Ничего случайного

ПрологНочь, которую я прожила

В пять утра дверь кабинета наконец открылась.

Очная ставка началась ещё вечером. Девять часов в маленькой комнате без спасительного стекла, которое я представляла по фильмам. Следователи, адвокаты, люди, отнявшие у меня деньги и пытавшиеся теперь отнять правду. Они говорили, что всё придумала я. Что сама обманула клиентов. Что сама устроила собственную катастрофу.

В коридоре они успевали бросать угрозы. В кабинете снова становились спокойными и почти вежливыми. Я отвечала на вопросы, слушала ложь и всё сильнее сжимала зубы, чтобы не заплакать перед ними.

Когда всё закончилось, я попросила у следователя сигарету.

— Можно?

Он молча протянул пачку.

Я вышла на крыльцо. Над городом поднималось солнце — ослепительно яркое, почти неприличное после этой ночи. Люди где-то просыпались, ставили чайники, собирали детей в школу. Мир продолжал жить так, будто со мной ничего не произошло.

Я глубоко вдохнула и впервые за много часов разжала челюсть.

Во рту раздался сухой хруст.

Сначала я не поняла, что это. Провела языком по зубам и почувствовала острые края. Достала из сумки маленькое зеркало. Передние зубы раскрошились почти наполовину — тело не выдержало того, что я заставляла его молча терпеть.

По щеке потекла одна слеза. Всю ночь я не позволяла себе плакать. А теперь стояла в утреннем свете с сигаретой в руке и смотрела на собственное отражение, словно на незнакомую женщину.

Домой я не поехала. Этажом ниже моего офиса работал стоматолог. Я дождалась открытия, вошла и попыталась улыбнуться.

— Мне нужно сегодня. Денег сейчас нет.

Он не стал расспрашивать.

— Садись. Потом отдашь.

Четыре часа он восстанавливал мои зубы. Я уснула в кресле без анестезии — не потому, что не было больно, а потому, что внутри уже не осталось места ещё для одной боли.

Тогда я считала, что моя задача — пережить эту ночь и вернуться к детям. Я ещё не знала, сколько дорог, встреч, потерь и чужих рук привели меня к тому рассвету. Не знала и того, что однажды назову всё это двумя словами: ничего случайного.

Но чтобы понять эту ночь, нужно вернуться туда, где я впервые научилась молчать.

Глава 1Пока мир был устроен правильно

Я родилась в ноябре. Маме было тридцать восемь, папе — тридцать девять. По тем временам это считалось почти поздним родительством. Мама второго ребёнка не планировала, а папа, наоборот, мечтал о дочери и ещё до всяких подтверждений уверенно объявил: «Будет Анка». Имя у меня появилось раньше, чем кто-то узнал, мальчик я или девочка. У папы сомнений не было.

Мы жили в однокомнатной квартире в спальном районе. У меня уже был брат, старше на четырнадцать лет. Для него моё появление, наверное, было примерно как внезапное заселение нового человека в давно обжитую квартиру: четырнадцать лет он был единственным ребёнком и маминым центром мира, а потом возникла я. Я его обожала, хотя он, подозреваю, не всегда испытывал такой же восторг от обязанности таскать младшую сестру за собой.

В раннем детстве я была спокойным ребёнком, но у меня был тяжёлый нейродермит. Кожа трескалась, кровила, зудела. Сейчас я понимаю, насколько это было мучительно и насколько непросто было родителям, но тогда просто знала: я какая-то не такая, потому что со мной обращаются иначе. Особенно хорошо это стало заметно в детском саду.

Одна воспитательница относилась ко мне нормально. Другая решила, что из-за моей кожи я должна быть отдельно от остальных детей. У меня был свой стул, свой стол, своя тарелка. И своя игрушка — потрёпанная кукла с проваливающимся глазом. Между мной и остальными словно провели невидимую черту. Дети играли вместе, а я сидела рядом и училась существовать отдельно.

Самое удивительное — я не рассказала родителям. Ни маме, ни папе. Не потому, что мне было всё равно. Просто у ребёнка в голове была очень простая формула: взрослый главный, значит, взрослый прав. Если воспитательница сказала сидеть отдельно, значит, так надо. Если мне неприятно — наверное, проблема во мне. Я очень рано научилась одному способу выживать: молчать и уходить внутрь себя.

Позже это проявится в школе. Я буду знать ответ и не поднимать руку. Буду понимать, что мне больно, и не говорить. Буду ждать, что другой человек сам догадается, что со мной происходит. Тогда я ещё не знала, что детское «лучше промолчать» умеет расти вместе с человеком и однажды становится частью взрослой жизни.

При этом дома мир был другим. Папа приходил с работы, обнимал меня, целовал и каким-то чудесным образом возвращал ощущение, что со мной всё в порядке. У меня постоянно были ледяные руки и ноги. Я забиралась к нему под одеяло, прижимала ступни к его тёплым ногам, а он смеялся: «Лягушонок». Оборачивал меня собой, и через несколько минут я оттаивала. Рядом с ним не нужно было заслуживать право быть. Я просто была его дочкой.

Глава 2Люди, из которых я состою

Брату досталось со мной немало. Он был подростком, у него были друзья, девочки, своя жизнь, а мама периодически вручала ему меня. Приходилось брать. Я ходила рядом, всё замечала, а потом могла совершенно искренне рассказать маме, кто куда ходил и кто с кем разговаривал. Семейная разведка в лице младшей сестры работала без оплаты и выходных.

Однажды в детском саду я всем объявила, что за мной приедет брат на спортивном велосипеде. Дети ждали. Я тоже. Он действительно приехал — и, увидев целую группу маленьких зрителей, кажется, сразу понял масштаб своего несчастья. Посадить меня нормально было некуда, поэтому он схватил меня за шкирку, пристроил на раму и помчался. Мне было всё равно, насколько неудобно я ехала. Я сидела с гордостью человека, за которым прибыл личный гонщик.

В другой раз брат должен был уложить меня спать и остаться дома, но ушёл. Я проснулась, обнаружила, что его нет, и рассудила по-своему: мама придёт, не найдёт сына и расстроится. Значит, брата надо спасать. Мне было года четыре. Я оделась, подперла дверь и отправилась искать старшего брата по району. В итоге спасать пришлось меня: соседка обнаружила маленького человека, уверенно идущего выполнять семейную миссию, и вернула домой.

От брата мне остался ещё один знак на всю жизнь. У него были красивые чешские чертёжные карандаши, жёлтые, совершенно запрещённые для маленьких рук. Однажды он вышел за водой, а я решила попробовать один. Намочила грифель, каким-то невероятным образом ткнула себя в верхнее веко. Кровь. Брат вернулся, увидел меня и запаниковал. Начал плескать водой, потом додумался до йода — и только тогда я заорала по-настоящему. Когда пришла мама, плакали уже все. Брат получил ремня, а у меня над глазом осталась маленькая отметина. Сейчас эта история рассказывается почти смешно, потому что всё закончилось хорошо. Но достаточно было миллиметра — и семейная легенда была бы совсем другой.

Папа был человеком рук. Работал слесарем, умел чинить почти всё и никогда не делил навыки на «мужские» и «женские». Он не читал мне лекций о самостоятельности. Просто давал инструмент и показывал, что делать: как поменять лампочку, разобраться с розеткой, держать отвёртку. Если я не умела, это не значило «девочка не должна». Это значило «попробуй».

Он много работал ради жилья, ездил в длительные командировки. Однажды уехал в тайгу и вернулся с огромной бородой. Я не испугалась, потому что узнала глаза. Оттуда он привёз большого плюшевого медведя и сказал, что тот будет меня защищать. Медведь пережил десятилетия. Удивительно, как обычная игрушка становится сосудом для памяти: ты смотришь на неё и видишь не ткань и опилки, а человека, который когда-то привёз её издалека специально тебе.

Мама была совсем другой. Красивая, образованная, много читала, жила принципами и правилами. Нежность она чаще выражала делами, чем прикосновениями. Её фразы стали саундтреком моего детства: «Сделаешь дела — пойдёшь гулять», «Не получается — плохо стараешься», «Ты самостоятельная, делай сама», «Ты должна всё уметь». Тогда они давили. Потом оказалось, что часть из них буквально встроилась внутрь меня.

Если мама учила: «Ты должна всё уметь», то папа показывал: «Если не умеешь — всё равно попробуй». Эти две системы воспитания одновременно жили во мне много лет. Одна заставляла не жаловаться и тащить. Другая давала смелость браться за то, чего я никогда не делала.

У мамы была своя большая семья. Дедушка — весёлый, тёплый, тот, к кому можно забраться на колени и зацеловать. В семье хранился его орден Красной Звезды и рассказывали, что награда была связана с работой над проектом, имевшим отношение к «Катюше». Я не проверяла семейную легенду; для ребёнка она была частью истории деда. Он рано умер, и мама переживала особенно тяжело. Позже я поняла почему: она тоже была папиной дочкой.

Бабуля была другим центром моей жизни. Глубоко верующая, простая, невероятно работящая. Старшая из семерых детей, она с детства была почти второй матерью младшим. У неё не было большого образования, зато был огромный пласт знаний, которые не помещались в школьные учебники. Она научила меня читать, вязать, шить, работать в огороде, различать травы. Знала старые семейные шёпоты и заговоры — не как «колдовство», а как наследство от женщин до неё. Рассказывала про голод, войну, революцию, деревенскую жизнь. На её столе всегда должна была быть еда, даже если не было новой одежды или игрушек. Тазы пирожков, хворост, супы — любовь у бабули пахла тестом и горячей кухней.

Мы действительно состоим из людей. От одного мне досталась способность делать руками. От другой — необходимость выстоять. От бабули — умение накормить и согреть. От брата — первые уроки того, как странно устроена семья. И всё это потом будет проявляться во мне в моменты, когда я сама не буду понимать, откуда беру силы.

Глава 3Когда мир стал шире

Когда мне было семь, мы переехали в огромную по нашим меркам трёхкомнатную квартиру в новом спальном районе. Папа её буквально заработал. У брата появилась своя комната, у родителей — своя, а я жила в гостиной. Меня это вполне устраивало: отдельной детской у меня не было, зато казалось, что весь зал мой.

Почти сразу брат ушёл в армию. Выбрал флот — три года. Шла Афганская война, и мама переживала особенно сильно. Его комната осталась, вещи остались, а самого человека не было. Тогда я впервые поняла, что отсутствие тоже занимает место.

Наш район ещё строился. Дворы были глинистые, после дождя превращались в липкую кашу. На втором этаже жила Катя — моя ровесница, спортивная, смелая, всегда готовая проверить мир на прочность. Однажды мы полезли в грязь в сапогах. Катя знала заклинание: «Мышка, мышка, засоси». Видимо, мышка работала избирательно: Катя свои сапоги вытащила, а я застряла намертво. Стояла посреди двора между новыми панельными домами, ревела, пока мама не пришла спасать. Спасла. Потом ещё и отругала. Воспитательный комплекс был полный.

Школа была переполнена, учились в три смены. В семь лет мама привела меня записывать в первый класс, но места не нашлось. Сказали: приходите в восемь. Я восприняла это как личное оскорбление и, возвращаясь в детский сад, мысленно обещала директору когда-нибудь отомстить. Сейчас понимаю: мне подарили ещё один год детства. Тогда казалось, жизнь несправедлива.

В стране становилось трудно с деньгами и продуктами. Зарплаты задерживали, иногда на предприятиях рассчитывались мукой, сахаром или чем-то ещё. Появлялись талоны, очереди, обмен. Нас во многом спасала дача. Картошка была не гарниром, а стратегическим запасом. До участка приходилось добираться поездом, а потом идти много километров. Папа однажды нёс на спине газовый баллон. Я шагала рядом и болтала. Только взрослой поняла, сколько он весил. В детстве казалось естественным: папа несёт то, что нужно дому.

Из-за нейродермита у меня была строгая диета. Капуста во всех возможных видах стала почти отдельным персонажем детства. Варёная, тушёная, свежая — казалось, организм ввёл собственную таможню и пропускал внутрь очень ограниченный список продуктов. Спасали книги. Я читала всё подряд, в том числе книги для тех, кто был намного старше меня. В книгах никто не запрещал переходить границы. Можно было жить в других странах и временах, не выходя из комнаты.

В восемь я наконец пошла в школу. К тому времени папа устроился на железную дорогу и стал больше зарабатывать, но теперь часто уезжал: примерно три месяца в поездке, месяц дома. На моё первое сентября его не было. Я тогда не особенно грустила — слишком ждала школу. Спустя десятилетия нашла среди фотографий его открытку к первому сентября. И вдруг заплакала. Ребёнок думал только о себе, а взрослый человек впервые увидел другую сторону: папа тоже пропустил важный день дочери и, наверное, переживал из-за этого.

Первая учительница была совсем молодая. Я левша, и мама пыталась переучивать меня писать правой рукой. Учительница вступилась. Это был первый взрослый вне семьи, который словно сказал: «Не надо её переделывать». Мне запомнились не слова, а ощущение: оказывается, взрослый тоже может спорить со взрослым ради ребёнка.

Когда мама однажды уехала в санаторий, мы остались с папой. Он заплетал мне косички. Получалось объективно плохо. Я ходила в школу с перекошенными хвостами и считала себя самой красивой, потому что меня заплёл папа. В детстве любовь умеет исправлять геометрию.

Я была октябрёнком, потом пионеркой. Брат вернулся из армии. Летом мы жили на даче. Папа учил меня собирать грибы, ориентироваться, строить, не бояться работы. Вещей у нас было немного. Бабуля удлиняла колготки, пришивала манжеты, одежду донашивали и переделывали. Но если сегодня спросить, чего мне не хватало в том детстве, я вспоминаю не вещи. Я вспоминаю людей. Мне казалось, они будут всегда.

Глава 4Трубы

К четырнадцати годам мир вокруг меня менялся быстрее, чем мы успевали привыкать. Брат женился и переехал, и у меня наконец появилась собственная комната. Я закрывала дверь и подолгу сидела на кровати, оглядывая стены, которые теперь принадлежали только мне. После многих лет в общей гостиной это казалось почти взрослой жизнью: можно оставить дневник на столе, включить музыку чуть громче, смотреть в потолок и думать о своём, не объясняя никому, о чём именно.

В магнитофонах звучали модные песни, на рынках висели китайские куртки и джинсы, а мы учились хотеть вещи, которых ещё вчера почти не существовало. Зимой на барахолке приходилось вставать на картонку и переодеваться на ветру, стараясь одновременно не замёрзнуть и не показать всему рынку лишнего. У Кати появился Dendy. Мы часами спасали принцессу, стреляли в танчики и кричали друг на друга из-за проигранной жизни, не подозревая, сколько настоящих жизней вскоре придётся учиться проживать без кнопки «начать заново».

Мама работала, и мой день был расписан: дела, уроки, потом улица. Я занималась всем подряд — фортепиано, рисованием, выжиганием, шитьём, вязанием, танцами, ушу. Мама считала, что ребёнок должен уметь как можно больше. Тогда я иногда сердилась, а теперь понимаю: она вооружала меня как могла. Просто ни музыка, ни танцы, ни умение держать удар ещё не объясняли, что делать, когда впервые начинает болеть сердце.

Инна вошла в мою жизнь через школу и очень быстро стала близкой подругой. Она была отличницей, воспитанной почти как барышня из хорошего дома. Всегда собранная, с прямой спиной и точными, спокойными движениями, в школьной столовой она правильно держала вилку, а через десять минут могла смеяться вместе со всеми над самой глупой шуткой. В ней удивительно сочетались правильность и живое тепло. Рядом с ней мне не приходилось доказывать, что я интересная, красивая или достойная дружбы. Можно было просто быть собой. В пятнадцать лет это редкая роскошь.

Летом мы снова жили на даче. Днём всё пахло нагретой землёй, травой и водой из железной бочки. Вечером пыль на дороге становилась золотой, из открытых окон доносилась музыка, а взрослые голоса стихали за заборами. Там и сложилась наша дачная компания: Лида, Рита и Тамара жили на соседних участках и каждое лето будто продолжали разговор, прерванный прошлой осенью. Лиду издали можно было узнать по немецкой овчарке Грею, который ходил рядом и понимал её с полуслова. Рита чаще держалась возле нас, а Тамара позже окажется той, к кому я приду за помощью с очень взрослой и страшной для меня проблемой. Тогда же возле станции к нам пристали знакомиться мальчишки. Лида спокойно сказала:

— Грей, чё?

Это была секретная команда. Через минуту мальчики уже сидели на берёзах и просили убрать собаку.

— Грей, фу, — великодушно произнесла Лида.

Так в нашей компании появились Костя и Илья по прозвищу Весельчак. Костя был плотным, весёлым, вырос в обеспеченной семье и держался с уверенностью человека, которому редко приходилось сомневаться, примут ли его. Илья оправдывал прозвище с первых минут: любую неловкость превращал в шутку, и рядом с ним компания начинала смеяться громче. Тогда они были просто двумя мальчишками, которых Грей загнал на берёзы. Я ещё не знала, насколько надолго Костя останется в моей жизни.

В конце улицы лежали огромные строительные трубы. Для взрослых — ржавое железо, для нас — отдельное государство. На них встречались, спорили, мирились, делились секретами. Железо ещё хранило дневное тепло, под ногами шуршала сухая трава, кто-нибудь приносил магнитофон, и казалось, что всё настоящее происходит именно здесь, а не за заборами, где взрослые копают грядки и обсуждают цены. Иногда я прибегала на Трубы прямо после огорода — волосы собраны кое-как, ладони пахнут землёй. Лида уже успевала сделать дела, накраситься украденной у сестры косметикой и выйти в свет человеком. Мы смеялись, но я всё равно украдкой приглаживала волосы: вдруг сегодня кто-нибудь посмотрит именно на меня.

Рядом была деревня. Оттуда приезжали парни на мотоциклах, и мы слышали их раньше, чем видели: рёв мотора прокатывался по улице, заставляя всех невольно оборачиваться. Среди них был Антон — старше меня примерно на три года, светловолосый, голубоглазый. Впервые он появился вместе с мамой, когда они привезли продавать молочные продукты. Мамы говорили про огород и хозяйство, а Антон смотрел на меня. Не разглядывал нахально, не отпускал шуточек — просто смотрел, и от этого взгляда я вдруг слишком ясно почувствовала собственные руки, волосы, колени под летним платьем. Я впервые увидела себя глазами молодого мужчины и поняла: я уже не только чья-то дочь и младшая сестра. Я девушка.

Потом Антон стал приезжать один. Привозил полевые цветы, ранетки, катал на мотоцикле. Когда я слышала мотор, сердце заранее ускорялось. Мне нравился не только он — мне нравилось ощущение, что кто-то выбрал дорогу к нашему дому именно ради меня. В пятнадцать лет этого достаточно, чтобы весь вечер смотреть на букет в банке и улыбаться, когда никто не видит.

А потом появился Андрей.

Он не был самым высоким, громким или заметным. Тёмно-русые волосы, чуть смущённая улыбка и совершенно невозможные голубые глаза. Мне показалось, что он похож на Дмитрия Харатьяна из «Гардемаринов». Я успела подумать об этом — и тут он посмотрел прямо на меня.

— Андрей.

— Анна.

Всего два имени. Но моё собственное имя в тот момент прозвучало иначе, потому что его услышал он. Я почувствовала, как жар поднимается от шеи к щекам, и страшно разозлилась на себя: ну почему нельзя хотя бы минуту выглядеть спокойной? Андрей тоже смутился. И именно это спасло. Если бы он был слишком уверенным, я, наверное, сразу закрылась бы. А он стоял передо мной такой же растерянный, как я, и между нами возникло тихое узнавание.

Мы начали ходить рядом. Сначала вместе со всеми, потом чуть позади компании, а однажды обнаружили, что остались вдвоём. Мы шли по лесу, разговаривали обо всём подряд и вдруг замолчали. Рядом с другим человеком такое молчание заставило бы меня лихорадочно придумывать тему. С Андреем оно оказалось тёплым. Я слышала его шаги, шорох веток, собственное дыхание. Иногда наши руки случайно соприкасались, и от короткого прикосновения по телу проходила такая ясная волна, будто внутри меня натягивалась и звенела тонкая струна.

Он играл на гитаре. Когда Андрей брал первые аккорды, я старалась смотреть куда-нибудь в сторону, чтобы никто не заметил моего лица. Мне казалось, что каждая песня — немного про нас, даже если он пел совсем о другом. Я запоминала, как его пальцы ложатся на струны, как он склоняет голову, как улыбается, заметив мой взгляд. Где-то на даче, возможно, до сих пор стоит берёза с нашими «А+А». Тогда эти две буквы казались сильнее времени. Я была уверена: если вырезать их достаточно глубоко, любовь тоже никуда не денется.

Антон продолжал приезжать. Я не умела объяснить ему, что всё уже изменилось. Мне было жалко его обидеть, приятно его внимание и страшно признать даже самой себе, насколько сильно меня тянет к Андрею. Андрей видел Антона и отступал в сторону. В его молчании появлялась ревность, в моём — растерянность. Взрослые потом назвали бы это любовным треугольником, но мы не были взрослыми. Мы были подростками, которые ещё не умели произносить простые фразы: «Я выбрала тебя», «Мне больно», «Не приезжай больше».

Невысказанное выросло в нелепое мужское соревнование и закончилось дракой стенка на стенку. Меня там не было. Я не просила драться за меня и не чувствовала себя героиней красивой истории. Когда соседка влетела во двор с криком: «Из-за Анки пацаны дерутся!», я успела только повернуться к маме.

Удар пришёлся прямо в нос.

Сначала я почувствовала вспышку боли, потом тёплую кровь над губой. Мир на секунду стал белым. Я прижала ладони к лицу и смотрела на маму, не понимая, что произошло.

— За что?

— Ты допустила эту драку.

Слово «допустила» ранило сильнее удара. Будто я отвечала за чужие кулаки, чужую ревность и решения мальчишек, которые даже не спросили, нужна ли мне их защита.

Инна всё видела. Я заметила её чуть в стороне — ту самую Инну, рядом с которой обычно можно было не притворяться. Но в ту минуту её присутствие стало почти невыносимым. Боль от удара смешалась со стыдом: теперь самый близкий человек видел не только кровь и опухший нос, но и то, как легко меня сделали виноватой.

Она подошла ко мне осторожно, не разглядывая лицо и не задавая вопросов, на которые я всё равно не смогла бы ответить.

— Ань…

— Не надо, — выдохнула я и отвернулась.

Я ждала жалости, расспросов или хотя бы испуганного взгляда. Инна ничего не стала вытягивать из меня. Просто осталась рядом. Тогда я ещё не понимала, насколько редки люди, которые умеют не вторгаться в чужую боль и всё-таки не уходить.

Я плакала не только от боли. Мне хотелось исчезнуть, чтобы никто не видел опухшего лица и того, как быстро любовь, которая ещё вчера пахла лесом и гитарой, превратилась во взрослое обвинение.

На следующий день бабуля гладила меня по волосам и тихо объясняла, что мама не со зла, что она испугалась и переживает. Бабуля всю жизнь умела оправдать каждого. Я лежала рядом, слушала её голос и думала: а кто-нибудь когда-нибудь объяснит маме, что чувствовала я? Тогда во мне окончательно поселилась опасная привычка — брать на себя ответственность за чужую боль и чужие поступки.

Мама боялась разговоров. С синяком на лице меня увезли в город, чтобы на даче не обсуждали. Телефона рядом не было. На несколько дней меня словно вырезали из собственной жизни. Я лежала в комнате, прислушивалась к каждому звуку в подъезде и думала только об Андрее. Он знает, что меня увезли? Ищет? Сердится? Решил, что я выбрала Антона? В пятнадцать лет неизвестность не бывает маленькой. Она занимает всю комнату, ложится рядом и не даёт спать.

Когда я вернулась, папа уже был дома. Андрей жил у бабушки — бабы Нины, вместе с большой семьёй. Антон стал появляться реже. А Андрей встретил меня так, будто ничего важнее моего возвращения не произошло. Не потребовал объяснений, не устроил допрос. Просто посмотрел на синяк, сжал челюсть и очень осторожно коснулся моей щеки.

— Больно?

— Уже нет, — соврала я.

Он подавал мне руку, отдавал фуфайку, когда становилось холодно, шёл рядом чуть ближе, чем раньше. В его заботе не было громких обещаний, но я чувствовала себя хрупкой и драгоценной. И когда он смотрел своими невозможными голубыми глазами, я забывала половину приготовленных слов. Оставалась только одна ясная мысль, от которой одновременно хотелось смеяться и плакать: кажется, это и есть моя первая любовь.

Глава 5Письмо на крыше

Мама Андрея не одобряла. Точнее, мама не одобряла именно Андрея. У неё был свой, взрослый список качеств мужчины, достойного её «ягодки»: семья, профессия, достаток, понятное будущее. Любовь в этом перечне если и значилась, то где-то в самом конце — после всех справок, гарантий и правильных ответов.