Невеста по контракту

14

Сашу Игорь Романович забрал у её матери всего три года назад.

До этого времени он и не вспоминал о её существовании. Его бухгалтерия исправно перечисляла на банковский счет Калининой Анны Сергеевны небольшую ежемесячную сумму на содержание Саши. И на этом Апронович считал свой отцовский долг выполненным сполна.

Впрочем, отцом он себя никогда не чувствовал.

Ну, какой он отец? В его насыщенной, стремительной и яркой жизни просто не было место для каких-то там детей. И женщин своих, с кем складывались более-менее продолжительные отношения, он предупреждал сразу, что никаких детей ему не нужно категорически.

Саша тоже была ему не нужна. Он и не думал о ней, как о дочери. Она – всего лишь ошибка юности.

***

С Сашиной матерью, Аней Шишкиной, Игорь учился в параллельных классах. Она ему и не нравилась никогда. Он едва ее замечал. А вот Шишкина вздыхала по нему не один год. Караулила у подъезда, подбрасывала в почтовый ящик записки, бродила под окнами и в школе постоянно провожала его долгим тоскующим взглядом.

Пацаны смеялись: «Твоя фанатка». А Игорю было плевать – что есть она, что ее нет, никакой разницы.

В одиннадцатом классе к ним пришла новенькая – Алла Быстрова. Яркая и красивая. Многим она вскружила голову, за ней бегали, за неё дрались. И только Игорь оставался в стороне. Нет, Алла ему, конечно, нравилась. Он же не слепой. Но нравилась отстраненно, как, допустим, картина, на которую приятно смотреть, а сходить с ума, волочиться, устраивать разборки – это не про него.

Однако Алла из всех выбрала именно Игоря. Подошла к нему после уроков и попросила проводить домой. Они стали встречаться. И это, на памяти Апроновича, были сами длительные и, наверное, самые серьезные его отношения. Учителя на них заглядывались: «Какая красивая пара!».

А на выпускном они крупно поссорились. Алла тогда решила позлить Игоря. Стала танцевать с другим пареньком и весь остаток вечера держала его возле себя как на привязи.

Игорь выпил, психанул и «отомстил». Пригласил на медленный танец Шишкину, которая, как тень, все время находилась где-то рядом, пожирая его глазами больной собаки. Аллу это не задело, или же она не подала виду. Только скривилась презрительно, глядя на Шишкину. Даже обронила иронично: «Никого получше не нашел?».

Встречать рассвет с классом Игорь не захотел, настроение было дурное. Отправился домой, а Анька Шишкина увязалась следом. От нечего делать он и проводил ее до подъезда.

Аня жила вдвоем с матерью, и той не было дома.

«Хочешь, зайдём ко мне? Мама на работе сегодня в ночь», – предложила Шишкина.

Да он даже не хотел подниматься к ней в квартиру. Смысл? Аллочки здесь уже не было, не перед кем спектакли разыгрывать.

Он отказался. А потом вдруг хлынул дождь, внезапный и такой сильный, что Апронович сразу вымок. Шишкина тоже.

Уже в их квартире, тесной и бедненькой, он увидел, что ее мокрое белое платье стало полупрозрачным и соблазнительно облепило тело. А под платьем так призывно темнели и торчали ее соски, что кровь моментально ударила в пах.

Он был у нее первым. Впрочем, для Игоря это ровным счетом ничего не значило. Сняв напряжение, он почти сразу ушёл. И о произошедшем не то что не жалел, а вообще не думал.

Школа закончилась, и Шишкину после того вечера он встречал четыре раза за всё лето. Спустя пару дней – на пляже, где он загорал вместе с Аллой (они помирились). Потом как-то столкнулись в магазине, он с ней поздоровался кивком и, не останавливаясь, прошел мимо. И еще раз – в маршрутке. Там, слава богу, они ехали в разных концах, и он просто отвернулся к окну.

А в четвертый раз они встретились в конце августа, перед самым его отъездом в Иркутск. Аня пришла к нему сама.

Заводить ее к себе домой он не стал, взял сигареты и зажигалку из кармана джинсовки, висевшей в прихожей, и вышел в подъезд.

Пока Аня, заикаясь и теребя от волнения подол платья, говорила ему про то, что беременна, Игорь молча курил, равнодушно глядя в мутное подъездное окно. Ни слова не сказал, пока не докурил. Потом притушил в банке окурок и посмотрел на Шишкину с тем же выражением, с каким только что смотрел в засиженное мухами окно.

– И что ты от меня хочешь?

Она растерянно моргала. Потом пролепетала:

– Игорь, это твой ребенок…

– Какой мой ребенок, Шишкина? Что за бред? Подумаешь, переспали один раз. И что с того? Я тебе разве что-то обещал? Нет. Чего ты теперь от меня ждешь? Что я женюсь на тебе, что ли? – издал он смешок, словно сама эта идея казалась ему до абсурда нелепой.

Она испуганно замотала головой.

– Нет, я… – Опустила низко голову и закусила нижнюю губу. Старалась не заплакать, но заплакала. Однако у Игоря ее слезы вызвали не жалость, а раздражение.

– Тогда чего ты пришла?

– Игорь, что мне делать?

– Что хочешь, то и делай. Или тебе нужны деньги?

– Нет… нет… – покачала она головой.

– Ну и что тогда тебе от меня надо?

– Я не знаю, как маме сказать… – всхлипнула она, не поднимая глаз.

– А я тут при чем?

Если сначала она еще худо-бедно держалась, то тут вдруг горько расплакалась. Игорь поморщился.

– Ладно, Шишкина, некогда мне, давай, пока.

Он поднялся к себе и захлопнул дверь.

15

Через два дня Апронович уехал в Иркутск, где следующие пять лет учился в экономической академии. Уже тогда он начал мутить свои первые схемы. Организовал что-то вроде агентства, куда набрал отличников, тех, что победнее, готовых за небольшую плату писать курсовые и дипломные. Сам собирал заказы, занимался продвижением услуг и финансовыми вопросами.

Очень быстро агентство стало шириться. Появились «филиалы» в других вузах. Заказы шли сплошным потоком. Деньги тоже. Ему доверяли, потому что главным его правилом было никогда никого не кидать.

На третьем курсе Игорь купил себе свой первый автомобиль. А на пятом – собственную однушку. Правда, к тому времени он уже вовсю раскручивал параллельно еще одну идею, из чего в итоге он и построил свою империю.

В родной Братск не приезжал, хотя мать постоянно звала. Но как тут дела оставить? Бизнес шел в гору, надо было быстро действовать. Упустишь момент – другие подхватят и останешься ни с чем.

От матери он знал, что эта дура Шишкина приходила и к ней. Дочку приносила, давила на жалость. Хотя тогда она уже была не Шишкиной, а Калининой. Почти сразу после его отъезда в Иркутск, Анька вышла замуж за одноклассника, Пашку Калинина. И даже родила ему сына вскоре. Но у них не сложилось, и они развелись.

Мать, добрая душа, помогала им, конечно. И ему, Игорю, потихоньку капала на мозги: то рассказывала, как ходила к внучке на утренник, то сетовала, что девочке нужно новое пальтишко или сапожки, то заявляла, что она – вылитый Игорь.

Апронович ее рассказы пропускал мимо ушей, но стал регулярно слать Аньке переводы. Точнее, поручил это дело бухгалтерии.

И всё хотел перевезти мать к себе, но та ни в какую. Наверняка из-за девчонки.

А три года назад мать внезапно слегла. С обширным инфарктом. Тогда он примчался сразу, как узнал. Сокрушался, что не настоял, когда хотел забрать к себе.

Надеялся увезти ее в какой-нибудь продвинутый кардиоцентр, в столицу или вообще в Европу. Но сразу было нельзя, а еще через несколько дней она умерла в реанимации. Практически у него на глазах. А накануне попросила:

– Игоречек, если не выкарабкаюсь, забери к себе Сашеньку. Прошу тебя, сынок. Аня совсем плоха стала.

– В каком смысле плоха?

– Запивается она, а потом чудит. Этой зимой чуть не убила и себя, и Сашу. Затопила печь и не открыла заслонку. Хорошо, что Гарик, ее сын, где-то гулял и вернулся среди ночи. Нашел их уже без сознания. Обе угорели, но хоть откачать успели. Но если бы не он… подумать страшно…

– Какая печь? Какая заслонка? Она же в обычной квартире живет.

– Квартиру у них отобрали. За коммунальные долги. И мне, главное, эта дурёха ничего не сказала. Я бы хоть оплатила. Но нет, молчала, пока через суд не забрали квартиру. Она у нее не приватизированная была. Переселили их в частный дом на отшибе города. Одно название что дом. Хибара полуразрушенная.

– Откуда у нее долги? Ей же каждый месяц переводы отправляют.

– Правда? А мне она сказала, что ты давным-давно ничего не шлешь Саше.

– Всё ей шлют, я же проверяю.

– Ну, значит, она всё пропивает. Она же пьет по-черному. И совсем дурная становится. Я не могу ее судить, жизнь у нее тяжелая, не выдержала она, сломалась. Но Саше с ней опасно. После того случая я ее к себе забрала. Саша сейчас со мной живет. Но, если вдруг меня не станет, боюсь, пропадет девочка. Игорёчек, она же дочь твоя родная, наша кровь… Неважно, хотел ты её или нет, она есть. Не дай ей пропасть! Да и что она здесь видит? А там, может, образование хорошее получит, работу найдет с твоей помощью. Глядишь, в люди выбьется.

Апронович обещал матери, что позаботится о Саше. А как было не пообещать?

К ночи матери стало хуже, а под утро она угасла.

***

На похоронах Игорь впервые и увидел свою дочь. Нескладную девочку-подростка со взглядом волчонка. Тогда он особо ее не разглядывал, не до того было. Неожиданно остро переживал уход матери, даже вдруг пустил слезу. Отвернулся, чтобы никто не видел.

Потом уже в ресторане на поминках рассмотрел девочку получше. Худенькая, с иссиня-черными короткими и непричесанными волосами, она напоминала тощего, нахохлившегося птенца. Только сурово сжатые губы и мрачный взгляд из-под сведенных к переносице бровей выдавали непростой нрав. С ней пытались заговорить какие-то малознакомые тётки и дальние родственники, но она отмалчивалась.

Апронович не без интереса разглядывал ее со своего места. Непривычно, даже странно было понимать – вот это его дочь. Плоть и кровь. И правда – вся в него. Это хорошо, что не похожа на Шишкину. Было бы не очень приятно. И тут же невесело усмехнулся: не повезло ей с родителями.

Аньку он сначала не замечал. В толпе он ее не выискивал, видел мельком, но даже не понял, что это она. Только когда та напилась и стала голосить на весь зал, а Саша пыталась ее угомонить, догадался. Потом Сашу, видать, достало с ней возиться. Она встала из-за стола и начала протискиваться за спинами к выходу.

Апронович тоже поднялся, он сидел возле дверей, поэтому вышел в холл первым и подождал ее. Но когда поздоровался и спросил, как дела, Саша ничего не ответила. Не потому, что застеснялась или что-то еще, нет. Не захотела. Уставилась на него немигающим черным взглядом и... прошла мимо. Выскочила на улицу и куда-то умчалась.

Зато, откуда ни возьмись, рядом возникла Шишкина.

– Соболезную тебе, – заплетающимся языком вымолвила она.

Игорь кивнул вместо "спасибо" и вышел на крыльцо покурить, чтобы избежать разговора, но она увязалась следом. Попросила сигаретку. Он молча протянул открытую пачку. Она выудила одну, потом еще две – про запас, сунула их за ухо.

Затянувшись, сообщила:

– Как поживаешь? Видел Сашку? А я сына в твою честь назвала. Игорем… Гариком…

Апронович отвел глаза. Смотреть на нее было неприятно. Не только потому, что он в принципе брезговал опустившихся и пьющих женщин. А еще и потому, что в голову вдруг пришла непрошенная мысль: «И вот с этой особью я когда-то спал. Касался этого тела, может, даже целовал». От отвращения сразу замутило. Подкатила тошнота.

– Что молчишь? Даже сказать мне нечего? Сашка – твоя дочь. Копия тебя. Никаких ДНК не надо! Даже твоя мать ее признала. А ты… Хоть раз спросил, как она? Я одна ее растила все эти годы! Тянула как могла. Ночами не спала. А ты там как царь... Подачками своими откупаешься, да? Ты – чудовище! Что так смотришь? Презираешь? Брезгуешь? – начала вдруг заводиться она.

Апронович никак на нее не смотрел. Но брезговал, да.

– Думаешь, поди, как я до такой жизни докатилась? Рожу вон свою холеную воротишь. Так это ты виноват, Игорёк. Это ты мне всю жизнь сломал. Растоптал…

Апронович, не сказав ей ни слова, затушил окурок, бросил в урну и направился к дверям ресторана.

– Сволочь ты и мразь, Апронович! Ненавижу тебя! Чтоб ты сдох в одиночестве! Разорился и сдох! – горланила она ему вслед.

16

Квартиру матери Игорь сразу выставил на продажу через агентство недвижимости. Жаль было, конечно. Столько детских воспоминаний связано...

Ну а с другой стороны, находиться тут, когда матери больше нет, было тяжело. Да и что ему здесь делать? Вся его жизнь давно в Иркутске.

Цену Апронович заламывать не стал, так что обещали продать быстро.

Всю ночь после похорон он разбирал вещи. Непростое это оказалось дело. Иногда от какой-то мелочи вдруг перехватывало дыхание, а в груди щемило. Приходилось идти на балкон курить и успокаиваться. Хотя прежде он за собой не замечал подобной чувствительности. А сейчас так остро жалел, что мало говорил с матерью. Мало слушал. Мало делал для нее. Ее звонки постоянно были некстати. Зачастую он обещал перезвонить и не перезванивал. Вспоминал уже ночью, досадовал, но тут же убеждал себя: она же понимает, как он занят.

Мать, конечно, понимала и не упрекала его ни в чем. А лучше бы упрекала. Может, сейчас не было бы так погано.

– Прости, мама... – тихо произнёс он и вернулся с балкона в квартиру.

К утру всё памятное Апронович упаковал в коробки, чтобы забрать с собой. Остальное заберет родственница. Игорь даже не запомнил, как её зовут. Крутилась там рядом с ним какая-то на поминках. Это мать всю родню знала поименно и кто кому кем приходится. Со всеми поддерживала отношения и помогала, чем могла. Он же никого толком не знал и узнавать не рвался.

За окнами уже занялся рассвет, а он даже глаз не сомкнул. Осталось ещё одно дело. Обещание насчет Саши. Только вот как его выполнить – он понятия не имел. Девчонка все-таки не вещь, чтобы ее просто забрать к себе. Захочет ли? Вон даже здороваться не стала.

В добавок надо было договариваться с Шишкиной-Калининой, а ту попробуй еще застань в трезвом состоянии.

Можно было провернуть всё официально, через соцслужбы и суд – лишить эту дуру родительских прав и самому оформить опеку. Но это лишняя возня и уйма времени, которого и так в обрез. На это, конечно, есть его юристы, им можно было бы препоручить, но все же хотелось обойтись малой кровью и как можно меньше людей посвящать в это дело.

Впрочем, если по-другому не получится, придется по-плохому, как ни крути.

На долю секунды промелькнуло: может, уехать, забыть и жить как жил. Зачем ему эта головная боль?

Но он сразу же отринул эту мысль. Нет. Не мог он так. Какой бы сволочью и кем там еще, по словам Шишкиной, он ни был, но отмахнуться от своего обещания не мог. Да и права мать. Что у девчонки за жизнь с этой горе-мамашей?

Как только это теперь устроить?

Однако вышло всё более-менее гладко. Правда, пришлось приехать самому в этот клоповник на отшибе Братска, где теперь они жили.

Мать верно сказала: не дом, а хибара. Кособокая и черная. Даже заходить внутрь не хотелось. Брезговал.

С мыслью «господи, что я здесь вообще делаю?», Апронович все-таки поднялся по скрипучему крыльцу и толкнул дверь.

По сторонам он старался не смотреть и дышал через раз. Потому что воняло в доме омерзительно: чем-то затхлым и скисшим.

Анька спала на продавленном диване, кроме нее никого больше дома не было.

Апронович долго не мог ее разбудить, она ни на что не реагировала. Тогда он плеснул в нее водой из кружки. В первый момент она хлопала глазами, ничего не понимая. Потом со скрипом начала соображать.

– У меня к тебе предложение, – сразу перешел к делу Апронович. – Завтра утром съездим в загс, я подам заявление об установлении отцовства. Если ты не будешь против, всё будет готово по документам в тот же день. Ну и… Саша теперь будет жить у меня.

Сначала Анька ожидаемо приняла его слова в штыки.

– С чего это вдруг? – прищурилась она. – Ты свою дочь знать не желал все эти годы.

– Матери обещал о ней позаботиться, – ответил, как есть.

– Ах, вот оно что, – осклабилась она. – Катись ты отсюда со своим предложением, понял? Заботливый нашелся. Чтобы я такому бездушному чудовищу, как ты, отдала свою дочь? Свою кровиночку? Не будет этого!

Она сложила ему фигу.

– Я ее заберу в любом случае, – безучастно продолжил Апронович. – Либо так, как я уже сказал. И при этом ты продолжишь ежемесячно получать от меня деньги в том же размере. И хотя бы твой сын останется тогда с тобой. Либо отныне не получишь от меня ни копейки. Я установлю отцовство через суд, а затем, так же через суд, лишу тебя родительских прав. Сына твоего… Сколько ему? Тринадцать? Ну так вот его отправят в детдом. А Сашу я увезу.

– Какая же ты мразь, Игорёк! Как тебя, подонка, земля носит! – заголосила Анька.

Апронович, пропуская брань мимо ушей, развернулся к выходу. У порога оглянулся.

– Если выбираешь первый вариант, завтра в десять утра чтобы была возле загса с документами. Трезвая. Если тебя не будет – жди гостей из опеки.

Он ушел, уверенный, что Шишкина назавтра явится как миленькая. Так оно и получилось.

Гораздо сложнее, казалось, будет сладить с самой Сашей. Апронович понятия не имел, как с ней общаться. Как вообще разговаривать с подростком.

Уезжать Саша отказывалась. Даже слушать ничего не хотела. Хотя он ее и не уговаривал. Предоставил это Шишкиной, посулив денежную благодарность, если та сумеет обуздать и убедить дочь.

Тем же вечером Анька позвонила ему и пожаловалась, что Саша ушла из дома. Куда – неизвестно. Правда той же ночью уже вернулась обратно и неожиданно согласилась уехать с Апроновичем…

– Может, накинешь еще немного? – начала было Анька. – Очень непросто было её...

Апронович, не дослушав, повесил трубку.

17

С появлением Саши в жизни Апроновича поначалу мало что изменилось. В то лето они и виделись-то не часто. Он закрывал крупную сделку с китайцами и дома бывал редко. Заботу о ней препоручил домработнице, которая должна была звонить ему, если вдруг что.

В сентябре он отдал ее в гимназию. Естественно, самую престижную, куда абы кого не брали. Пришлось, конечно, хорошо раскошелиться, но школа ему понравилась. Всё современное, технологичное, свой корт, свой бассейн, учителя – сплошь с регалиями. Ученики – дети местной элиты. В частности – сын Геннадия Якобчука, главы земельного департамента, с которым Апронович тесно сотрудничал. Да и имена других так или иначе знакомы.

Но Саша не вписалась в местный круг. Друзьями не обзавелась. Зато врагов умудрилась нажить очень быстро. Апроновича даже как-то пригласили на беседу с директрисой по поводу ее поведения и внешнего вида.

Он, конечно, приехал, но разговор вышел коротким. Выслушивать, что его дочь не соответствует высоким стандартам и никто с ней не может сладить, он не стал.

– По учебе есть нарекания? – прервал он директрису на полуслове. – По каким предметам она отстает?

– Таких данных у меня нет, – замешкалась та. – Вроде бы, к ее успеваемости нареканий ни у кого нет. Но она совершенно неуправляема…

– На ту сумму, что я вам перечислил, вы должны найти к ней подход, – поднялся Апронович, показывая, что разговор окончен.

– Да, мы, конечно, ценим вашу щедрость, но… у нее и с одноклассниками сплошные конфликты! – буквально в спину бросила ему директриса.

Апронович уже взялся за ручку двери, на миг задержался и вышел, ничего ей не ответив. Уже дома поднялся к Саше в комнату. Наверное, второй или третий раз за все минувшие месяцы. Она от неожиданности аж вздрогнула, когда он вошел.

– Какие у тебя проблемы в школе? – спросил без экивоков.

Про себя мимоходом отметил, что в комнате порядок, хотя домработница жаловалась, что Саша не пускает ее убирать у себя. Хоть в этом, подумал удовлетворенно, пошла не в свою неряшливую мать.

– Никаких, – буркнула она.

– У меня другая информация. Что у тебя за конфликты с одноклассниками?

Она угрюмо молчала.

– С кем именно?

– Ни с кем, – процедила она.

Апронович несколько секунд ждал, потом пожал плечами, мол, как знаешь. Смерив ее взглядом, надменно сказал:

– Я тебе даю достаточно денег, чтобы ты могла сходить к хорошему парикмахеру, стилисту, кому там еще. Чтобы купила себе нормальную одежду. Не кажется тебе, что уже пора повзрослеть и привести себя в человеческий вид?

– А мне нравится моя прическа и моя одежда, – с вызовом ответила Саша, вскинув голову. – Это мой стиль.

– Тебе может нравиться что угодно, но на уроки надо ходить как подобает. Ты не в сельской школе, где можно ходить косматой и разукрашенной как чучело. Ты в приличной гимназии учишься. Так что будь добра – соответствуй.

– А я вас об этом не просила.

Апронович на это лишь посмотрел на нее как на дурочку и повторил:

– Повзрослей уже.

Однако с того времени он невольно стал к ней приглядываться, когда, конечно, бывал дома. Расспрашивал у домработницы, как Саша ест, чем занимается. «Плохо ест. Сидит в своей комнате почти безвылазно», – отвечала та.

Поговорил он и с водителем, который возил Сашу в гимназию и обратно. Но тот мало чем помог. Сказал только: да, всегда угрюмая, иногда плакала, но почему – не говорила.

Апронович видел, что с ней творится что-то неладное. И это не давало покоя. Он даже поделился озабоченностью с женщиной, с которой тогда был в отношениях. Но она посоветовала ему не лезть к девочке.

– Это у нее возраст такой. Сколько ей? Почти шестнадцать? Ну вот. Откровенничать она с тобой не станет, даже не жди. Они все в этом возрасте считают, что никто неспособен понять их сложный внутренний мир. Особенно взрослые. Так что, Игорь, не заморачивайся. Это лечится временем.

Но Апронович не любил пускать всё на самотек. Не нравилось ему настроение Саши, пусть даже дело всего лишь в ее сложном внутреннем мире. Когда он снова пытался заговорить с ней, то натыкался на тяжелый взгляд исподлобья и, в лучшем случае, ответ сквозь зубы: «У меня все нормально».

Поэтому он попросил своего айтишника Костю покопаться в Сашиных соцсетях.

Костя сам был немногим старше Саши, Апронович нашел его еще несколько лет назад практически школьником. У того как раз были проблемы с законом, для Апроновича – вполне решаемые, а для парня – катастрофичные. Этот умник взломал шутки ради государственный портал и попался. Ему грозил реальный срок, но Апронович помог выпутаться и взял к себе на работу. Нравились ему талантливые и амбициозные.

Айтишник сначала замялся.

– Игорь Романович, мне, конечно, несложно, но это же как-то не очень этично. Ну, типа, личная переписка должна быть личной. Ваша дочь вас не простит, если узнает.

– Это меня вообще не волнует. Мне надо знать, что с ней всё в порядке. А если не в порядке, то мне тем более нужно это знать.

Уже на следующий день Костя переслал ему переписку Саши как раз с сыном Якобчука. Себя она почему-то называла Черной стрелой. «Дурацкий ник, – подумал тогда Апронович. – Что у нее вообще в голове?».