все присутствующие с удивлением смотрели на его действия.

— Что это? Странную ты штуку пьёшь. Лекарство?

Дядя, который никогда в жизни ничем не болел, отличался особым невежеством в вопросах медицины. Он даже не знал, для чего принимают подобное. Когда Цуда, чтобы объяснить своё нынешнее состояние, употребил перед этим дядей, почти не знакомым с болезнями, такие слова, как «операция» и «госпитализация», его родственник нисколько не взволновался.

— Значит, ты специально пришёл, чтобы сообщить об этом?

С видом, говорившим «ну и спасибо за труд», дядя погладил седую с проседью бороду. Эту бороду, которую вернее было бы назвать не растущей, а росшей, как сад, в который не заходит садовник, кое-где придавала его лицу старческий вид.

— Вообще-то нынешняя молодёжь никуда не годится. Только и делают, что болеют всякими пустяками.

Тётя, взглянув на Цуду, усмехнулась. Тот, знавший историю дяди, который в последнее время приобрёл привычку то и дело вворачивать фразу «нынешняя молодёжь», тоже усмехнулся в ответ. Вспомнив, как давным-давно этот человек, с важным видом, поучал его, что «беспокойство и болезнь — одного корня» или что «болезнь — это грех». Теперь те слова можно было воспринять как похвальбу тем, что сам его родственник никогда не болеет, и Цуда находил этот факт ещё более комичным. Он с лёгкой усмешкой снова взглянул на Кобаяси. И тот немедленно вступил в разговор. Но произнес совершенно обратное тому, что ожидал услышать Цуда.

— Что значит «нынешняя молодёжь»? Есть и такие, кто не болеет. Вот я, например, в последнее время ни разу не лежал. Я думаю, что если у человека нет денег, то он и болеть не будет.

Цуда почувствовал себя глупо.

— Чепуху не городи.

— Нет, правда. Вот ты, например, часто болеешь именно потому, что у тебя есть на это средства.

Этот нелогичный вывод, произнесённый к тому же с серьёзным видом, заставил Цуду ещё больше рассмеяться. Тут и дядя согласился:

— Да, если бы я ещё и заболел, совсем бы несдобровать.

В помрачневшей комнате лицо дяди выглядело темнее всех. Цуда встал и повернул выключатель.

XXIX

Тётя, которая тем временем вышла на кухню и вместе с О-Канэ и служанкой, гремела тарелками и мисками, а затем снова выглянула в гостиную.

— Ёсио-сан, раз уж ты пришёл, оставайся ужинать, ведь давно не был.

Цуда, которому завтра предстояло лечение, хотел отказаться и уйти.

— Ты пришёл как раз в тот день, когда мы с Кобаяси собрались вместе поужинать, так что, может, угощение и небогатое, но посиди с нами.

Цуда, не привыкший к таким словам от дяди, почувствовал себя неловко и снова уселся.

— А что, сегодня что-то особенное?

— Да вот, Кобаяси на этот раз…

Сказав это, дядя мельком взглянул на гостя. Тот слегка самодовольно ухмылялся.

— Кобаяси, что с тобой?

— Да ничего, пустяки. Когда всё решится, я зайду к тебе и подробно расскажу.

— Но я с завтрашнего дня ложусь в больницу.

— Ничего страшного, я и в больницу приду. Заодно и проведаю.

Гость тотчас же принялся расспрашивать, где находится клиника, как зовут врача — с таким видом, будто ему это крайне необходимо. Услышав, что фамилия врача тоже Кобаяси, он воскликнул: «А, значит, тот самый, у Хори», — и вдруг замолчал. Хори — это фамилия мужа сестры Цуды. Кобаяси хорошо знал, что тот из-за какой-то особой болезни обращался к этому специалисту, жившему по соседству.

Цуде захотелось узнать, что это за «подробный рассказ». Это было похоже и на тот самый вопрос о замужестве О-Канэ, о котором говорила тётя, но и не совсем. Заинтригованный немного таинственным поведением этого человека, он, однако, не сказал ему прямо, чтобы тот приходил к нему в больницу.

Поскольку Цуда, ссылаясь на подготовку к операции, не притронулся ни к мясу, ни к рыбе, которые тётя специально для него приготовила, ни к его любимому грибному рису, даже тётя, при всей своей сдержанности, пожалела его и попросила О-Канэ сходить купить ему хлеба и молока. Цуда, внутренне содрогаясь при мысли о здешнем хлебе, липком и вечно застревающем в зубах, и в то же время немного опасаясь, как бы его снова не назвали любителем роскоши, молча проводил взглядом удаляющуюся фигуру О-Канэ.

После того как девушка вышла, тётя сказала при всех дяде:

— Хоть бы уж это сватовство сладилось, какое счастье было бы.

— Наверное, сладится.

Дядя ответил беззаботно.

— Мне кажется, всё идёт прекрасно.

И приветствие Кобаяси было лёгким. Молчали только Цуда да Макото.

Когда Цуда услышал имя жениха, ему показалось, что он раз или два встречал этого мужчину в доме дяди, но почти никаких воспоминаний не осталось.

— О-Канэ-сан знакома с этим человеком?

— В лицо знаю. Но не разговаривала.

— Значит, и он с ней не общался?

— Само собой.

— И после этого ещё можно жениться?

Цуда произнес это, полагая, что его логика вполне основательна. И чтобы показать это всем, он сделал лицо, выражающее не столько глупость, сколько удивление.

— Тогда как же надо? Что, все должны поступать так, как ты, когда заключал брак?

Дядя ответил ему с несколько раздражённым тоном. Цуда, имевший в виду скорее тётю, немного смутился.

— Я не то хотел сказать. Вовсе не думаю, что если при подобных обстоятельствах свадьба О-Канэ состоится, это будет плохо. Чтобы ни случилось, если брак будет заключен, это, разумеется, прекрасно.

XXX

Несмотря на это, разговор за столом затих. Беседа, которая до сих пор текла так приятно, вдруг словно наткнулась на плотину, и никто не подхватывал слова Цуды, чтобы передать их дальше по кругу.

Кобаяси, указывая на стоявший перед ним пивной стакан, тихо, словно по секрету, спросил у сидевшего рядом Макото:

— Макото-сан, хочешь пива? Попробуй немного.

— Горькое, не хочу.

Макото тут же отрезал. Кобаяси, который с самого начала и не думал его поить, воспользовавшись случаем, громко рассмеялся. Видимо, решив, что нашёл хорошего собеседника, Макото вдруг сказал Кобаяси:

— У меня есть пневматическое ружьё за одну иену пятьдесят сэн! Хотите, принесу показать?

Когда он тотчас же вскочил, побежал в заднюю комнату и принёс оттуда в гостиную новую игрушку, Кобаяси, в силу обстоятельств, волей-неволей пришлось стать ценителем этого блестящего ружья. Дяде и тёте тоже нужно было из чувства долга добавить хоть слово ласки ради своего любимого сына.

— То часы купи, то вечное перо купи — донимает бедного отца, никакого спасу нет. Хорошо ещё, что в последнее время он, кажется, оставил мысль о лошади, и на том спасибо.

— Лошади, знаете ли, тоже бывают неожиданно дешёвыми. Если поехать на Хоккайдо, можно за пять-шесть иен отличную купить.

— Не говори того, чего не видел.

Благодаря ружью все снова потихоньку начали что-то произносить. Женитьба снова стала темой их беседы. Это, несомненно, было продолжением прерванного ранее разговора. Однако те, кто говорил об этом, руководствовались теперь несколько иным настроением, которое влияло на их манеру выражаться.

— Это уж такая странная вещь. Даже если сойдутся совсем чужие люди, совсем незнакомые, вовсе не обязательно, что они разойдутся, и наоборот, как бы ни были уверены друг в друге супруги, соединившиеся по любви, вовсе не обязательно, что они проживут в согласии до конца своих дней.

Честно обобщив всё, что она видела в жизни, тётя не могла прийти к иному выводу. Её попытка устроить брак О-Канэ в одном из углов этой великой истины была не столько защитой, сколько объяснением. И это объяснение, с точки зрения Цуды, было крайне несовершенным и крайне ненадёжным. Именно тётя, которая, казалось, сомневалась в серьёзности Цуды в отношении брака, по его мнению, в этом пункте была настроена слишком легкомысленно.

— Это слова обывателей, у которых жизнь легка! — тётя перешла в наступление, обращаясь к Цуде. — Можем ли мы, простые люди, позволить себе такую роскошь, как ухаживания, помолвки? Если есть желающий взять или желающий прийти, мы должны быть благодарны и на том.

Цуда, учитывая присутствие всех, не хотел обсуждать сейчас случай с О-Канэ. Не имея с ней достаточно близких отношений и не испытывая к этому интереса, он не мог промолчать только потому, что чувствовал необходимость развеять сомнения тёти в его собственной несерьёзности, указав на её легкомысленность. Он, делая вид, что задумался, покачал головой и произнес:

— Я вовсе не собираюсь критиковать то, как обстоит дело с О-Канэ. Но вообще-то, можно ли так легко относиться к браку? Мне кажется, в этом есть что-то легкомысленное, и это меня беспокоит.

— Но если сторона, которая отдаёт, настроена серьёзно, и сторона, которая берёт, тоже, то откуда же возьмётся подобная легкомысленность, Ёсио-сан?

— Вопрос в том, можно ли так просто, с бухты-барахты, стать серьёзным.

— Если бы нельзя было, то разве могла бы я, например, выйдя замуж за Фудзию, вот так спокойно здесь сидеть?

— Это, тётя, у вас так. Но нынешняя молодёжь…

— Что значит «нынешняя»? Разве люди изменились с тех пор? Всё зависит от собственной решимости.

— Если так говорить, то это уже не спор, а чёрт знает что.

— Может, и не спор, но на деле я-то оказываюсь лучше тебя, Ёсио-сан, так что ничего не поделаешь. Неизвестно, насколько серьёзнее я, чем тот, кто после долгих разборов взял жену, а потом всё равно продолжает перебирать кости и не может успокоиться.

Дядя, который всё это время ковырялся в мясе, словно настал момент, когда он должен был вмешаться, поднял глаза от тарелки.

XXXI

— Ну и шум подняли. Слушаешь молча — и не скажешь, что это разговор тёти с племянником.

Вмешавшись между ними с этими словами, дядя, по сути, не был ни судьёй, ни арбитром.

— Похоже, вы говорите друг с другом с какой-то враждебностью. Что, поссорились, что ли?

Его вопрос был всего лишь замечанием, облечённым в форму вопроса. Кобаяси, катая с Макото шарики, украдкой взглянул в их сторону. И тётя, и Цуда разом замолчали. Дяде наконец пришлось, приняв позу примирителя, открыть рот.

— Ёсио, тебе, нынешней молодёжи, может, и трудно понять, но тётя не врёт. Когда она шла за меня, совершенно незнакомого, она уже была готова ко всему. Тётя, ещё не войдя в наш дом, была так же серьезна, как и после того, как стала членом нашей семьи.

— Это я и без спросу знаю.

— Но вот, понимаешь, почему она приняла столь важное решение?

Дядя, уже начавший пьянеть, словно чувствуя необходимость снабдить влагой своё разгорячённое лицо, снова взял стакан и хлебнул пива.

— По правде говоря, я никому до сих пор не рассказывал, в чём тут дело. Ну как, рассказать?

— Да.

Цуда тоже наполовину был серьёзен.

— А дело в том, что твоя тётя, видите ли, была в меня влюблена. То есть она с самого начала хотела выйти за меня. Поэтому она, ещё не выйдя, уже с невероятной решимостью приготовилась к браку.

— Глупости говорите! Кто в такого урода, как вы, влюбится!

И Цуда, и Кобаяси расхохотались. Один лишь Макото, ничего не понимая, повернулся к матери.

— Мама, что значит «влюблена»?

— Мама не знает, спроси у папы.

— Тогда, папа, что это значит — «влюблена»?

Дядя, ухмыляясь, бережно погладил себя по макушке. Цуде показалось, что эта лысина, может, от выпитого, была чуть краснее обычного.

— Макото, «влюблена» — это значит… ну, это самое… в общем, нравится.

— Фу… Ну и хорошо.

— А кто говорит, что плохо?

— Но все же смеются.

В середине этого диалога как раз вернулась О-Канэ-сан, и тётя тут же велела постелить Макото и отправила его спать. А реплики дяди, вошедшего в раж, всё активнее сыпались из уст.

— И в старину, конечно, бывали любовные истории. Сколько бы Аса ни делала страшное лицо, они, конечно, были. Но в этом есть сторона, которую нынешней молодёжи ни за что не понять, странно, правда? В старину, бывало, женщина влюблялась в мужчину, но мужчина ни за что не влюблялся в женщину. Правда, Аса, так ведь?

— Почём я знаю.

Тётя, сев на место, где только что был Макото, быстро принялась накладывать себе грибной рис и есть.

— Нечего сердиться. Здесь и факт, и своего рода философия. Сейчас я вам изложу эту философию.

— Нам не нужно больше слушать такие вещи.

— Тогда я расскажу только молодым. Ёсио и Кобаяси, слушайте внимательно для справки. Вообще, за кого вы принимаете чужих дочерей?

— За женщин.

Цуда ответил наполовину в шутку, наполовину нарочно.

— То-то и оно. Вы думаете о них просто как о женщинах, а не как о дочерях. В этом-то и огромная разница с нами. Мы никогда не смотрели на чужих дочерей просто как на женщин, независимых от отца с матерью. Поэтому, на какую бы барышню мы ни посмотрели, мы с самого начала исходили из того, что у этой барышни есть хозяева — отец и мать. Так как же тут влюбишься, сколько ни старайся? Ведь что такое влюбиться или любить друг друга? Это значит сделать другого своим, присвоить, верно? А совать руки в то, на что уже есть право собственности, — разве это не воровство? Поэтому честные люди в старину ни за что не влюблялись. Правда, женщины точно влюблялись. Вон Аса, которая сейчас ест грибной рис, на самом деле тоже была в меня влюблена. Но я, с моей стороны, не припомню, чтобы когда-нибудь любил её.

— Будет вам, кончайте и садитесь ужинать.

Тётя, позвав О-Канэ, которая ушла укладывать Макото, велела ей разложить рис по чашкам. Цуда, делать нечего, принялся, морщась, жевать свой безвкусный хлеб.

XXXII

После ужина разговор уже не клеился. Но и не перешёл в какую-то задушевную беседу. Словно сломалась главная колонна, на которой держался общий интерес, все говорили вразнобой, а потом заметили, что никто и не пытается собрать это всё воедино.

Дядя, опершись обоими локтями об обеденный столик, зевнул два раза подряд — последствие выпитого. Тётя позвала служанку и велела убрать остатки еды на кухню. В душе Цуды, который уже некоторое время ощущал на себе влияние возникшей тяжёлой атмосферы, слова дяди, услышанные сегодня вечером, временами отбрасывали лёгкую тень, словно облака, проплывающие по лунному диску. И каждый раз, хотя постороннему эти слова должны были казаться тающими вместе с пивной пеной, Цуда, напротив, придавал им какой-то особый смысл, то догоняя их, то возвращая обратно. Когда он замечал это, ему становилось неприятно за самого себя.