Бетонная Луна. Вселенная Единения. Том 1

Лестница на второй этаж вела в просторный коридор, огороженный балюстрадой и залитый мягким светом. Здесь находилась большая ванная комната с джакузи, а также кабинет, копирующий мое рабочее место в полицейском участке. На стенах висели фотороботы подозреваемых, грамоты за достойную службу и старые, пожелтевшие газетные вырезки, рассказывающие о заслугах отца: молчаливое напоминание о том, каким он был, и о высоте, к которой мне предстояло стремиться. Это было убежище от суеты, позволявшее полностью погрузиться в работу, не отвлекаясь на мелочи. Рядом располагались две спальни и длинный балкон, с которого открывался вид на задний двор и бескрайнее море леса, уходящего за горизонт.

Старый особняк, возведенный несколько поколений назад — еще до основания Розенберга — хранил в себе немало тайн. Помню, как однажды в детстве мы играли с отцом в прятки. Он решил пошутить — зная, что я подглядываю, спрятался за лестницей. Я уже был готов торжествующе закричать: «Попался!» — но… за лестницей никого не оказалось. Не было его ни в гараже, ни в соседних комнатах. И вот, когда на смену азарту потихоньку стала подкрадываться тревога, ковровая дорожка у меня под ногами приподнялась, и прямо из-под пола показалась знакомая улыбающаяся голова.

Неудивительно, что я не нашел его: крышка люка, как уже говорил ранее, в точности повторяла текстуру пола. А еще у нее не было ручки, поэтому ничто не могло выдать ее присутствия под ковром. Единственный способ открыть люк — поддеть его, нащупав специальное отверстие.

Но не это оказалось самым интересным…

Однажды, протирая пыль с массивной рамы старинного зеркала в кабинете, я случайно нащупал небольшую выпуклость. Сначала я решил, что это след небрежной работы мастера — капля клея или комок штукатурки — и попытался соскрести ее ногтем. К моему изумлению, зеркало дрогнуло и плавно открылось, словно потайная дверь. Внимательно осмотрев раму, я нашел там крошечный рычажок, который, очевидно, и задел во время уборки.

Моему взгляду открылась утопающая в пыли и паутине крошечная комнатка без окон. Голые стены хранили молчание о том, для чего она была нужна. Отец никогда не упоминал о ней, и поначалу я даже подумал, что он и сам не знал…

На третьем этаже находилась родительская спальня, детская, гостевая и еще одна ванная — все это было болезненным напоминанием о детстве и юности — музеем прошлого, которое уже не вернуть. Комнаты много лет стояли нетронутыми, застывшие во времени, как снимок в старом альбоме.

Единственным местом на третьем этаже, которое не вызывало боль в груди, был балкон, с которого открывался захватывающий вид на город, небо, реку и далекие силуэты гор.

В родительской спальне имелась вторая потайная комната. Я обнаружил ее сразу же, после того как нашел первую — специально поднялся наверх, к похожему зеркалу, и, словно знал, без труда нащупал тот же скрытый механизм.

Но эта комната не была пустой. На полках и настенных креплениях хранился внушительный арсенал: автоматы, пистолеты, гранаты, а также экипировка — от перчаток для лазания по деревьям и креплений для фонарика до армированных рукавов и даже бронежилетов… Здесь же аккуратной стопкой лежали фальшивые автомобильные номера. Все это, без сомнения, принадлежало отцу и скорее всего было связано с его профессиональной деятельностью — по крайней мере, именно так я пытался себе это объяснить. Меня долго терзала мысль спросить у Энгеля о происхождении этого арсенала, но в итоге я решил промолчать — не хотел раскрывать сам факт находки. С годами жгучее любопытство постепенно угасало, сменившись уверенностью: некоторые секреты, видимо, должны оставаться неразгаданными.

В коридоре третьего этажа с потолка свисала веревочная петля, потянув за которую можно было развернуть складную лестницу, ведущую на чердак — пыльный, заброшенный, но удивительно уютный и теплый, согретый мягким светом, льющимся через окно. Там я складировал всякий хлам: старые вещи, которые рука не поднималась выбросить. Отец как-то сказал: «Если полгода не прикасаешься к вещи — она тебе не нужна, от нее можно смело избавиться». Но я все равно хранил…

Я устроился на деревянной лавке на балконе, сжимая теплую кружку кофе, и встретил первые лучи рассвета. Тело изнывало от усталости, но я был в таком эмоциональном напряжении после событий ночи, что знал: уснуть все равно не смогу.

Внутренний диалог оборвал резкий сигнал входящего видеозвонка. На экране телефона появилось имя: «Ральфи».

Ральф Шнайдер — худощавый парень двадцати семи лет с неуемной энергией. Мы вместе учились в полицейской академии, но ему все это быстро наскучило — он бросил учебу, улетев в Пенсильванию, чтобы полностью посвятить себя музыке. Теперь Ральф — вокалист и гитарист в рок-группе.

Друг смотрел на меня с экрана — с нашей последней встречи он отрастил аккуратную бородку, выкрасил волосы в угольно-черный с красными прядями и проколол нижнюю губу. Его уши, увешанные пирсингом, едва ли оставляли место для новых украшений.

Мы остались хорошими приятелями и, несмотря на расстояние и вечную занятость, продолжали общаться. Он изредка возвращался в Розенберг, но с каждым годом это происходило все реже и реже. Недавно Ральф задумался о поступлении в университет, а это значило, что мы отдалимся друг от друга еще сильнее.

— Да, Ральфи! Слушаю тебя, — устало ответил я на звонок.

— Черт, Клос, как давно тебя не слышал! — голос из динамика, как всегда, был полон энергии.

— Как у тебя дела?

— Отлично, как всегда. Группа набирает обороты! Каждую неделю играем в барах, в планах — собственный концерт. У тебя как? — поинтересовался он.

— Живу, — подумав, ответил я. — Бывало хуже, бывало и лучше. Работа высасывает все силы. В Германию не собираешься?

— Нет. Пока таких планов нет, — его слова слегка огорчили. — С Элис у вас все хорошо, надеюсь? Еще не женился?

— Нет. Ты бы узнал об этом в числе первых, Ральфи.

— Так и не съехались?

— Увы, нет. Ее мать настаивает на том, что жить вместе можно только после свадьбы. А Лис просто удобно оставить все как есть: живет в хорошем районе, все рядом — работа, торговый центр, парк, клиника, метро… В общем, у нас ничего не меняется.

— Не думал снять квартиру в Доннере, чтобы и ей было удобно, и вы могли жить вместе или хотя бы видеться чаще?

— Думал, Ральфи, о чем я только не думал, — я вздохнул. — Не хочу портить отношения с ее мамой. Да и особняк бросить не могу. Пытался — не получилось.

— Понимаю, — в его голосе мелькнула тень сочувствия.

— А ты? Нашел кого-нибудь?

— Конечно! Но пока рассказывать нечего — мы всего месяц встречаемся. Ладно, Клос, не буду отнимать у тебя время.

— Глупости не говори. Еще созвонимся, пока!

— Счастливо! Было круто тебя услышать.

Еще с минуту я смотрел на небо, погрузившись в мысли. Затем отправился спать. Обещая чудесный день, взошло нежное осеннее солнышко.

* * *

Суббота, 1 октября

Проснулся где-то в третьем часу дня, с трудом разлепив веки. На подоконнике, в ожидании первого приема пищи сидела моя кошка Викки. Ее взгляд говорил четче любых слов: «Я жду. И я недовольна». На автопилоте сполз с постели и направился на кухню, где разбил три яйца на сковороду, налил себе кружку чая из суданской розы и насыпал в кошачью миску сухого топлива.

Ночные смены вывернули мой режим наизнанку, подтачивая силы и самочувствие. Единственное, что пока удерживало в полиции — достойная зарплата и множество социальных гарантий.

После реформы детективам пришлось совмещать функции дежурных и патрульных. Работали мы в парах, две пары объединялись в «ячейку», в которой обязательно числился один криминалист. Несмотря на чудовищную нехватку кадров, полиция изображала круглосуточную деятельность в две смены: дневная делилась на утреннюю и полуденную, а ночная — на вечернюю и полуночную, таким образом разбивая сутки на шестичасовые рабочие отрезки. Но границы смен были условностью: «дневников» часто вызывали в ночь. «Ночников» — в день. Официально мы работали три через два, но кого это волновало, когда происходило что-то серьезное? Потом давали отгулы — в итоге график отличался каждую неделю. Территориальное деление тоже работало как попало. Полицейских из Рок-Порта вполне могли дернуть на вызов, скажем, в Карбон. А центральный участок и вовсе метался по всему городу, как дерьмо по трубам.

Больше всего не повезло «ночникам», ведь именно на их дежурства приходилась основная масса преступлений. При этом — я не мог найти этому объяснения — но чаще всего в ночь ставили самых бестолковых сотрудников, новичков или тех, кому скоро на пенсию. Хотя бывали исключения. Так, в моем случае перейти в ночную смену попросил лично Энгель — была потребность укомплектовать сильную ячейку. Из уважения к лучшему другу моего отца я согласился, мы договорились на один год работы в таком режиме. За ночные часы платили ощутимо больше, но какой ценой давалась эта надбавка? Часто приходилось работать и днем, хотя бы потому что ночью невозможно встретиться со всеми свидетелями и взять у них показания.

В остальном мой график был относительно свободным. Главное — закрыть дело, а когда я буду опрашивать свидетелей, искать улики, разбирать мотивы, консультироваться с узкими специалистами или ставить следственные эксперименты — это уже моя личная проблема.

Позавтракав и приняв душ, я отправился к своим друзьям детства — Йохану Краузе и Фридриху Брауну.

На улице было немного прохладно. Словно щупальца, тучи заволокли серое небо. Только бы дождь не пошел…

Дом Браунов, доставшийся моему другу по наследству, напоминал замок в миниатюре: с башенкой, огромными окнами-глазницами и суровой каменной отделкой. Я нажал на кнопку звонка, и вскоре дверь распахнулась.

На пороге стоял Фридрих. На три года старше, чуть ниже меня, подстриженный под машинку светловолосый парень с бесцеремонной ухмылкой и пронзительными голубыми глазами — такими, от которых девушки теряют голову. Из-под рукава футболки выглядывала татуировка — узор, тянущийся до самой шеи — наследие службы в армии Нового Закона. Сейчас Фритц вкалывал в Управлении железнодорожным транспортом, но сегодня у него выдался выходной.

— Привет! Не хочешь прогуляться? — предложил я, хлопнув его по плечу.

— Привет, Клос! — он ухмыльнулся. — Не вопрос! Дай пару минут, переоденусь. Пиво будешь? — крикнул друг, исчезая в комнате.

— Не сегодня!

— Куда двинем? — спросил он, вернувшись обратно в потрепанной легкой куртке.

— Сначала к Йони. Возьмем парня с собой.

Мы вышли на улицу. Фритц тут же закурил, выдыхая дым в серое небо.

Фридрих Браун. Фритц. Он был не первым моим другом, но именно с ним мы протоптали больше всего дорог в этом поселке и городе, превращая обычные тропинки в маршруты великих экспедиций. И если бы нас не разделила армия и учеба в академии, думаю, мы бы до сих пор оставались лучшими друзьями.

Что же касается Йохана — это был высокий и худой кудрявый ботаник в больших круглых очках. Ему только-только стукнуло двадцать шесть, а за плечами уже было два диплома — по информационной безопасности и искусственному интеллекту. Теперь он зарабатывал на жизнь фрилансом, живя с родителями на другом конце Штерна. Скромный, добрый и до крайности робкий, Йохан порой казался слишком мягким для этого жестокого мира.

— С Элли вчера поругался, — внезапно бросил Фритц, пнув камешек на тротуаре. — Опять. Черт, я вообще разучился понимать, что у нее в голове!

— Разучился? А когда-то умел? — усмехнулся я.

— Мы только ремонт закончили, а она непонятно из-за чего на меня обиделась, вылила банку краски на лестницу. Орала так, что я уж думал — сейчас соседи придут. Или вызовут полицию. Чувствую, однажды не так на нее посмотрю за завтраком, и моя спина познакомится с кухонным ножом. Защитишь меня от Элли, если что? — подмигнул он, усмехнувшись.

Я только покачал головой, сдерживая смех. И так у них всегда… Три года вместе. Три года ежедневных скандалов, громких расставаний и таких же бурных примирений. Казалось, они живут от ссоры до ссоры — и, возможно, даже получают от этого удовольствие.

Мы подошли к утопающему в зелени роскошному особняку семьи Краузе. Если мой дом выглядел впечатляюще, то их владения можно было без преувеличения назвать поместьем. И неудивительно: глава семейства, известный в городе банкир, явно не экономил на своем статусе.

В одном из огромных окон на втором этаже мелькнул знакомый силуэт.

— Эй, Йони, вылезай! — рявкнул Фридрих, его хриплый от сигарет, закаленный армейскими командами голос, разнесся по улице, заставив ворон на ближайшем дереве недовольно закаркать.

Окно распахнулось, и в проеме показался Йохан.

— Не могу, надо прибраться в комнате, — отозвался он тихо, почти монотонно, будто извиняясь перед всеми, включая ворон.

— Выходи, кому говорю! — не унимался Фритц, затем повернулся ко мне с хитрой ухмылкой. — Ладно, Клос. Мы возьмем его штурмом.

Я рассмеялся, предвкушая неизбежное представление.

Фритц не заставил долго ждать: с ловкостью, которой позавидовал бы любой уличный кот, он вскарабкался на забор и, балансируя, двинулся к крыше гаража.

— Осторожней, герой! — крикнул я. — Не сломай шею! Оставь это дело для Элли.

— Все под контролем! — заверил меня Фридрих, подобравшись как можно ближе к крыше и тут же прыгнул, зацепившись за нее. Оказавшись на гараже, он подошел к окну Йохана, подтянулся, ухватившись за подоконник, и наконец очутился прямо в его комнате.

— Ты псих! — раздался вопль из комнаты, отчего я засмеялся еще громче.

Минут через десять оба спустились на улицу.

— Миссия выполнена! — торжественно объявил Фритц.

Судя по выражению его лица, Йохан был не особо доволен «выполненной миссией».

— Куда пойдем? — спросил Йони, на ходу застегивая куртку. — Только я с вами ненадолго, ладно? Правда, очень много дел.

— Это как получится, — протянул Фритц.

— Давайте просто пройдемся по Штерну, — предложил я, чувствуя, как застоявшийся тревожный комок в груди просится наружу.

Осенний воздух, прохладный, наполненный хвойным ароматом, прекрасно прочищал голову, смывая остатки событий ночи. Рядом шагали друзья детства — лучшая компания для прогулки. Да и грех было сидеть в четырех стенах: совсем скоро погода окончательно испортится, и такие дни станут на вес золота.

Мы бродили по поселку до самых сумерек. Фридрих, как обычно, развлекал нас армейскими историями, приплетая к каждой новую жалобу на Элли. Эти зачастую комичные рассказы периодически сменялись воспоминаниями Йони о студенческой жизни, которые неизменно начинались с «А вот мой сосед как-то раз…», или «Однажды Хейн такое устроил!» Сам Йохан, похоже, только и делал, что писал программы. И, слава богу, он никогда не утомлял нас описаниями этого «увлекательного» процесса.

Было время, когда мы гуляли по поселку, здесь, на этих же самых улочках — только беззаботно, не пряча боль за какими-то историями. Мир казался совсем другим. И дома меня ждали родители… Тяжелые воспоминания не хотели уходить из головы, как бы сильно я ни пытался их вышвырнуть. А работа в полиции лишь разжигала это депрессивное состояние, постепенно вытравливая из меня того парня с беззаботной улыбкой. Становится не до смеха, когда каждую неделю сталкиваешься со зверями в человеческих масках. Этот мир, искаженный людской жестокостью, я давно уже тихо ненавидел.

Под конец прогулки все-таки решил выговориться — рассказать друзьям о ночном происшествии в Рок-Порте и о том, как устал от всего этого… Но наш разговор внезапно оборвал звонок Энгеля — его «Где ты?» прозвучало, как всегда, тревожно.

— Да просто хотел зайти на кофе, Клос, — напросился комиссар.

— Хорошо. Заходи через полчаса, — ответил я и, попрощавшись с друзьями, направился домой.

* * *

Мой дом. Гигантский трехэтажный особняк. Настолько же большой, насколько бесполезный и пустой.

Каждый раз, переступая порог, я ловлю себя на одной и той же мысли: продать бы его и перебраться в обычную квартиру где-нибудь в Розенберге. Но… не могу этого сделать. Покупателя такой недвижимости пришлось бы искать годами. А главное, это был мой дом — все, что осталось от нашей семьи. Просторные комнаты, высокие этажи, бесконечные коридоры, по которым слоняешься, не находя места, и понимаешь, что в одиночестве сходишь тут потихоньку с ума, сам того не замечая. Медленно, изо дня в день…

Когда-то дом был полон жизни. Призраки счастливого прошлого то и дело возникают перед глазами, и тогда ты погружаешься с головой в воспоминания — яркие, как фотографии. А порой бежишь от них. Я всегда удивлялся людям, не ведающим этой боли — когда и музыку слушать уже не можешь, потому что почти каждый отдельный звук или слово связаны с прошлым, но и в тишине находиться невыносимо — стены сжимаются. В такие моменты единственным спасением кажется бегство — туда, где есть люди, где чужие голоса заглушают твои мысли. А домой возвращаешься только ради того, чтобы покормить Викки и рухнуть в постель.

Особняк всегда был гордостью каждого члена семьи Хайнеманнов. Кроме меня. Иногда закрадывались мысли, что когда-нибудь я все же создам свою семью и стану продолжателем рода. Тогда, возможно, этот набор стройматериалов станет мне дорог и приобретет какой-то новый смысл, не пропитанный прошлым… если, конечно, к тому времени я не съеду отсюда. Но всякий раз, когда в голову приходили идеи о съемной квартире, что-то останавливало меня от действий.

Я зашел на кухню и включил чайник в ожидании Энгеля. Взгляд упал на деревянные часы, выполненные в форме совы: ее глаза метались из стороны в сторону в такт маятнику. До выезда на работу оставалось довольно много свободного времени.

Еще не поздно набрать Лис.

Взяв телефон, быстро выбрал ее имя в списке контактов.

— Привет. Чем занимаешься? — спросил я, опускаясь на мягкий диван в гостиной.

— Привет, Клос! Крашу маме волосы. А ты?

Улыбка невольно появилась на лице, когда она ответила.

— Жду Энгеля, он обещал зайти в гости.

— Ясненько, — ее голос будто отдалился: видимо зажала трубку плечом или включила громкую связь.

Я сделал паузу, набирая воздуха, как перед прыжком в ледяную воду.

— Увидимся на выходных? — спросил, заранее зная ответ.

— Наверное, да… Только сначала мне нужно будет к сестре заехать. А потом… обязательно встретимся.

Отсрочка. Самая надежная форма отказа.

— Отлично, Лис, — выдавил я так тихо, что слова едва долетели до трубки. — Как твое самочувствие?

— Да так… Голова немного побаливает.

— Опять? — вырвалось у меня. Она часто жаловалась на головные боли, и порой мне казалось, что это лишь прикрытие, чтобы отложить встречу.

— Не переживай, это давление. Погода, наверное, меняется.

В этот момент резко, как сигнал тревоги, прозвенел дверной звонок.

— К тебе гости? — в голосе Лис мелькнуло любопытство.

— Похоже, Энгель.

— Понятно… — она замолчала. — Ну… тогда не буду отвлекать. Удачи.

— Спокойной ночи.

Экран телефона погас, и я, бросив его на диван, направился к двери.

На пороге, под тусклым желтым светом фонаря, стоял комиссар Энгель Беккер — усталый, помятый, с темными кругами под глазами.

— Что-то случилось? — взволнованно спросил я.

— Да, Клос. Чертовски устал, ужасно ноет спина… — он неискренне улыбнулся и прошел внутрь. — Машину в сервис отдал. Подбросишь?

— Конечно. Приготовить кофе?

— Спрашиваешь? — он сбросил куртку и направился в гостиную.

Энгель любил кофе даже больше, чем я. Неудивительно — комиссар работал почти круглосуточно.

Я прошел на кухню и включил кофемашину. Погода резко испортилась. За окном ветер гнал по траве волны, деревья раскачивались, будто пытались вырваться с корнем. Небо наливалось свинцом. В такие моменты не хотелось ничего, кроме как закутаться в плед и не переступать порога.

— Как там Мелани? — спросил я, осторожно неся две дымящиеся чашки в руках. Аромат свежесваренного кофе тут же разлился по комнате, теплой волной согревая пространство.

— Сам бы у нее и спросил! — с упреком ответил Энгель. — Скучает по тебе. Почему перестал заходить?

— Даже не знаю… В сутках стало подозрительно мало часов, — усмехнулся я, делая глоток обжигающего напитка.

Энгель устроился в углу дивана, в своем привычном месте, будто врос в него за годы посещений этого дома. Повисла тишина, нарушаемая лишь мерным тиканьем кухонных часов.

— Эх, помню, как мы с твоим отцом сидели на этом самом диване… — протянул он, погружаясь в воспоминания. — Кажется, что это было вчера… Каждую субботу мы брали пиво и отключались от работы, тупо пялясь в телевизор. Было время…

Я опустил взгляд, и в тот же миг пол ушел из-под ног, переместив меня в архивы памяти — двадцать семь шкафов с аккуратно разложенными папками. По шкафу на один чертов год жизни. Я начал структурировать свои воспоминания еще в школьные годы, когда увлекся психологией. Сначала вел что-то вроде дневника: в конце каждого месяца записывал все значимые события и сохранял их в виде текстовых документов на компьютере. Но со временем научился обходиться без записей. Психологические практики позволяли корректировать воспоминания: одни делать более яркими, другие — гасить.

Энгель смотрел так, будто видел не меня, а Тилля. Возможно, в моих чертах он замечал частичку отца и надеялся, что я вырасту таким же, как папа. Порой мне казалось, что Энгель бессознательно делал меня таким — копией своего лучшего друга…

Чтобы сбежать от этой давящей мысли, я резко сменил тему, заговорив о работе. Мы начали обсуждать последние события, и диалог неизбежно вывел нас на дело Корбла.

— Что ты все заладил про продажных полицейских? — Энгель поморщился.

— Разве я не прав? — пальцы сдавили чашку. — Неужели ничего нельзя сделать? Неужели ты не можешь никак повлиять на это? Ты же комиссар!

— Не будь ребенком, Клос! Ты прекрасно знаешь, как все устроено: я не могу никого увольнять. И вообще мало на что влияю. А Оракулу не до того — он занят поиском сепаратистов. — Энгель взглянул на часы. — Ладно, пора ехать. Поговорим в машине.

Я быстро надел костюм, завел автомобиль, и мы выехали в полицейский участок. На улице уже стемнело — фонари отбрасывали длинные полосы света, ветер гнал по асфальту листья. Впереди нас ждал сверкающий огнями город, страдающий от бессонницы.

— Герр Беккер…

— Ну что еще? — он устало потер переносицу.

— Как думаешь, судья Либерт действительно оправдывает тех, кто хорошо платит? Я как-то на днях видел в выпуске новостей…

— Клос, — перебил меня комиссар, — ты сегодня чертовски меня удивляешь своей наивностью! Уверен, у этого куска дерьма даже прейскурант есть. Неспроста же бургомистр Майснер протащил его на эту должность. Глава города… — Энгель хмыкнул. — Знаешь, я и раньше не особо верил выборам, демократии… Но с приходом американцев все это цирковое дерьмо стало слишком явным. С теплом вспоминаю бывшего бургомистра, Зигфрида Мюллера — слышал о нем что-нибудь после его отставки?

Я покачал головой.

— Вот, вот. Доказательств у меня нет, но по моей информации, Оракул вынудил его уйти с поста. После чего, подтасовав выборы, Кристофер Майснер стал бургомистром, а Мюллер таинственным образом исчез, оставив публичное письмо о своей отставке на рабочем столе в ратуше. И теперь этот черт в кресле главы, выполняет все, что ему приказывают хозяева. Пока он здесь, реальная работа в городе не ведется, главное — красивые отчеты на бумаге да набивание своих карманов.

Энгель замолчал, уставившись на небо за окном, затем добавил уже спокойнее:

— Поэтому оставь свои безумные идеи навести в городе порядок. Забудь о справедливости — ее нет. Защищай кого можешь, не превышай полномочия. Большего от нас никто не ждет.