Бетонная Луна. Вселенная Единения. Том 1

III

Маскарад

Как много масок вокруг…

Порой даже не отличишь — где маска, а где лицо. Кажется, что с тех самых пор, как мы построили общество, жизнь наша превратилась в проклятый маскарад, в котором невозможно быть уверенным, кто есть кто на самом деле. Танец теней, где за улыбками и рукопожатиями скрываются намерения, которые не всегда удается разгадать. Никогда не знаешь, кто стоит перед тобой — друг или враг, играющий свою роль. Люди улыбаются, глядя в глаза, но за этой улыбкой может таиться холод.

Для себя я давно уяснил: лучше с изумлением обнаружить, что человек глубже и честнее, чем ты предполагал, чем с горечью понять, что открыл душу тому, кто этого не достоин.

Но иногда маска спадает. В тот миг, в ту секунду, когда человек ее поправляет, ты видишь его настоящим. Запомни это лицо. Оно — твой трофей. С этого момента ты становишься сильнее, ведь теперь точно знаешь, кто перед тобой на самом деле.

Яркое солнышко приветливо, даже назойливо, светило в окно. Лучи его пробивались через неидеально вымытое стекло и медленно ползли по одеялу, щекотали веки — пока наконец не вынудили меня открыть глаза.

— Чертово солнце…

Подушка полетела в сторону окна, бессильно шлепнулась о стекло и рухнула на пол. Голова раскалывалась, во рту — будто кошки насрали…

Заставив себя подняться, я выбрался из кровати и, еле переставляя ноги, направился в ванную. Зубная щетка в моих руках двигалась механически, пока я пытался стряхнуть с себя остатки ночного тумана. Животный голод гнал вниз, на кухню, где я надеялся найти хоть что-то, способное вернуть меня к жизни.

13:14. Входящее от Хайнца. «Ты жив?»

Я усмехнулся. Странно, но похоже, я и правда выспался. Тело было разбитым, однако внутри появилась непривычная легкость и чувство, словно предыдущие дни были одним большим сном.

На завтрак я поджарил глазунью с колбасками и фоном включил телевизор. На местном канале шел дневной выпуск новостей.

— …ну а кульминацией Дня Единения станет традиционный праздничный маскарад на центральной площади, организованный отделом культуры Розенберга — для всех жителей нашего славного города и, конечно же, его дорогих гостей…

Я замер с вилкой в руке.

День Единения. Проклятый город празднует очередную годовщину превращения Европы в американскую туалетную бумагу! У меня были личные основания ненавидеть этот день — унесший жизни моих родителей. Горький ком подкатил к горлу, но мысль о маскараде неожиданно зажгла искру. Может, стоит выбраться на праздник хотя бы раз с тех пор… Ведь это идеальный повод провести все свободное время с Элис.

Я рухнул на диван — тот недовольно скрипнул, и набрал ее номер.

— Привет, Лис! Не отвлекаю? — бросил я взгляд на часы. Вероятно, она на работе.

— В общем-то, нет. Привет! — раздался из трубки ее мягкий голос. Звуковые колебания нежно вошли в ухо, мягко коснувшись барабанной перепонки, и приятное тепло распространилось по всему телу.

— Как твои дела?

— Все хорошо. А у тебя? Справился с бессонницей?

— Кажется, да. По крайней мере, сегодня наконец смог выспаться. Мне снился такой странный… — я запнулся, пытаясь вспомнить, но образы ускользали.

— Что?

— Э-э… Не помню, — я рассмеялся, чувствуя себя глупо. — Ладно, потом расскажу. Давай встретимся сегодня?

— Прости… — ее голос стал тише. — Мне совсем некогда. Нужно посидеть с племянником…

— Жаль, — я даже не удивился. — Слушай, скоро же День Единения. В Даунтауне будет маскарад. Пойдем?

— Маскарад? — короткая пауза. — А, поняла. Конечно! Обязательно сходим.

Пора уже перестать бояться демонов прошлого. И сделать шаг в будущее.

— Люблю тебя. Пока!

— И я тебя, — ее голос дрогнул. — Пока, Клос, звони.

Пусть этот День Единения принесет в мою жизнь что-то хорошее…

Лис бросила трубку.

* * *

Вечером того дня солнце скрылось за лесом раньше обычного. Я стоял на балконе, провожая взглядом огненный шар, лениво скользящий за зубчатые силуэты деревьев. Внутри была пустота, которую не мог заполнить даже этот величественный закат. Накинув плащ, я вышел на улицу.

В нос ударил прохладный осенний воздух, мгновенно взбодривший и разогнавший адреналин по телу. Он пах прелыми листьями и сырой землей — запахом осени, времени, когда природа умирает красиво. Под ногами громко захрустела опавшая листва.

Я двинулся через Штерн бесцельно, вдоль кромки леса.

Мысли, как стая испуганных птиц, разлетелись во все стороны: думал о Лис, о Райнхольде, о Корбле… обо всех, чьи жизни оборвались на том проклятом складе… и о состоявшихся сегодня похоронах. О Франциске, дочке Куно, которая теперь одиноко ждет своего будущего в стенах приюта. И о том странном сне, который я так и не мог вспомнить — он ускользал, как туман, стоило мне попытаться его поймать.

Думал о городе, мире, Единении. О жизни. И о том, как Новый Закон медленно, но верно размывает европейские нации, подтачивая фундамент нашей цивилизации. Преступники и мелкий сброд, словно паразиты, плодятся в этой искаженной реальности, в этой бюрократии, максимально для них благоприятной. Мы должны были что-то изменить. Нас ведь так много…

Мир XXI века, обещавший стать безопасным и спокойным после ужаса двух мировых войн, все глубже и глубже увязал в грязи. Тюрьма «Айзенгиттер» трещала по швам. Скольких туда отправил я? Скольких — наш отдел? Мы работали, как проклятые, но толку не было. Ублюдки выходили на свободу, отсидев свои сроки, и возвращались к старому: рецидив следовал за рецидивом. Они уносили с собой чье-то здоровье, чью-то жизнь, чью-то надежду. Метроном смерти. А сколько преступников и вовсе избегают наказания? Да и была ли тюрьма наказанием, если заключенные жили там лучше некоторых бедняков — законопослушных, добрых, работящих людей, которых сама судьба поставила на колени?

А ведь когда-то все было иначе. Когда-то в качестве высшей меры наказания применялась смертная казнь, которая вдобавок являлась своеобразной мерой устрашения. Предупреждением. Страх материализовывал в головах убогих то, что не могла вложить ни школа, ни совесть: неотвратимость расплаты. Страх заставлял их заглядывать в пропасть, прежде чем сделать шаг. Не всех, но хотя бы некоторых. Когда эту меру отменили, посчитав ее негуманной, уровень преступности начал неумолимо расти.

И вот, этим вечером, под шорох листьев и холодное дыхание осени, во мне родилась Цель. Она была проста и страшна своей ясностью. Она зрела годами, тлела где-то в глубине, а сейчас вспыхнула внутри, и я увидел его — новый мир. Безопасный. Справедливый. Мир, где порядок не просто слово, а закон бытия. Я захотел этого. Не просто мечтать, а создавать.

Может ли один человек что-то изменить? История знает множество таких примеров и дает однозначный ответ — может.

С этими мыслями я добрался до противоположной окраины поселка и повернул назад, уже по улице. Стемнело, но в домах горел свет. Через окна были видны темные, передвигающиеся силуэты. Люди. Погруженные в свои проблемы, потребности, маленькие радости — они ужинали, наводили порядок, смотрели телевизор… И даже не подозревали, что где-то рядом зарождается то, что перевернет их мир.

Вдруг что-то заставило меня остановиться возле небольшого уютного коттеджа. На почтовом ящике, освещенном тусклым светом фонаря, блестела выгравированная фамилия:

«Schäfer».

— Белинда? Та журналистка? — вспомнил я.

— Отличная память, детектив! — раздался знакомый голос у меня за спиной. — Герр Хайнеманн, если не ошибаюсь?

Я обернулся. Она стояла под фонарем — в коротких джинсовых шортах и мешковатой футболке, с полупустым мусорным пакетом в руке. Ее лицо озаряла легкая, почти насмешливая улыбка.

— Зайдешь? — Белинда швырнула пакет в бак и кивнула в сторону дома. — Приглашаю на чай!

— Спасибо, не откажусь, — вырвалось у меня.

Девушка стремительно исчезла в дверях, и я последовал за ней. В прихожей скинул плащ, пытаясь осмотреться, но Белинда, схватив меня за руку, потащила в гостиную. Ее прикосновение было неожиданно теплым, даже обжигающим в контрасте с холодом улицы.

В центре комнаты стоял диван, рядом — журнальный столик из темного дерева, а на стене — огромный телевизор. Хайнц бы душу продал за такой. Теплый свет ламп, синие шторки и искусственная пальма в углу создавали комфортную атмосферу.

— Присаживайся, — указала она на диван. — Тебе чай? Или предпочитаешь кофе? А может, чего покрепче?

— Чай, — выдавил я, борясь с желанием выпить кофе. Крепкий сон сейчас был важнее любых соблазнов.

Она улыбнулась и скрылась на кухне.

— Немного сахара, пожалуйста! — крикнул ей вслед.

— Хорошо!

Я уселся на мягкий диванчик, чуть не утонув в нем. Через пару минут Белинда вернулась с двумя чашками: в моей — чай, в ее — кофе, бодрящий аромат которого тут же заполнил комнату.

— Спасибо.

— Пустяки! — отмахнулась она, усаживаясь рядом. Ее слегка писклявый, но мелодичный голос звучал быстро, четко, как и подобает журналистке, привыкшей ловить каждое слово на лету. — Итак, Клос, давай знакомиться. Расскажи немного о себе, — она наклонилась чуть ближе, и в ее глазах вспыхнул любопытный огонек. — Должна же я понимать, кого пустила в дом. Вдруг ты… маньяк? — девушка рассмеялась, и я невольно улыбнулся в ответ. — Чем увлекаешься?

— Помимо работы… — я задумался, наблюдая за паром над чашкой. — Хочу попробовать себя в политике. Что-то изменить. Сделать мир… лучше.

— О! — ее глаза расширились — не от восторга, а от какой-то внезапной тревоги. Рука судорожно полезла под подушку. На секунду мне показалось, что сейчас между нами появится диктофон, но вместо этого девушка достала бешено вибрирующий телефон и ответила на звонок.

— Да?.. — лицо исказилось в гримасе, будто от приступа внезапной тошноты. — Что тебе надо?! Мы все уже обсудили. Отъебись навсегда! — рявкнула она в трубку и, отключив микрофон, бросила на меня виноватый взгляд: — Клос, прости! Бывший муж…

Я кивнул, пряча улыбку. Сделал глоток чая — и чуть не поперхнулся. Напиток был таким крепким, что если бы я умер прямо сейчас, меня бы подняли этим чаем и заставили допить.

Не стесняясь моего присутствия, Белинда за несколько секунд выпалила в трубку все, что думает о собеседнике, обогатив мой словарный запас парой матерных выражений. Закончился ее монолог так же резко, как и начался — девушка просто выключила телефон. Как говорится, эффективность телефонного разговора обратно пропорциональна затраченному на него времени.

— Так… на чем мы… — спросила Белинда, пытаясь вернуть себе спокойствие, но нельзя было не заметить, как дрожит ее голос и как побелели костяшки пальцев, сжимавшие чашку.

— На политике, кажется, — подсказал я, стараясь не акцентировать внимание на ее состоянии. Что-то подсказывало, что за этим звонком скрывается целая история, но я не стал лезть в чужую душу. — Т-а-ак…

Теперь мой телефон прервал наш разговор, торжественно запев гимном старой Германии5. Я бросил взгляд на экран — Хайнц. Черт, забыл ему ответить.

— Понятны мне твои политические взгляды, — ухмыльнулась журналистка. — Возьми трубку!

— Позже… — я сбросил вызов. — Ничего срочного.

Мы снова погрузились в разговор, и время словно растворилось в тепле гостиной. Белинда оказалась не просто умной, но и удивительно открытой. Ее вопросы были острыми, искренними, а смех — заразительным. Не было ни пауз, ни других неловких моментов (за исключением звонка бывшего мужа). Кстати, о нем: девушка призналась, что коттедж ей достался после развода в результате затяжного судебного процесса — и это многое объясняло. Дом был шикарным! Редкий журналист мог позволить себе такой.

Допив чай, я почувствовал, как усталость накатывает мягкой волной. Пора домой. Девушка проводила меня до двери.

— Заходи еще, Клос! — попрощалась со мной Белинда, и в голосе прозвучала не только вежливость.

— Спасибо за вечер, — ответил я, чувствуя, как ее гостеприимство оставило во мне что-то светлое.

* * *

Тишину ночи пронзило стрекотание сверчков. Их монотонная песня, казалось, задавала ритм моим шагам по пыльной обочине. Над головой висела луна — та самая, что в детстве я представлял огромным сырным колесом на небесной нитке.

Но сейчас, глядя на ее холодный свет, я видел в ней нечто большее. Она казалась одиноким маяком в бескрайнем океане пустоты.

Как и ты, Лис.

Ты — где-то там, в километрах от меня. Так же прекрасна и так же далека. Ты освещаешь мой мир, когда вокруг — лишь тьма. Не весь земной шар… Но хотя бы его крохотную часть. Хотя бы меня.

Мой свет в кромешной тьме, мой ориентир в ночи.

Луна скрывается за рваными облаками, а мысли о тебе остаются. Ты такая же единственная, как эта луна. Порой радуешь своим появлением, потом — исчезаешь…

Лис…

Я смотрю на луну всегда, стоит лишь ей появиться. Она — наш мост в бесконечный космос. И она же — мост между влюбленными. Луна может связывать тех, кого разлучило расстояние… Где бы ты сейчас ни была, Лис, просто взгляни на нее. Знай, что я смотрю туда же — и в этот миг между нами нет ни километров, ни времени.

Я вглядываюсь в лунный свет и на поверхности ярко-желтого шара вижу милое лицо прекрасной и доброй девушки, которую так сильно люблю…

Вернувшись домой, я рухнул на кровать. Холодная ночь осталась за окном, а луна, заглядывая в комнату, бросала серебристые блики на стены. Я закрыл глаза, унося с собой твой образ, и впервые за долгое время уснул спокойно, словно она — и ты — незримо охраняли мой сон.

* * *

Проснувшись, первым делом я потянулся к телефону. Сердце забилось быстрее от одной мысли о Лис — так хотелось поскорее услышать ее голос. После нескольких томительных гудков в трубке наконец послышалось сонное приветствие:

— Клос! Как раз собиралась тебе позвонить.

— Привет, милая. Чем занимаешься?

— Недавно проснулась, собираюсь на работу. А ты?

— Да ничем особенным, — мое лицо расплылось в улыбке, стоило представить, как она там, по ту сторону трубки, натягивает сейчас колготки и поправляет непослушную прядь волос. — Тоже только встал. Увидимся сегодня? — спросил я с надеждой.

— Освобожусь примерно… в час. Мы с коллегой сдадим проект — и нас отпустят пораньше.

— Отличные новости! Желаю, чтобы все прошло успешно!

— Так и будет! Ты бы знал, сколько сил и времени в него вложили… Ладно, мне пора бежать.

— До встречи…

Позавтракав, я заперся в кабинете — пришло время закончить пару рабочих отчетов — лишняя взбучка от Энгеля сегодня была ни к чему. Мы с напарником, Генрихом Циммерманном, держали неплохую статистику относительно других детективов, но и у нас были дела, к которым так и не нашлось ни единой зацепки.

Время за работой текло незаметно, растворяясь в строчках отчетов и шорохе бумаг. Резкий звонок будильника вырвал меня из транса ровно в полдень. Я натянул плащ, надел кожаные перчатки — осенний холод уже пробирал до костей — и отправился в Доннерталь, к архитектурному бюро, где работала Элис.

Девушка ждала на лавочке у входа, ее хрупкий силуэт выделялся на фоне серого фасада. Припарковавшись, я вышел, чтобы открыть ей дверцу.

— Как я выгляжу? — спросила Лис, кокетливо наклонив голову.

— Ты спрашиваешь это всегда! И каждый раз ответ один…

— Клос! — девушка улыбнулась, и тепло мгновенно разлилось по моему телу.

— Поедем ко мне?

— Поехали, — легко согласилась она и проскользнула внутрь.

Я знал, что все невзгоды оставят меня в покое уже сегодня — вся эта накопившаяся за неделю дурная масса неприятностей и рутины. Проблемы со здоровьем, темные мысли, усталость… Бессонница. Сегодня черный седан мчался по дороге, рассекая воздух, мчался словно бы в какой-то другой реальности. На пассажирском сиденье полулежала изумленная Лис.

Дорога быстро вывела нас к Штерну, лесному поселку на холмах. Остановившись на светофоре, я заметил Белинду. Девушка шла в сторону своего дома и, разглядев меня, дружелюбно помахала рукой.

— О! — нахмурилась Элис. Она знала всех моих друзей и знакомых, но Белинду увидела впервые. — А это кто?

— Белинда Шефер, журналистка.

— И что она тут делает? — в ее голосе прозвучала легкая ревность.

— Живет, наверное, — я пожал плечами.

— Почему я о ней не слышала?

— Мы познакомились только вчера. По работе. Помнишь, я рассказывал тебе про дело Райнхольда?

Она не ответила. Несколько секунд девушка молча разглядывала незнакомку в зеркале бокового вида, и я видел, как сжимаются уголки ее губ. Затем, обернувшись ко мне, медленно протянула:

— Красивая…

— Лис, перестань! — я мягко притормозил на обочине и повернулся к ней. — Самая красивая — вот она! — мой палец нежно коснулся ее носа.

— Правда? — наигранно нахмурилась Элис.

— Правда, — я улыбнулся. — Самая талантливая, красивая и умная.

Ну вот, наконец она улыбнулась мне в ответ. Слабая, вымученная улыбка, как будто дань привычке. Заметив на себе мой взгляд, тут же отвернулась к окну. По спине пробежал холод.

А вот дом встретил нас теплом. Оставив машину в гараже, мы прошли в коридор. Лис повесила в шкаф свою тоненькую красную куртку и тут же направилась в мой кабинет, где достала из шкафа незаконченное полотно и мольберт. Я помог отнести их на балкон, а девушка захватила кисти и краски.

На холсте застыл Розенберг: не тот серый, грязный мегаполис, панорама которого открывалась мне каждый день с балкона. Это был совершенно другой город — с белыми вершинами гор вдали, зеркальной лентой Эльбы, казино — еще не заброшенным или уже выкупленным и приведенным в порядок… и призрачной серой луной на ярко-голубом небе.

Выбрав кисть, девушка принялась дописывать картину.

Она начала работать над ней еще летом. Теперь же на дворе стояла осень, и город казался каким-то уставшим, больным. Но на холсте Розенберг остался живым, полным сил и красок. Лис это сохранила навсегда, будто ей удалось вдохнуть в полотно свою душу. В этом был ее дар: видеть прекрасное в обыденном.

Я заварил чай с бергамотом и вынес две ароматные чашки на балкон. Мы устроились на лавочке, наслаждаясь этим редким мгновением, когда нам все же удается побыть рядом.

— Ты рисуешь город лучше, чем он есть на самом деле, — заметил я.

Девушка положила голову мне на колени и закрыла глаза.

— Может, я просто вижу то, что скрыто?

— Не просто видишь. Вкладываешь душу…

И как будто вдыхаешь душу в меня…

— Даже не представляешь, как важны сейчас для меня эти слова, — прошептала она.

— Но это же просто слова…

— Знаешь, иногда именно простые слова помогают выжить, — Элис открыла глаза, и ее взгляд пронзил меня насквозь. — Искусство… мой способ не сломаться. Выплеснуть наружу всю тоску, одиночество, боль, что копятся внутри. Превратить их во что-то красивое. Иначе они съедят меня изнутри. Не понимаю только… — она замерла на миг. — А как ты выражаешь свою боль? У тебя ее столько…

Ее слова пронзили меня. Я бросил взгляд на картину, на этот идеальный, защищенный ее красками мир, и мои мысли почему-то понеслись к Ральфу, который тоже искал спасение в творчестве.

Чем же спасался я?

Где-то там, за балконом, продолжал существовать серый, больной город. Но здесь, в этом хрупком мгновении, был только наш мир — созданный ее кистью и моей любовью.

* * *

— Ладно, видимо, на сегодня все, — сказала Лис, когда первые тяжелые капли дождя застучали по перилам. Мы бережно перенесли картину обратно в комнату.

— «Бетонная Луна», — тихо произнесла девушка, задержав взгляд на полотне. — Так я ее назову.

— По этой серой кляксе в углу? — я кивнул на едва заметный мазок.

— Это не клякса. Это — смысл. Видишь, весь город вроде залит солнцем, он кажется живым… А над ним — луна. Не ярко-желтый ночной шар, а серая, бетонная — будто вынуждена притворяться такой же искусственной, как и все внизу. Но правда в том, что именно луна — единственный кусочек чего-то настоящего, кусочек природы в этом рукотворном мире. Она напоминает, что даже в самом хаотичном и неидеальном можно найти что-то прекрасное. Нужно просто захотеть это увидеть и… сохранить.

Задумавшись, я невольно погрузился в картину, позволив ей поглотить себя.

— А для меня эта луна — безмолвный часовой. Застыла над твоим сияющим городом и молча взирает на нас, предупреждая об угрозе. О зле, что пульсирует в подлинном Розенберге, всегда готовом прорваться и уничтожить весь этот хрупкий идеал, который ты защищаешь кистью.