Невеста по контракту

18

Если бы не тот удар мячиком для гольфа, Апронович еще какое-то время не знал бы, что у него в мозгу растет эта штуковина, которая, по словам врачей, отправит его на тот свет в ближайшие полгода, плюс-минус. А уже и того меньше…

Про свой диагноз он никому не говорил. Почти никому. Сначала – потому что не мог поверить. Он же себя прекрасно чувствовал. Ну да, возможно, болела иногда голова, а у кого она никогда не болит? И уставал, конечно, но столько работать – кто бы не уставал? Ну а в остальном он в отличной форме. Однако врачи только беспомощно разводили руками и смотрели на него с жалостью.

И даже когда Апронович смирился и перестал осаждать клиники, он хранил ото всех в тайне свою болезнь. Саше знать ни к чему. Хоть он и не думал, что эта новость станет для нее каким-то горем, но видеть еще и в ее глазах жалость – ну уж нет.

Другим и подавно не надо быть в курсе, а то налетят как стервятники. И так налетят, конечно. Раздербанят всё, что он создавал, а Сашу, его единственную наследницу, устранят как помеху. И нет у неё в целом мире никого, кто бы смог ее защитить. Мать – не в счет, от нее самой один вред. Брат? Салага еще. Да и кто из него вырастет – большой вопрос.

Именно тогда его и осенило: он должен выдать ее замуж. Не за абы кого, а за надежного, умного, ответственного. На кого он мог бы положиться и кому он бы доверял. Однако с этим как раз была проблема. Апронович не доверял никому. Но выбор невелик.

Первым на ум пришел Артур Левицкий. Его помощник. На нём в итоге Апронович и остановился. Хотя знал о Левицком очень мало. Точнее, знал всё, что можно было узнать благодаря айтишнику Косте. Его биография давно хранится в отдельной папочке.

Он из очень состоятельной семьи. Даже, можно сказать, из элиты. Отец его – в прошлом пианист с мировым именем. Сам Артур тоже закончил консерваторию, какое-то время выступал. Не так давно участвовал в престижном музыкальном конкурсе, но случился скандал. Посреди своего конкурсного выступления он вдруг прекратил играть, встал, закрыл крышку рояля и молча покинул сцену. А после этого ушел из музыки. И из семьи. Или же его выгнали достопочтенные родители. Отец Левицкого славился не только своим талантом, но и скверным характером.

Четыре года назад Апронович взял тогда Артура к себе лишь на время и всерьез его вообще не воспринимал. Думал, богатенький избалованный мальчик хочет повыпендриваться перед родителями, а ему срочно нужен был курьер. Уверен был, тот быстро сдуется и сбежит. Но, видимо, знаменитый отец действительно оставил юного Артурчика совсем без денег, потому что тот готов был выполнять любую работу. Не стонал, не роптал, не жаловался. Хотя Апронович уже из спортивного интереса его не щадил. Гонял в хвост и в гриву. Но тот молча с самым серьезным видом выполнял всё и выполнял, надо сказать, безукоризненно. Никогда не халтурил. И даже будучи мальчиком на побегушках, умудрялся сохранять надменный вид, что никому из сотрудников и в голову не приходило его шпынять или как-то насмешничать над ним.

Постепенно Апронович повысил его до своего личного помощника. Брал его с собой на все важные переговоры, возил в заграничные командировки, где от Левицкого была двойная польза – еще и в качестве переводчика. Артур свободно говорил на английском, французском, немецком, худо-бедно знал китайский.

Да, пожалуй, он единственный, кто пока ни разу его не разочаровал. Игорь вдруг вспомнил, как ему однажды стало плохо. Как раз прошлым летом. Прямо во время встречи с одним из своих партнеров в загородном ресторане. Он тогда решил, что это из-за жары, а ведь, возможно, уже и не только…

Словом, ему вдруг сделалось так дурно, что он поспешил уйти и двигался как во сне, на автомате. Ничего не видел и не слышал, и с трудом соображал. Позже, когда мало-мальски пришел в себя, понял, что где-то оставил дипломат с деньгами. С большими деньгами. Тот его партнер всегда предпочитал только наличный расчет. И впервые не мог вспомнить, где именно оставил, в какой момент… Просто провал в памяти.

А когда он рассказал об этом Левицкому, тот невозмутимо сообщил, мол, да, действительно оставил в уборной ресторана. Артур тогда заметил, что босс зашел с дипломатом, а вышел без, с трудом добрался до машины, сел и уехал. Тогда Артур сходил, подобрал пропажу и привез Игорю на следующий день в целости и сохранности. А ведь мог бы оставить себе, знал же, что там лежит. Знал, что камер в том ресторане нет – именно поэтому партнер Апроновича всегда и выбирал это место. Нет, Апронович и сам поступил бы точно так же. Но многие, очень многие – не устояли бы.

На его слова благодарности Левицкий, хмурясь, ответил:

– Не хотите врачу показаться?

– Я здоров.

– Но…

– Нет никаких но, – осек он его тогда. – Я благодарен, но это уже тебя не касается. И больше не будем об этом.

Что-что, а держать язык за зубами Артур умел, Апронович в этом не раз убеждался. И вообще был крайне немногословен, ничего про себя не рассказывал. Впрочем, это Апроновичу, наоборот, нравилось. Болтунов он на дух не выносил и никогда не интересовался чужой личной жизнью. А вот теперь бы пригодилось. Ведь он понятия не имел, что у Левицкого на уме, чем он живет, чем дышит. Общий образ его вполне устраивал, но что там, за этим образом?

И всё равно лучшего варианта для Саши он не видел.

В конце рабочего дня Левицкий, как обычно, поднялся к Апроновичу в кабинет с докладом. Игорь его рассеяно выслушал, а затем, после довольно долгой паузы, произнес:

– Присядь, Артур. У меня есть к тебе предложение…

19

Левицкий присел в кресло, глядя на него внимательно, но без особого любопытства.

– То, что я тебе сейчас скажу, возможно, повергнет тебя в шок.

Апронович впервые с таким трудом подбирал слова.

– Я вас слушаю, Игорь Романович.

– Я хочу, чтобы ты женился на моей дочери.

Левицкий не дрогнул, не пошелохнулся. Продолжал смотреть на него с совершенно нечитаемым выражением. Лишь едва заметно приподнялись темные, красиво очерченные брови. Вот уж действительно эталон невозмутимости. Хотя, конечно ж, он потрясен. Потому как долго он молчит, Апронович видел, что потрясен. Не знает, как реагировать, не знает, что отвечать. Вот и сидит как каменное изваяние. Переваривает.

Апронович и сам был в смятении. Эта идея в голове у него звучала совсем иначе. Более-менее логично и здраво. А вот произнёс вслух и понял, как дико всё это выглядит.

– Зачем? – наконец спросил Левицкий. Спасибо, хоть не взбрыкнул сразу же, не заявил, что босс сошел с ума. А всеми силами старается понять.

Еще утром Игорь думал ничего ему не рассказывать. Предложить должность, деньги, акции… В общем, предложить выгодную сделку. Но сейчас вдруг захотелось поговорить по-человечески. Попросить помощи.

И должность, и деньги, и акции, конечно, будут, но как благодарность, а не как главное условие.

Под немигающим пристальным взглядом Артура выворачивать душу было сложно. Не умел он это делать и никогда не делал. Поэтому Апронович встал из-за стола, отошел к окну и, глядя на простирающийся внизу город, заговорил:

– То, что я сейчас тебе скажу, должно остаться строго между нами. Я знаю, что ты не болтун, но на всякий случай предупреждаю. Никто не должен быть в курсе этого разговора.

– Да, конечно.

– Этой весной у меня обнаружили опухоль. Неоперабельную. Мне дали несколько месяцев.

– Врачи могли ошибиться, – подал голос Артур.

– Могли, но не все сразу. Так что это, к сожалению, не мой случай.

– Неужели ничего нельзя сделать? Должен быть выход.

Игорь горько усмехнулся. У него это уже пройденный этап.

– Последние два месяца я только и делал, что искал выход. Но увы… Впрочем, сейчас не об этом речь. Артур, не знаю, в курсе ты или нет, но у меня есть дочь. Саша. Моя единственная дочь. Она в этом году закончила школу. Ей всего восемнадцать… – голос ни с того ни с сего вдруг дрогнул. – Она ничего не знает, ничего не умеет. Она совершенно не приспособлена к жизни. А еще у нее никого нет. О ней некому будет позаботиться. Некому будет ее защитить. Я боюсь за нее. У нее тяжелый характер. Она вздорная, строптивая, упрямая как черт. Но очень ранимая. В общем-то, я сам не так уж хорошо ее знаю. Мы с ней не слишком близки. Но я боюсь за нее, – невольно повторил Апронович.

– Вы хотите, чтобы я о ней позаботился, когда… – Левицкий не договорил.

– Да. Именно этого я и хочу. Как только меня не станет, она сразу попадет под удар. И всякая шушера вроде брачных аферистов, для которых она станет заветной целью – это еще полбеды. У меня много врагов, в нашем деле по-другому и быть не может. Да и приятели такие, что могут быстро стать врагами ради выгоды… В общем, Артур, Саша будет очень уязвима со всех сторон. Поэтому я и прошу тебя на ней жениться.

Левицкий молчал.

– Я понимаю, что слишком многое прошу. Понимаю, что у тебя, должно быть, есть своя личная жизнь, в которую брак с незнакомой девушкой никак не вписывается. Но пусть это будет фиктивный брак. Пусть лишь в глазах общества ты будешь ее мужем, а на самом деле… ну, кем-то вроде опекуна. Жить, конечно, вам придется вместе. Где-то появляться вместе. Но лебединой верности никто от тебя не ждет. Насчет этого не беспокойся. Со временем, когда всё уляжется, когда она выучится, повзрослеет, встанет на ноги, вы можете развестись.

– Я должен подумать, – помолчав, ответил Левицкий.

– Может, ты… планировал жениться на какой-то другой девушке? – пришло вдруг на ум Игорю.

– Нет. Жениться не планировал.

Апронович выдохнул.

– А ваша дочь? Она согласна выйти замуж неизвестно за кого?

– Она пока не в курсе. Но выбора у нее не будет. Артур, естественно, я тебя отблагодарю. Как муж моей дочери ты получишь практически половину всего, чем владею я. И управление компанией также вверю тебе.

Наконец Апронович нашел в себе сил обернуться и взглянуть на Левицкого. Тот, наоборот, смотрел теперь куда-то вниз перед собой.

– Что скажешь, Артур?

Левицкий поднял на него глаза, в которых Апронович различил всё ту же чертову жалость и разозлился про себя.

– Я должен подумать, – повторил Артур снова.

– Да, конечно, подумай. Можешь идти.

Левицкий покинул его кабинет. Но на его счет Апронович больше не переживал – уверен был, что он согласится. И не ошибся…

20

Последние две недели для Саши превратились в моральную пытку. Нет, даже почти три. Удивительно, как она еще в таком состоянии нормально написала тест по физике – слава богу, это был уже последний экзамен. Но на выпускной отказалась идти наотрез. И дело даже не в том, что одноклассники вместе с учителями осточертели ей до невозможности. Хотя и это тоже. Но главное – как она могла веселиться, что-то праздновать, когда пропал Димка?

А Димка действительно пропал. Последний раз они общались по видеосвязи ровно девятнадцать дней назад. Очень хорошо, между прочим, общались. Он был с ней нежен, обещал, что скоро приедет. Его последние слова так и звучали в голове: «Сладких снов, моя девочка! Скоро, совсем скоро мы будем вместе. Навсегда».

И после этого он как в воду канул…

С Димкой Саша помирилась уже давно. Это сначала она думала, что никогда в жизни не простит ему его ложь и предательство. Но со временем обида притупилась. Хотя она все равно долго не шла с ним на контакт. Даже номер телефона сменила, но Купцов разузнал. Точнее, у Гарика выспросил.

Поначалу Саша упрямо сбрасывала его звонки, сообщения игнорировала, а все номера, с которых звонил Димка – блокировала. Тогда он взял в моду звонить ей с телефона Гарика. Впрочем, Саша, едва поняв, что это не брат, а Димка, сразу сбрасывала.

А потом случилась та мерзкая история в гимназии, в которую засунул ее отец.

Новый класс Сашу не принял. Первая фраза, которой встретили ее одноклассницы: «Из какой помойки выползло это чучело?». Над ней глумились, оскорбляли, изводили. Просто так, потехи ради. И всё это втихую, сохраняя перед учителями невинный и благопристойный вид. Как же Саша возненавидела этих холеных девочек и мальчиков с их барскими замашками.

Иногда она срывалась и распускала руки. Кому-то расцарапала лицо, кого-то оттаскала за волосы. И когда доходило до разбирательств, учителя и дирекция неизменно вставали на сторону класса. Потому что одноклассники выгораживали друг друга, в один голос утверждая, что Калинина врет, никто ее не трогал, она просто дикая. Потому что Саша, наплевав на запреты и дресс-код, ходила «размалеванная и косматая», в черных джинсах и грубых байкерских ботинках. И потому что она уже числилась на учете в ПДН.

Саша знала, что директриса вызывала Апроновича на беседу. Он потом ей такую отповедь прочитал. Но, что странно, после этой беседы учителя перестали к ней так сильно цепляться. Чего не скажешь про одноклассников.

Артем Якобчук – он считался в классе главным заводилой – зашел в душевую, как раз когда там была Саша. После занятий в бассейне она всегда принимала душ самой последней, чтобы девочки не разглядывали ее и не обсмеивали, как уже бывало раньше. Она только разделась и встала под воду, как вдруг ворвался этот подонок. Распахнул стеклянную дверцу кабинки и принялся ее фотографировать, хохоча и сыпля всякими пошлостями.

Саша тогда пережила жуткий стресс и потом ехала домой вся в слезах. Водитель, которого выделил ей Апронович, поглядывал на нее в зеркало, но даже не спросил, что случилось. Впрочем, в его обязанность входило лишь привозить ее в гимназию и отвозить домой, и ничего больше.

Никому не было до нее дела. Такой одинокой она не чувствовала себя даже там, в Братске, в свои самые худшие дни. Она сидела в пустом огромном доме совершенно одна и рыдала в голос. Никак не могла успокоиться.

Именно в тот момент и позвонил Купцов. В отчаянии Саша ответила на звонок и, плача в трубку, всё ему рассказала.

Димка вскипел.

– Вот сука! Кто это? Дай мне его номер!

– Я не знаю его номер.

– Сашка, не плачь. Я его найду. Я его за тебя порву. Как ты говоришь? Артем Якоб… как там?

– Якобчук.

– У нас скоро соревнования в Иркутске. На следующей неделе. Продержись чуть-чуть. Я приеду и устрою этому козлу такой стриптиз, что он вовек не забудет.

Саша понемногу успокоилась. Они еще долго болтали о том о сем. Димка извинялся за прошлое, говорил, что много думал, что ему стыдно, что он больше так никогда не поступит…

Так они и помирились.

Однако не успела Саша оправиться от пережитого позора, как спустя пару дней Якобчук скинул ей те фотки, из душа. На самых первых она от неожиданности даже прикрыться не успела. И конечно же, сопроводил всё это похабным сообщением:

«Как тебе фотосессия? Нравится? А, по-моему, отстой. Думал хоть передернуть на них разок, но у меня даже не встал, такая ты стремная. Ни сисек, ни жопы. Но кому-то, наверное, и такие нрав. Скоро это узнаем. Хочу теперь запостить везде, где можно, твои нюдсы».

«Только попробуй, урод».

«Не только попробую, но и сделаю. Завтра проснешься звездой».

Сашу затрясло в истерике. Ее так колотило, что она даже не могла набрать ответное сообщение. А Якобчук уже накидал новых целую вереницу:

«Что заткнулась? Уже не такая борзая?»

«Я могу и не постить, но с одним условием»

«Мое условие: с этого дня ты делаешь то, что я скажу. Будешь послушной паинькой, и никто ничего не увидит».

«Молчание – знак согласия?»

«Вот и умница»

«Не бойся, ничего за гранью. Просто будешь выполнять кое-какие мелкие поручения. Вроде подай-принеси. При встрече будешь почтительно со мной здороваться…»

Дальше Саша уже не читала. Отшвырнула телефон и рухнула на кровать. Ее почти час лихорадило. И за целую ночь не удалось уснуть ни на минуту.

На другой день она пришла в гимназию буквально через силу. И первым, как назло, попался ей Якобчук.

– Не понял, а где «привет, Артем»?

Она ничего не ответила.

– Понял. Тогда, – вздохнул он, – будем делать из тебя звезду. В твою старую школу тоже твои нюдсы сольем. А то они там наверняка по тебе соскучились. И папке твоему тоже покажем.

Он достал телефон.

– Не надо! – выпалила Саша.

Якобчук вопросительно приподнял бровь.

– И всё?

– Пожалуйста, не надо.

– Детка, я тебе поставил условия. Не хочешь славы, будь покорной.

Саша молчала, глядя на него исподлобья.

– Ну? Я слушаю.

– Привет, Артем, – выдавила она.

– А улыбочка где?

Саша вымучила улыбку, больше похожую на гримасу.

– Ладно, на первый раз сойдет. Но в следующий раз вместо улыбки лучше склони голову. Знаешь, как в Японии. Типа, приветствую тебя, мой господин, – глумился Якобчук. – Поняла? А теперь на вот, отнеси мою сумку в класс, пока я схожу отолью.

Якобчук грубо сунул ей в руки свой сумку от Луи Виттона и расхлябанно пошагал в сторону уборной.

На следующий день Саша вообще не пошла в гимназию. Хорошо, что отец рано уехал и не узнал. Он и так последнее время стал допекать ее расспросами. Смотрел при этом так пристально. Наверное, ему опять учителя или директриса что-нибудь плохое про нее напели. Так и хотелось в сердцах воскликнуть: «Ну не стройте вы из себя папочку. Я же знаю, что нафиг вам не сдалась. Вы это даже не скрываете. Я только порчу ваш идеальный имидж».

Ничего такого она ему, конечно, не сказала. Она вообще по большей части отмалчивалась.

И вот теперь решила не ходить больше в гимназию. Может, и смалодушничала, но что еще делать? Быть на побегушках у Якобчука – гордость не позволяла. А послать его – не позволял страх, что он и правда эти проклятые фотки опубликует. Этот может.

От одной мысли, что эти снимки увидят люди, а особенно – он, Апронович, хотелось немедленно умереть со стыда.

А тем же вечером Якобчук ей скинул адрес и велел туда приехать. Про ее мнимую болезнь он даже слушать не захотел. И на все ее отговорки напоминал: «Не придешь – сама знаешь, что будет».

Ехать было откровенно страшно. И перцовый баллончик в кармане ничуть не придавал ей смелости.

Это была вечеринка у дружка Якобчука.

Саша стояла в просторном холле, сжимая в кармане баллончик и не решаясь зайти в гостиную, где собрался почти весь их класс. Ясно ведь, что ничего хорошего не будет.

– А вот и моя верная собачка прибежала, а вы не верили, – сообщил уже нетрезвый Якобчук. Саша вспыхнула, а все засмеялись. – Я ж говорил, что эта телка будет меня слушаться.

Вскоре он вышел сам.

– Ну чего тут стоишь? Пошли.

Но отвел он ее не к ним, а на кухню, огромную, красивую, правда, уже порядком загаженную.

– Короче, ты сегодня будешь нас обслуживать. Поняла?

– Чего?!

– Прислуживать нам будешь. Раздевайся давай до трусов. Надевай вот этот фартук. Вот поднос. Будешь нам подавать всё, что скажем. Приносить-уносить, как эта… официантка, – икнув, хихикнул он. – И заодно прибери тут. Вымой всё, посуду, пол…

Якобчук сунул ей в руку тряпку.

– Да пошел ты! Сам раздевайся до трусов и мой посуду.

Саша со злостью швырнула в него эту тряпку обратно, прямо в лицо.

– Э! Ты совсем охренела, коза! – он подался к ней, но Саша вынула баллончик и пшикнула.

Якобчук выматерился, начал неистово тереть глаза, а она, не мешкая, рванула в холл. Из гостиной тем временем показался Антон Пилецкий, хозяин дома. В руке он держал гудящий телефон.

– Эй, Тёмыч, твой отец звонит… А ты куда?

– Куда надо, – огрызнулась Саша. – Сами вы собаки.

Из кухни заголосил Якобчук:

– Ну всё, тварь! Готовься к славе!

Саша выскочила на улицу. Отбежала подальше и вызвала такси.

Назавтра Саша шла в гимназию как приговоренная к публичной казни. Однако ничего не происходило. Абсолютно ничего. Может, потому что Якобчук на занятия не явился, вроде как, заболел. И не слил пока фотки, видимо, хотел наблюдать воочию за ее позором. Но это было не спасение, а всего лишь короткая передышка. Он ведь еще придет, с тяжелым сердцем думала Саша, и тогда…

Спустя несколько дней Саше позвонил Купцов. Он приехал в Иркутск на соревнования. Они договорились встретиться.

В первые минуты оба испытывали неловкость, но через час уже взахлеб рассказывали друг другу, как жили минувшие полгода. Весь следующий вечер они опять провели вместе. И Якобчука Димка все-таки подкараулил до отъезда. Прислал потом Саше коротенькое видео, где в кровь избитый Артем стоит в грязи на коленях и просит прощения.

Больше она Якобчука не видела. Оказывается, его отец забрал документы и перевел Артема в другую школу.

Саша ликовала. Димка уже к тому времени вернулся в Братск, взяв второе место в своем весе. Поэтому она написала ему очень эмоциональное сообщение: «Спасибо тебе, спасибо, спасибо, спасибо! Ты меня спас! Ты – мой герой! Ты – самый лучший! Этот урод больше у нас не учится! Ура!».

С того случая они потихоньку снова сблизились. Димка ещё несколько раз приезжал в Иркутск, на соревнования. Приезжал ненадолго, но обязательно находил время с ней встретиться. А последний год они практически каждый вечер общались или по видео, или переписывались. Саша буквально жила этими моментами. У Димки был уже готовый план на их будущее: они заканчивают школу, сдают ЕГЭ, он переезжает в Иркутск, поступает в местный университет физкультуры и спорта. Вместе снимают квартиру, вместе живут.

А теперь он пропал…

21

Наконец появились хоть какие-то новости о Димке. Правда, совсем безрадостные. Да что там, для Саши это был просто удар по ее и без того истощенной нервной системе.

Неделю, даже больше она ждала, когда Димка появится. Не хотела выглядеть в его глазах истеричкой и паникершей. Потом забила тревогу.

Раз за разом звонила брату, матери, Димкиному лучшему другу Арсению, кому-то еще. Даже, наступив себе на горло, набрала бывших подруг. Но это зря, конечно, они только поёрничали в свое удовольствие, дуры.

Арсений, как и Купцов, был постоянно не в сети. Парочка Димкиных одноклассников, которых она мало-мальски знала и нашла в соцсетях, тоже ничего не могли сказать толком. Виделись на последнем звонке и на экзамене по математике, и всё.