Бетонная Луна. Вселенная Единения. Том 1

— А ты бы хотел стать бургомистром? — спросил я. — Чтобы изменить все это…

Комиссар молча посмотрел на меня, а затем громко рассмеялся. Дальше ехали молча, но спустя какое-то время я все же рискнул выговориться до конца.

— Ты никогда не задумывался над тем, как формируется преступник?

Энгель хмыкнул, откинувшись в кресле.

— Академию решил вспомнить? Ну давай.

— Я имею в виду… То, что мы делаем — как будто подчищаем общество вместо того, чтобы в корне пресекать преступления. Сажаем за решетку одних, тут же появляются другие, выходят из тюрьмы третьи. Какой-то замкнутый круг! Почему бы не создать такую систему, где сама мысль о том, что можно переступить закон, будет казаться абсурдной? Где люди дают себе отчет: наказание столь неотвратимо и сурово, что выгоднее оставаться законопослушным.

Энгель не ответил. Задумавшись о чем-то, он смотрел вперед сквозь лобовое стекло, и в его глазах отражались мерцающие огни города. Фары выхватили из тьмы заброшенную детскую площадку — сломанные качели напоминали виселицы.

— Наша проблема в том, что полиция борется с преступниками уже как со следствием, а не с причиной, — продолжил я.

— Не наша это проблема! Родителей, учителей… политиков в конце концов. А нам лишь разгребать это дерьмо!

— Я лишь хочу сказать, что общество само взращивает монстров. Когда кто-то портит другому жизнь, он же не думает, что оставляет после себя психологическую травму. И речь не только о конченых преступниках типа убийц и грабителей — с ними и так все понятно. В этот же список я бы отнес извергов, взяточников, хулиганов, маргиналов, и даже неверных возлюбленных…

— О, понесло тебя! — Энгель достал сигарету.

— Мы оцениваем таких людей как «ненормальных». Тогда вопрос: кто их такими сделал?! Один ломает психику другому. Тот, в свою очередь, портит жизнь следующему… бесконечная цепная реакция травмированных людей!

— Охренеть, да ты сегодня в ударе! Прямо как твой отец… — он вдруг резко замолчал. — Нельзя пресечь это в корне! Травмы могут скрываться в самом детстве! Мы не можем проконтролировать жизнь каждого человека с рождения!

— Не можем?

В машине снова установилась длительная пауза.

— Клос…

— Что?

— Преступность — это гниль, которую надо удалять хирургическим путем. Для этого общество и придумало полицию. Для безопасности. Это мы. Это наша работа. И как бы тебе ни хотелось лучшего, мы уже делаем для этого города все возможное! Все, что в наших силах. Может, сделали бы и больше, но вместо того, чтобы заниматься работой, чиновники плодят чиновников и создают друг другу внутреннюю работу. Спасибо тебе, господин Паркинсон4. Произошло вот убийство — что делать? Писать чертовы бумаги. Одним, другим, замам, заместителям замов… А если что-то не напишешь — напиши, почему не написал. Эта машина бюрократии жрет сама себя! Ты сам все знаешь.

На этот раз я решил промолчать.

Энгель. Хронический стресс от работы сжег его изнутри, привел к раздражительности, цинизму и эмоциональному истощению. Его пассивность подчеркивала, как травма может парализовать. Надеюсь, меня это не коснется.

— Верю, что когда-нибудь мы будем жить в другом обществе.

«Добро пожаловать в Розенберг!» — прочитал я на пробитой пулей табличке.

— Это будет светлый и чистый мир равенства и справедливости!

* * *

Воскресенье, 2 октября

В полночь мы подъехали к Даунтауну, где стеклянные небоскребы, словно мрачные исполины, отражали тусклый свет фонарей. Их холодные фасады безразлично взирали на нас сквозь тонированные стекла. Над этим искусственным каньоном висела бледная луна — одинокий свидетель ночных происшествий.

Впереди показалось гигантское здание главного управления полиции Розенберга — монументальный памятник закону.

Оставив машину на подземной парковке, мы прошли к лифту и поднялись в участок. Комиссар отправился в свой кабинет, а я быстрым шагом по длинному безликому коридору, где в воздухе витал едкий аромат дешевого кофе, смешанный с запахом сигарет — прямиком в отдел по расследованию убийств.

В тесном помещении с тусклым освещением за одним из столов сидел мой ровесник — высокий и худощавый Мориц Нойманн. Его смуглое лицо обрамляли густые каштановые кудри, а во взгляде читалась привычная внимательность. Он часто улыбался, но еще чаще сидел молча с задумчивым видом.

— Привет! — я протянул руку.

— Здорово! — отозвался он, не отрываясь от каких-то бумаг. На его столе всегда царил хаос: груды папок, документы, а под стеклом — коллекция пожелтевших газетных вырезок. Над монитором скромно висела грамота, подтверждающая, что он лучший в нашей ячейке. Да и не только в нашей — я был убежден, что именно Морицу суждено однажды стать комиссаром полиции.

— Как дела?

— Прошлой ночью в Карбоне взорвали машину помощника депутата. Мы с Ханком выезжали на место, — почти не глядя на меня, выпалил он. — Оракул отправил к нам Хайнца, как оказалось — зря. Ни улик, ни свидетелей… Зато мотивов хоть отбавляй.

— А мы с комиссаром были в доках, — сказал я. — Психопат захватил заложников и держал их на заброшенном складе. Райнхольд Вульф — тебе о чем-нибудь говорит это имя?

Мориц кивнул.

— Среди заложников были… родственники наших ребят. Райнхольд устроил очередную смертельную игру, а потом… взорвал здание. Склад рухнул вместе со всеми, кто был внутри.

— Да, я в курсе, — спокойно сказал Мориц. Слухи в полиции распространяются быстрее, чем официальные сводки.

Дверь с грохотом распахнулась, и в помещение вошел мой друг и напарник — детектив Генрих Циммерманн. Хайнц, как его все звали, был среднего роста, с короткими волосами, пронзительными голубыми глазами и острыми чертами лица. Его неизменная улыбка и специфический юмор разгоняли мрачную атмосферу участка. Добрый, надежный и, пожалуй, слишком человечный для этого места, Хайнц был на год младше меня.

— Привет, дружище, — бросил он, широко улыбаясь. — Привет, Мориц!

Напарник сел за свой стол — полную противоположность столу Морица. Никаких бумаг, ни одной лишней детали — только компьютер, принтер, сканер, часы и кактус, выстроенные с геометрической точностью. Системный блок загудел, пальцы быстро забегали по клавиатуре.

Вздохнув, я обреченно опустился на кресло за свое рабочее место — аккуратное, но все же с налетом беспорядка.

Мориц и Генрих были отличными детективами, что не соответствовало тому контингенту, который обычно отправляли в ночную смену. Полагаю, начальство спихнуло их сюда, чтобы хоть кто-то нормально работал ночью. В противном случае из открытых дел можно было бы возвести вторую Берлинскую стену, чтобы окончательно отгородиться от граждан, осмелившихся беспокоить полицию по ночам.

— Какое-то дерьмо! — выругался Хайнц, стукнув по клавиатуре.

— Не говори… — пробормотал Мориц, не отрывая глаз от монитора. Он уже несколько дней пересматривал записи с камер. И хотя нейросеть давно выдала результаты, упрямый детектив всегда перепроверял все сам.

— Клос, будь другом, вскипяти воду, — зевнув, попросил напарник. — Кажется, я не выживу, если сейчас же не получу кофеин!

— Ханк сделает, — сказал я, подавляя ответный зевок.

И действительно, через минуту дверь вновь открылась, и с большим опозданием в помещение ввалился детектив Ханк Бауэр: высокий, довольно крепкий парень с длинными светлыми волосами, овальным лицом и открытым лбом, он был мастером стрельбы из снайперской винтовки и таким же мастером в игре на гитаре. Ханк вполне мог повторить судьбу Ральфа и стать музыкантом, но какое-то проклятие заставило его задержаться в полиции. Он редко улыбался, хотя обожал пошутить. Ему, как и мне, уже стукнуло двадцать семь лет.

— Что, Клос, уже засыпаешь? — спросил Ханк. — Кофе?

— Мне! — тут же вклинился Хайнц.

— Чертовы ночные смены, — пробормотал я, чувствуя, как веки наливаются свинцом.

— И не говори…

Но сон мигом испарился: в половине третьего поступил вызов. Потом еще один. Два убийства, которые будут преследовать нас в отчетах.

Долгожданный конец рабочего дня, и вот я уже дома, в постели. Казалось, еще секунда — и провалюсь в сон. Но едва закрыл глаза, как в барабанные перепонки настойчиво постучали. Где-то, кажется, в ванной, начала капать вода. Терпение лопнуло быстро — пришлось встать и перекрыть кран.

Но стоило вернуться в кровать, как тут же появился новый раздражитель — солнце. Его настырные лучи пробивались сквозь шторы, не давая расслабиться. Я закрыл лицо подушкой. Не помогло.

С тихими проклятьями я поднялся, подхватив на руки Викки, и побрел в гостиную. Тишину тут же заполнил телевизор, бубнящий что-то о политических скандалах, пока стрелки часов медленно ползли к девяти утра.

Сон так и не пришел.

В Розенберге время текло по своим законам — то ускоряясь в погонях, то застывая в прокуренных кабинетах, среди кип бумаг. Сегодня оно никуда не спешило, взяло выходной и решило немного полениться… Кстати, совсем забыл, что Энгель обещал мне выходной. Возможно, завтра. Или никогда.

Я наспех позавтракал, потом набрал Мелани — мы договорились встретиться вечером. Оставалось только надеяться, что к тому времени не засну.

Хотя нет, я надеялся на обратное…

* * *

Воскресенье, 2 октября

Ровно в шесть вечера я стоял у ворот дома Беккеров. Дверь распахнулась почти сразу, и в проеме показалась моя лучшая подруга — Мелани.

— Привет! Классное платье! — не сдержался я, ткнув в ее любимый домашний халат.

— Клос! — она бросилась ко мне с объятиями. — Так давно тебя не видела!

— И я соскучился.

— Рассказывай, как ты? Хотя, погоди — быстренько переоденусь, и поговорим по пути. Кстати, куда направимся?

Я молча кивнул в сторону узкой тропы, которая терялась в лесной чаще прямо между нашими участками.

— А мы не заблудимся? — с легкой тревогой спросила подруга.

— Не говори глупостей, Мел…

— Тогда я сейчас… накину одежду «бомжа» — и вперед, — девушка скрылась в глубине дома.

Я очень хорошо знал этот лес. Здесь, среди шепота листвы, я оставил столько мыслей, что они, казалось, впитались в воздух, став его частью, его душой. Мое убежище.

Мел вышла, и мы шагнули в лесной мир, совершенно иной, не такой, как Розенберг. Хотя было у них и кое-что общее — здесь также кипела жизнь. До наших ушей доносилось множество самых разных звуков, шорохов. Сделав несколько шагов, мы замерли, наблюдая за белкой: та, озираясь, торопливо закапывала в мягкую землю свой клад. Где-то высоко на ветках еще звенели птичьи трели, которые уже совсем скоро сменятся совиными «у-у».

Когда мы вошли под тень деревьев, Мелани взяла меня за руку.

— Пошли дальше, — сказал я с ободряющей улыбкой.

Последние огни поселка скрылись за нашими спинами, и девушка крепче сжала мою ладонь.

— Не бойся, — мой голос прозвучал настолько спокойно, что я буквально почувствовал, как дрожь в ее руке стала стихать. — Ты же знаешь, я здесь как дома.

Мы провели в этом лесу почти все детство — маленькие бесстрашные исследователи… Но после того, как мама Мелани трагично погибла, что-то в подруге надломилось. Она словно потеряла с ним связь: лес, когда-то родной, стал для нее чужим, полным тревожных теней. Я же, наоборот, приходил сюда все чаще, найдя утешение.

— Как у вас с Элис? — вдруг спросила девушка, осторожно переступая через трухлявый пень.

Я невольно сбавил шаг.

— В целом… нормально. Правда… — слова не сразу нашлись.

— Что случилось?

— Мы очень редко видимся. Гораздо реже, чем в начале отношений. У нее так много дел, что почти не остается времени на это… А главное, Лис не хочет, или не может переехать ко мне.

— Так пойми ее, Клос! — Мелани остановилась, заставив меня обернуться. — В ее жизни ведь должен быть не только ты, но и семья, друзья, работа. Какие-нибудь увлечения…

— Порой мне кажется, что у Лис есть все, что ты перечислила, но нет меня. Как будто мы и не пара вовсе, а просто… знакомые. Я понимаю, о чем ты, Мел, просто… если бы мы с ней жили вместе — то я не чувствовал бы себя таким одиноким. Даже когда она на работе. Даже когда она с друзьями. Или еще с кем-нибудь… Я чувствовал бы нас. Понимаешь? А то, что между нами сейчас… Мне тяжело дается быть одному. Нужны люди рядом! Нужна она…

— Клос, — она мягко коснулась моего запястья. — В жизни далеко не все происходит так, как мы этого хотим…

— Человек предполагает, а Бог располагает… — тихо прошептал я, глядя в темную чащу впереди.

Сумерки сгущались, обволакивая лес мягкой дымкой. Мы сменили тему уже несколько раз, но мысль о Лис засела в сознании, как заноза, и за ней тянулся риторический вопрос наших отношений. Когда я откровенно зависал, Мелани легонько била меня кулаком по плечу.

— Клос! Ты вообще со мной или что?!

В этот раз удар пришелся по затылку. Я отскочил, и прежде, чем она сообразила что к чему, быстро скрылся за стволом старого дуба.

— Кло-о-ос! — ее крик разнесся по лесу. — Я тебя убью!

Мой смех эхом разлетелся среди деревьев.

— Ты ненормальный? Выйди, и я закопаю тебя здесь же! — грозила она.

Спина скользнула по коре, и я опустился на землю. Пахло мхом, влажной землей и прелыми листьями. Я обхватил колени, и тут она накрыла меня снова — та, другая мысль. Она вернулась и начисто затмила собой все.

Отношения… Разве не должны они быть островком радости? Местом, где тебя понимают без слов, где вы в одном союзе, идете общей тропой по судьбе. А мы… уже год мы топчемся на месте, а то и вовсе делаем шаги назад.

Внезапно мир погрузился во тьму — чьи-то ладони мягко, но настойчиво закрыли мне глаза, прервав поток мыслей.

— Мелани! — выдохнул я, почти не сомневаясь.

Тишина. Ни звука в ответ.

— Мел? — повторил уже серьезнее, схватив ее за руку.

— Нашла-а-а! — девушка сияла от победы. — Испугался?

— Еще бы, — я усмехнулся.

— А если вот так? — хитро ухмыльнувшись, она набрала охапку сухих листьев и резким движением сунула мне за шиворот.

— Поздравляю, — спокойно сказал я, вытряхивая осень из-под куртки. — Будешь сама стирать или сдашь в химчистку?

— Мечтай, — ответила она, победно вздернув подбородок.

Мы еще немного прогулялись по лесу, пока не вышли на опушку, где, поддавшись внезапному порыву, закружились в нелепом танце под аплодисменты веток. Затем, когда уже окончательно стемнело, я проводил подругу домой и отправился к себе, неся в груди странную смесь тепла и тревоги.

Лес уснул. И только мои мысли, как опавшие листья, тихо кружились в нем — о счастье, дружбе и о полумертвых человеческих отношениях.

* * *

Понедельник, 3 октября

Потолок. Тени. Ветки за окном, колышимые ветром, рисовали на белоснежной поверхности причудливые узоры — то ли лица, то ли силуэты зверей, то ли просто хаос. Я перевернулся на бок, потом на спину, снова на бок. Вздохнул.

Ну где же ты, царство Морфея?

Время тянулось мучительно долго. Я метался по квартире, пытаясь обмануть собственное тело. Попробовал посидеть на подоконнике. Полежать на нем. Потом — на полу. На диване в гостиной. В конце концов снова вернулся в кровать. Ничто не помогало.

Я едва узнал себя в зеркале: из отражения смотрел изможденный человек с воспаленными глазами, под ними темные круги, будто нарисованные углем. Еще немного, и Руди из отдела по борьбе с наркотиками начнет задавать мне вопросы.

— Черт, — выдохнул я.

Отражение промолчало.

Взяв телефон, я отправил Лис сообщение с пожеланием доброго утра. Договорились встретиться в три часа в Доннере. Обычно она приезжала ко мне в Штерн, но сегодня мы решили пройтись по магазинам — может, смена обстановки пойдет на пользу.

За окном царила пасмурная осень. Выезжая из поселка, я не мог отвести взгляда от пылающего золотом леса. Когда что-то видишь слишком часто, перестаешь замечать в этом красоту…

Я пересек небольшой мостик, прибавил скорость и вскоре растворился в кипящем жизнью Розенберге. Огромный торговый центр «Американка» встретил меня холодным блеском витрин. Припарковавшись, я направился навстречу любимой, надеясь, что ее присутствие сделает мое состояние хоть капельку лучше.

Элис стояла у входа, и даже в этой серости она казалась солнечным пятном — волосы до плеч, торчащие из-под необычной шапочки с козырьком, едва заметная улыбка, зеленые глаза.

Когда я подошел ближе, меня тут же окутал знакомый сладкий запах ее духов. Я притянул девушку к себе. Мимо спешили люди, не обращая на нас никакого внимания.

— Ты чего? — тихо спросила она.

— Думаю, — ответил я, не выпуская любимую из объятий.

Лис посмотрела на меня, улыбнувшись, и сказала:

— Много думать вредно. Мы людям пройти мешаем!

— Нет.

— Да!

Споры с ней могли длиться вечно. И я любил эти моменты — ее упрямство, своенравие, ту живую искру, которая всегда вспыхивала в глазах, когда она начинала спорить. А когда Лис говорила «да», слегка кивая головой, это выглядело так, будто она поддакивала самой себе — уверенной, независимой…

— Пойдем перекусим? — предложил я, стараясь скрыть усталость.

— Я как раз за этим сюда пришла! — подмигнув, ответила девушка.

Мы зашли в торговый центр и поднялись на эскалаторе к фуд-корту.

— Как твои дела? — поинтересовался я.

— Да в целом нормально. Только устала сильно. На работе происходит какой-то ад. А ты как?

Если у Элис — «ад», то что же тогда у меня?

— Что там происходит?

— Просто тяжелый день… — она нахмурилась. — Ненавижу, когда ты уходишь от ответа.

— У меня все хорошо.

Девушка промолчала, уставившись на рекламную вывеску, а потом спросила:

— Тебе не холодно?

— Рядом с тобой мне всегда тепло. Помнишь? «Маленькое солнышко — частички, что сейчас в твоем теле, когда-то горели в недрах звезд…»

На миг перед глазами возник наше первое Рождество: запах ели, мандаринов и ее духов. Приглушенный свет гирлянд. А еще — открытка, которую я вложил в подарок для Лис. Строки, написанные от руки, еще полные веры, что счастье у нас впереди. В голове тихо заиграла музыка из тех дней, и где-то глубоко внутри разлилось забытое тепло.

Я попытался улыбнуться, но она резко отвела взгляд куда-то вниз. Видимо, мой потрепанный вид говорил сам за себя.

— А дрожишь почему? — наконец спросила она.

Я вытянул руку и заметил небольшой тремор.

— А, это… Не могу нормально выспаться из-за этих чертовых смен.

— Ну вот, а говоришь, что все хорошо. К врачу не ходил?

— Пока нет необходимости. Думаю взять отгул и просто отоспаться. Уверен, это все, что мне сейчас нужно.

Мы зашли в нашу любимую кофейню и устроились за столиком у панорамного окна, откуда открывался вид на все этажи торгового центра.

— Что будешь? — спросила Лис. — Надеюсь, не кофе?

— Хотелось бы кофе… — начал я, но она мгновенно перебила:

— Тебе нельзя!

— Но…

— Нет!

Возникла пауза, в которую мы оба молча уткнулись в меню, хотя знали его наизусть. Когда подошла официантка, я заказал травяной чай, а Лис — чашку латте.

— Потом зайдем за юбкой, которую я заказала, — сказала она, рассеянно помешивая ложкой молочную пенку. — И в аптеку. Купишь снотворное.

Я кивнул, уставившись на узор в ее чашке. В его причудливых линиях мне почудилось что-то тревожное. Элис тоже задумалась, нервно покусывая губу. Я осторожно коснулся ее руки. Девушка медленно подняла на меня взгляд и посмотрела прямо в глаза — будто искала в них что-то. Видела ли она там отблеск пожара с той ночи, когда взорвался склад? А может, огонь любви, что горел во мне каждый раз, когда я смотрел на нее.

Мы улыбнулись друг другу. Она отвела взгляд.

Какое же это счастье, когда Лис смотрит на меня, когда улыбается мне…

Когда она рядом.

Мы провели вместе два часа — вечность по меркам мухи, но для меня — лишь миг. Снотворное так и не купили — Элис опаздывала, и я пообещал, что обязательно зайду в аптеку позже. Проводив девушку домой, поцеловал ее на прощанье и еще долго смотрел вслед удаляющемуся силуэту любимой.

Амбивалентные чувства переполняли меня: счастье настоящей любви переплеталось с тоской из-за редких встреч. Это было неправильно, несправедливо, но пока ничего нельзя было изменить. Она не могла.

Я сел в машину и бесцельно кружил по городу, пытаясь унять внутреннюю пустоту. Дороги Розенберга мерцали под фонарями, но их свет не касался меня.

Вернувшись домой, рухнул на диван перед телевизором. Кадры сменяли друг друга, мысли были далеко. Сон, как и прежде, не пришел.

* * *

Вторник, 4 октября

К следующему утру я был на грани. Бессонница выела меня изнутри, оставив лишь хрупкую оболочку. Все же пришлось съездить в аптеку, чтобы купить блистер сильнодействующего снотворного. Так ослаб, что едва волочил ноги, звуки доносились будто сквозь толщу воды, и даже мысль о еде вызывала тошноту.

Хуже всего, что этой ночью мне предстояла смена, но в таком состоянии я не мог сосредоточиться даже на простейших задачах. Похоже, стоит показаться врачу.

В час дня я проглотил первую таблетку. Ничего. Спустя полчаса — вторую, уже без всякой надежды. Лежа перед телевизором, я тупо уставился в мерцающий экран, но сознание упрямо отказывалось отключаться.

Когда часы напомнили о службе, я, тяжело вздохнув, с трудом поднялся, завалился в автомобиль и медленно поехал в участок. Руки, ватные и непослушные, едва удерживали руль. Ноги то вяло давили на педаль, то проваливались в пол. Все расплывалось перед глазами, в висках стучало, по телу разливался лихорадочный жар.

Добравшись до рабочего места, я без сил рухнул за стол, уткнувшись головой в холодную поверхность. Мориц, погруженный в бумаги, отложил их и оценивающе окинул меня взглядом.

— Ты как? — бросил он вместо приветствия.

— Бессонница… — пробормотал я, с трудом разжимая губы.

Коллега молча достал из ящика стола упаковку таблеток какой-то странной формы и протянул мне.

— Держи. Мощная штука. Проверено на себе. Как поспишь, станет легче.

— Я уже… принял снотворное…

— Не спорь! — отрезал он.

Не в силах сопротивляться, я покорно проглотил большую зеленую таблетку. Почти мгновенно по телу прокатила дрожь, но сна не последовало. Наоборот — реальность начала раскалываться. Сознание двоилось, мысли путались, тело будто растворялось в воздухе.

«Надо бы взять у Энгеля обещанный отгул…», — мелькнуло в голове, прежде чем мир куда-то поплыл. Исчезли все звуки. Хотелось закричать, но губы предательски склеились. Не было сил. Наконец, бессмысленно перебирая бумаги, я отключился. Голова рухнула на стол, разум провалился в бездну. И приснился мне такой сон…

Будто я сижу на балконе и смотрю в небо — голубое, чистое, неестественно безупречное, как на детском рисунке. Солнце висит неподвижно, словно кто-то приклеил его к небосводу.

Вдруг — грохот. Откуда ни возьмись ко мне на задний двор, разрывая воздух, падает… болид! Он с силой врезается в землю, поднимая в воздух клочья грунта. Сердце колотится, я бегом спускаюсь вниз.

Мамин сад роз — уничтожен. Вместо него, в центре небольшой воронки, извиваясь, клубится густой дым. Пыль оседает, обнажая обломки породы, что странным образом складываются в подобие ритуального круга.

Заглядываю в яму и замираю: на дне лежит младенец. Он плачет, но звук его плача — не человеческий. Это скрежет металла, вой ветра в трубах, стук костяшек домино, падающих в бесконечность.