Бетонная Луна. Вселенная Единения. Том 1

III

Маскарад

Как много масок вокруг…

Порой даже не отличишь — где маска, а где лицо. Кажется, что с тех самых пор, как мы построили общество, жизнь наша превратилась в проклятый маскарад, в котором невозможно быть уверенным, кто есть кто на самом деле. Танец теней, где за улыбками и рукопожатиями скрываются намерения, которые не всегда удается разгадать. Никогда не знаешь, кто стоит перед тобой — друг или враг, играющий свою роль. Люди улыбаются, глядя в глаза, но за этой улыбкой может таиться холод.

Для себя я давно уяснил: лучше с изумлением обнаружить, что человек глубже и честнее, чем ты предполагал, чем с горечью понять, что открыл душу тому, кто этого не достоин.

Но иногда маска спадает. В тот миг, в ту секунду, когда человек ее поправляет, ты видишь его настоящим. Запомни это лицо. Оно — твой трофей. С этого момента ты становишься сильнее, ведь теперь точно знаешь, кто перед тобой на самом деле.

Яркое солнышко приветливо, даже назойливо, светило в окно. Лучи его пробивались через неидеально вымытое стекло и медленно ползли по одеялу, щекотали веки — пока наконец не вынудили меня открыть глаза.

— Чертово солнце…

Подушка полетела в сторону окна, бессильно шлепнулась о стекло и рухнула на пол. Голова раскалывалась. Во рту — будто кошки насрали…

Заставив себя подняться, я выбрался из кровати и, еле переставляя ноги, направился в ванную. Зубная щетка в моих руках двигалась механически, пока я пытался стряхнуть с себя остатки ночного тумана. Животный голод гнал вниз, на кухню, где я надеялся найти хоть что-то, способное вернуть меня к жизни.

13:14. Входящее от Хайнца. «Ты жив?»

Я усмехнулся. Странно, но похоже, я и правда выспался. Тело было разбитым, однако внутри появилась непривычная легкость и чувство, словно предыдущие дни были одним большим сном.

На завтрак я поджарил глазунью с колбасками и фоном включил телевизор. На местном канале шел дневной выпуск новостей.

— …ну а кульминацией Дня Единения станет традиционный праздничный маскарад на центральной площади, организованный отделом культуры Розенберга — для всех жителей нашего славного города и, конечно же, его дорогих гостей…

Я замер с вилкой в руке.

День Единения. Проклятый город празднует очередную годовщину превращения Европы в американскую туалетную бумагу! У меня были личные основания ненавидеть этот день — унесший жизни моих родителей. Горький ком подкатил к горлу, но мысль о маскараде неожиданно зажгла искру. Может, стоит выбраться на праздник хотя бы раз с тех пор… Ведь это идеальный повод провести все свободное время с Элис.

Я рухнул на диван — тот недовольно скрипнул, и набрал ее номер.

— Привет, Лис! Не отвлекаю? — бросил я взгляд на часы. Вероятно, она на работе.

— В общем-то, нет. Привет! — раздался из трубки мягкий голос. Звуковые колебания нежно вошли в ухо, мягко коснувшись барабанной перепонки, и приятное тепло распространилось по всему телу.

— Как твои дела?

— Все хорошо. А у тебя? Справился с бессонницей?

— Кажется, да. По крайней мере, сегодня наконец смог выспаться. Мне снился такой странный… — я запнулся, пытаясь вспомнить, но образы ускользали.

— Что?

— Э-э… Не помню, — я рассмеялся, чувствуя себя глупо. — Ладно, потом расскажу. Давай встретимся сегодня?

— Прости… — ее голос стал тише. — Мне совсем некогда. Нужно посидеть с племянником…

— Жаль, — я даже не удивился. — Слушай, скоро же День Единения. В Даунтауне будет маскарад. Пойдем?

— Маскарад? — короткая пауза. — А, поняла. Конечно! Обязательно сходим.

Пора уже перестать бояться демонов прошлого. И сделать шаг в будущее.

— Люблю тебя. Пока!

— И я тебя, — ее голос дрогнул. — Пока, Клос, звони.

Пусть этот День Единения принесет в мою жизнь что-то хорошее…

Лис бросила трубку.

* * *

Вечером того дня солнце скрылось за лесом раньше обычного. Я стоял на балконе, провожая взглядом огненный шар, лениво скользящий за зубчатые силуэты деревьев. Внутри была пустота, которую не мог заполнить даже этот величественный закат. Накинув плащ, я вышел на улицу.

В нос ударил прохладный воздух, мгновенно взбодривший и разогнавший адреналин по телу. Он пах прелыми листьями и сырой землей — запахом осени, времени, когда природа умирает красиво. Под ногами громко захрустела опавшая листва.

Я двинулся через Штерн бесцельно, вдоль кромки леса.

Мысли, как стая испуганных птиц, разлетелись во все стороны: думал о Лис, о Райнхольде, о Корбле… обо всех, чьи жизни оборвались на том проклятом складе… и о состоявшихся сегодня похоронах. О Франциске, дочке Куно, которая теперь одиноко ждет своего будущего в стенах приюта. И о том странном сне, который я так и не мог вспомнить — он ускользал, как туман, стоило мне попытаться его поймать.

Думал о городе, мире, Единении. О жизни. И о том, как Новый Закон медленно, но верно размывает европейские нации, подтачивая фундамент нашей цивилизации. Преступники и мелкий сброд, словно паразиты, плодятся в этой искаженной реальности, в этой бюрократии, максимально для них благоприятной. Мы должны были что-то изменить. Нас ведь так много…

Мир XXI века, обещавший стать безопасным и спокойным после ужаса двух мировых войн, все глубже и глубже увязал в грязи. Тюрьма «Айзенгиттер» трещала по швам. Скольких туда отправил я? Скольких — наш отдел? Мы работали, как проклятые, но толку не было. Ублюдки выходили на свободу, отсидев свои сроки, и возвращались к старому: рецидив следовал за рецидивом. Они уносили с собой чье-то здоровье, чью-то жизнь, чью-то надежду. Метроном смерти. А сколько преступников и вовсе избегают наказания? Да и была ли тюрьма наказанием, если заключенные жили там лучше некоторых бедняков — законопослушных, добрых, работящих людей, которых сама судьба поставила на колени?

А ведь когда-то все было иначе. Когда-то в качестве высшей меры наказания применялась смертная казнь, которая вдобавок являлась своеобразной мерой устрашения. Предупреждением. Страх материализовывал в головах убогих то, что не могла вложить ни школа, ни совесть: неотвратимость расплаты. Страх заставлял их заглядывать в пропасть, прежде чем сделать шаг. Не всех, но хотя бы некоторых. Когда эту меру отменили, посчитав ее негуманной, уровень преступности начал неумолимо расти.

И вот, этим вечером, под шорох листьев и холодное дыхание осени, во мне родилась Цель. Она была проста и страшна своей ясностью. Она зрела годами, тлела где-то в глубине, а сейчас вспыхнула внутри, и я увидел его — новый мир. Безопасный. Справедливый. Мир, где порядок не просто слово, а закон бытия. Я захотел этого. Не просто мечтать, а создавать.

Может ли один человек что-то изменить? История знает множество таких примеров и дает однозначный ответ — может.

С этими мыслями я добрался до противоположной окраины поселка и повернул назад, уже по улице. Стемнело, но в домах горел свет. Через окна были видны темные, передвигающиеся силуэты. Люди. Погруженные в свои проблемы, потребности, маленькие радости — они ужинали, наводили порядок, смотрели телевизор… И даже не подозревали, что где-то рядом зарождается то, что перевернет их мир.

Вдруг что-то заставило меня остановиться возле небольшого уютного коттеджа. На почтовом ящике, освещенном тусклым светом фонаря, блестела выгравированная фамилия:

«Schäfer».

— Белинда? Та журналистка? — вспомнил я.

— Отличная память, детектив! — раздался знакомый голос у меня за спиной. — Герр Хайнеманн, если не ошибаюсь?

Я обернулся. Она стояла под фонарем — в коротких джинсовых шортах и мешковатой футболке, с полупустым мусорным пакетом в руке. Ее лицо озаряла легкая, почти насмешливая улыбка.

— Зайдешь? — Белинда швырнула пакет в бак и кивнула в сторону дома. — Приглашаю на чай!

— Спасибо, не откажусь, — вырвалось у меня.

Девушка стремительно исчезла в дверях, и я последовал за ней. В прихожей скинул плащ, пытаясь осмотреться, но Белинда, схватив меня за руку, потащила в гостиную. Ее прикосновение было неожиданно теплым, даже обжигающим в контрасте с холодом улицы.

В центре комнаты стоял диван, рядом — журнальный столик из темного дерева, а на стене — огромный телевизор. Хайнц бы душу продал за такой. Теплый свет ламп, синие шторки и искусственная пальма в углу создавали комфортную атмосферу.

— Присаживайся, — указала она на диван. — Тебе чай? Или предпочитаешь кофе? А может, чего покрепче?

— Чай, — выдавил я, борясь с желанием выпить кофе. Крепкий сон сейчас был важнее любых соблазнов.

Она улыбнулась и скрылась на кухне.

— Немного сахара, пожалуйста! — крикнул ей вслед.

— Хорошо!

Я уселся на мягкий диванчик, чуть не утонув в нем. Через пару минут Белинда вернулась с двумя чашками: в моей — чай, в ее — кофе, бодрящий аромат которого тут же заполнил комнату.

— Спасибо.

— Пустяки! — отмахнулась она, усаживаясь рядом. Ее слегка писклявый, но мелодичный голос звучал быстро, четко, как и подобает журналистке, привыкшей ловить каждое слово на лету. — Итак, Клос, давай знакомиться. Расскажи немного о себе, — она наклонилась чуть ближе, и в ее глазах вспыхнул любопытный огонек. — Должна же я понимать, кого пустила в дом. Вдруг ты… маньяк? — девушка рассмеялась, и я невольно улыбнулся в ответ. — Чем увлекаешься?

— Помимо работы… — я задумался, наблюдая за паром над чашкой. — Хочу попробовать себя в политике. Что-то изменить. Сделать мир… лучше.

— О! — ее глаза расширились — не от восторга, а от какой-то внезапной тревоги. Рука судорожно полезла под подушку. На секунду мне показалось, что сейчас между нами появится диктофон, но вместо этого девушка достала бешено вибрирующий телефон и ответила на звонок.

— Да?.. — лицо исказилось в гримасе, будто от приступа внезапной тошноты. — Что тебе надо?! Мы все уже обсудили. Отъебись навсегда! — рявкнула она в трубку и, отключив микрофон, бросила на меня виноватый взгляд: — Клос, прости! Бывший муж…

Я кивнул, пряча улыбку. Сделал глоток чая — и чуть не поперхнулся. Напиток был таким крепким, что если бы я умер прямо сейчас, меня бы подняли этим чаем и заставили допить.

Не стесняясь моего присутствия, Белинда за несколько секунд выпалила в трубку все, что думает о собеседнике, обогатив мой словарный запас парой матерных выражений. Закончился ее монолог так же резко, как и начался — девушка просто выключила телефон. Как говорится, эффективность телефонного разговора обратно пропорциональна затраченному на него времени.

— Так… на чем мы… — спросила Белинда, пытаясь вернуть себе спокойствие, но нельзя было не заметить, как дрожит ее голос и как побелели костяшки пальцев, сжимавшие чашку.

— На политике, кажется, — подсказал я, стараясь не акцентировать внимание на ее состоянии. Что-то подсказывало, что за этим звонком скрывается целая история, но я не стал лезть в чужую душу. — Т-а-ак…

Теперь мой телефон прервал наш разговор, торжественно запев гимном старой Германии5. Я бросил взгляд на экран — Хайнц. Черт, забыл ему ответить.

— Понятны мне твои политические взгляды, — ухмыльнулась журналистка. — Возьми трубку!

— Позже… — я сбросил вызов. — Ничего срочного.

Мы снова погрузились в разговор, и время словно растворилось в тепле гостиной. Белинда оказалась не просто умной, но и удивительно открытой. Ее вопросы были острыми, искренними, а смех — заразительным. Не было ни пауз, ни других неловких моментов (за исключением звонка бывшего мужа). Кстати, о нем: девушка призналась, что коттедж ей достался после развода в результате затяжного судебного процесса — и это многое объясняло. Дом был шикарным! Редкий журналист мог позволить себе такой.

Допив чай, я почувствовал, как усталость накатывает мягкой волной. Пора домой. Девушка проводила меня до двери.

— Заходи еще, Клос! — попрощалась со мной Белинда, и в голосе прозвучала не только вежливость.

— Спасибо за вечер, — ответил я, чувствуя, как ее гостеприимство оставило во мне что-то светлое.

* * *

Тишину ночи пронзило стрекотание сверчков. Их монотонная песня, казалось, задавала ритм моим шагам по пыльной обочине. Над головой висела луна — та самая, что в детстве я представлял огромным сырным колесом на небесной нитке.

Но сейчас, глядя на ее холодный свет, я видел в ней нечто большее. Она казалась одиноким маяком в бескрайнем океане пустоты.

Как и ты, Лис.

Ты — где-то там, в километрах от меня. Так же прекрасна и так же далека. Ты освещаешь мой мир, когда вокруг — лишь тьма. Не весь земной шар… Но хотя бы его крохотную часть. Хотя бы меня.

Мой свет в кромешной тьме, мой ориентир в ночи.

Луна скрывается за рваными облаками, а мысли о тебе остаются. Ты такая же единственная, как эта луна. Порой радуешь своим появлением, потом — исчезаешь…

Лис…

Я смотрю на луну всегда, стоит лишь ей появиться. Она — наш мост в бесконечный космос. И она же — мост между влюбленными. Луна может связывать тех, кого разлучило расстояние… Где бы ты сейчас ни была, Лис, просто взгляни на нее. Знай, что я смотрю туда же — и в этот миг между нами нет ни километров, ни времени.

Я вглядываюсь в лунный свет и на поверхности ярко-желтого шара вижу милое лицо прекрасной и доброй девушки, которую так сильно люблю…

Вернувшись домой, я рухнул на кровать. Холодная ночь осталась за окном, а луна, заглядывая в комнату, бросала серебристые блики на стены. Я закрыл глаза, унося с собой твой образ, и впервые за долгое время уснул спокойно, словно она — и ты — незримо охраняли мой сон.

* * *

Проснувшись, первым делом я потянулся к телефону. Сердце забилось быстрее от одной мысли о Лис — так хотелось поскорее услышать ее голос. После нескольких томительных гудков в трубке наконец послышалось сонное приветствие:

— Клос! Как раз собиралась тебе позвонить.

— Привет, милая. Чем занимаешься?

— Недавно проснулась, собираюсь на работу. А ты?

— Да ничем особенным, — мое лицо расплылось в улыбке, стоило представить, как она там, по ту сторону трубки, натягивает сейчас колготки и поправляет непослушную прядь волос. — Тоже только встал. Увидимся сегодня? — спросил я с надеждой.

— Освобожусь примерно… в час. Мы с коллегой сдадим проект — и нас отпустят пораньше.

— Отличные новости! Желаю, чтобы все прошло успешно!

— Так и будет! Ты бы знал, сколько сил и времени в него вложили… Ладно, мне пора бежать.

— До встречи…

Позавтракав, я заперся в кабинете — пришло время закончить пару рабочих отчетов — лишняя взбучка от Энгеля сегодня была ни к чему. Мы с напарником, Генрихом Циммерманном, держали неплохую статистику относительно других детективов, но и у нас были дела, к которым так и не нашлось ни единой зацепки.

Время за работой текло незаметно, растворяясь в строчках отчетов и шорохе бумаг. Резкий звонок будильника вырвал меня из транса ровно в полдень. Я натянул плащ, надел кожаные перчатки — осенний холод уже пробирал до костей — и отправился в Доннерталь, к архитектурному бюро, где работала Элис.

Девушка ждала на лавочке у входа, ее хрупкий силуэт выделялся на фоне серого фасада. Припарковавшись, я вышел, чтобы открыть ей дверцу.

— Как я выгляжу? — спросила Лис, кокетливо наклонив голову.

— Ты спрашиваешь это всегда! И каждый раз ответ один…

— Клос! — девушка улыбнулась, и тепло мгновенно разлилось по моему телу.

— Поедем ко мне?

— Поехали, — легко согласилась она и проскользнула внутрь.

Я знал, что все невзгоды оставят меня в покое уже сегодня — вся эта накопившаяся за неделю дурная масса неприятностей и рутины. Проблемы со здоровьем, темные мысли, усталость… Бессонница. Сегодня черный седан мчался по дороге, рассекая воздух, мчался словно бы в какой-то другой реальности. На пассажирском сиденье полулежала изумленная Лис.

Дорога быстро вывела нас к Штерну, лесному поселку на холмах. Остановившись на светофоре, я заметил Белинду. Девушка шла в сторону своего дома и, разглядев меня, дружелюбно помахала рукой.

— О! — нахмурилась Элис. Она знала всех моих друзей и знакомых, но Белинду увидела впервые. — А это кто?

— Белинда Шефер, журналистка.

— И что она тут делает? — в ее голосе прозвучала легкая ревность.

— Живет, наверное, — я пожал плечами.

— Почему я о ней не слышала?

— Мы познакомились только вчера. По работе. Помнишь, я рассказывал тебе про дело Райнхольда?

Она не ответила. Несколько секунд девушка молча разглядывала незнакомку в зеркале бокового вида, и я видел, как сжимаются уголки ее губ. Затем, обернувшись ко мне, медленно протянула:

— Красивая…

— Лис, перестань! — я мягко притормозил на обочине и повернулся к ней. — Самая красивая — вот она! — мой палец нежно коснулся ее носа.

— Правда? — наигранно нахмурилась Элис.

— Правда, — я улыбнулся. — Самая талантливая, красивая и умная.

Ну вот, наконец она улыбнулась мне в ответ. Слабая, вымученная улыбка, как будто дань привычке. Заметив на себе мой взгляд, тут же отвернулась к окну. По спине пробежал холод.

А вот дом встретил нас теплом. Оставив машину в гараже, мы прошли в коридор. Лис повесила в шкаф свою тоненькую красную куртку и тут же направилась в мой кабинет, где достала из шкафа незаконченное полотно и мольберт. Я помог отнести их на балкон, а девушка захватила кисти и краски.

На холсте застыл Розенберг: не тот серый, грязный мегаполис, панорама которого открывалась мне каждый день с балкона. Это был совершенно другой город — с белыми вершинами гор вдали, зеркальной лентой Эльбы, казино — еще не заброшенным или уже выкупленным и приведенным в порядок… и призрачной серой луной на ярко-голубом небе.

Выбрав кисть, девушка принялась дописывать картину.

Она начала работать над ней еще летом. Теперь же на дворе стояла осень, и город казался каким-то уставшим, больным. Но на холсте Розенберг остался живым, полным сил и красок. Лис это сохранила навсегда, будто ей удалось вдохнуть в полотно свою душу. В этом был ее дар: видеть прекрасное в обыденном.

Я заварил чай с бергамотом и вынес две ароматные чашки на балкон. Мы устроились на лавочке, наслаждаясь этим редким мгновением, когда нам все же удается побыть рядом.

— Ты рисуешь город лучше, чем он есть на самом деле, — заметил я.

Девушка положила голову мне на колени и закрыла глаза.

— Может, я просто вижу то, что скрыто?

— Не просто видишь. Вкладываешь душу…

И как будто вдыхаешь душу в меня…

— Даже не представляешь, как важны сейчас для меня эти слова, — прошептала она.

— Но это же просто слова…

— Знаешь, иногда именно простые слова помогают выжить, — Элис открыла глаза, и ее взгляд пронзил меня насквозь. — Искусство… мой способ не сломаться. Выплеснуть наружу всю тоску, одиночество, боль, что копятся внутри. Превратить их во что-то красивое. Иначе они съедят меня изнутри. Не понимаю только… — она замерла на миг. — А как ты выражаешь свою боль? У тебя ее столько…

Ее слова пронзили меня. Я бросил взгляд на картину, на этот идеальный, защищенный ее красками мир, и мои мысли почему-то понеслись к Ральфу, который тоже искал спасение в творчестве.

Чем же спасался я?

Где-то там, за балконом, продолжал существовать серый, больной город. Но здесь, в этом хрупком мгновении, был только наш мир — созданный ее кистью и моей любовью.

* * *

— Ладно, видимо, на сегодня все, — сказала Лис, когда первые тяжелые капли дождя застучали по перилам. Мы бережно перенесли картину обратно в комнату.

— «Бетонная Луна», — тихо произнесла девушка, задержав взгляд на полотне. — Так я ее назову.

— Из-за этой серой кляксы в углу? — я кивнул на едва заметный мазок.

— Это не клякса. Это — смысл. Видишь, весь город вроде залит солнцем, он кажется живым… А над ним — луна. Не ярко-желтый ночной шар, а серая, бетонная — будто вынуждена притворяться такой же искусственной, как и все внизу. Но правда в том, что именно луна — единственный кусочек чего-то настоящего, кусочек природы в этом рукотворном мире. Она напоминает, что даже в самом хаотичном и неидеальном можно найти что-то прекрасное. Нужно просто захотеть это увидеть и… сохранить.

Задумавшись, я невольно погрузился в картину, позволив ей поглотить себя.

— А для меня эта луна — безмолвный часовой. Застыла над твоим сияющим городом и молча взирает на нас, предупреждая об угрозе. О зле, что пульсирует в подлинном Розенберге, всегда готовом прорваться и уничтожить весь этот хрупкий идеал, который ты защищаешь кистью.

Лис грустно улыбнулась.

— Мы с тобой смотрим на одно и то же, но видим разное. Ты — угрозу, а я — надежду… Отвези меня домой, — тихо попросила она, глядя куда-то в сторону.

— Всё? Ты приехала только ради этого? Ради того, чтобы порисовать? — сердце сжалось от ее тона — какого-то холодного, чужого… и я тут же пожалел о своей резкости.

— Писать, Клос. Картины пишут, — поправила девушка, уйдя от ответа.

На поселок обрушился ливень. Мы сели в машину и поехали в Доннерталь. Дворники лениво смахивали потоки воды со стекла, но мир за окном все равно казался размытым, будто нарисованным акварелью. Капли громко стучали по крыше автомобиля, заполняя собой тягостное молчание, что повисло между нами.