(Не) фиктивная жена: контракт на Барселону

Глава 8. Мука, базилик и кодекс чести

Кухня Артема в двачаса ночи напоминала операционную, в которую ворвались варвары. Стерильныеповерхности из белого камня теперь были припорошены мукой, а в воздухе стоялгустой аромат поджаренного лука и какого-то дикого азарта.

— Артем, резать луктакими кубиками — это преступление против гастрономии. Бабушка решит, что мыготовим рагу для лесорубов, а не семейный пирог, — я отобрала у него нож,случайно коснувшись его пальцев.

Тепло его кожи намгновение выбило меня из колеи. Это касание было коротким замыканием в системе,которую я так тщательно выстраивала из цинизма и материнского долга.

— Я оптимизируюпроцесс, Алина. Крупные куски — меньше времени на подготовку, — он не отошел,оставаясь за моей спиной так близко, что я чувствовала жар его тела сквозьтонкую футболку. — И вообще, ты сказала, что это рецепт твоей прабабушки. Моглабы она быть... чуть менее придирчивой к форме нарезки?

— Моя прабабушка выживала в такиевремена, когда лук был роскошью, так что она бы оценила твой энтузиазм, но нетехнику, — я ловко застучала ножом по доске. — Иди лучше замешивай тесто. Ипостарайся не выглядеть так, будто ты подписываешь смертный приговор своимакциям. Расслабь кисти, Северский. Тесто чувствует страх.

Артём хмыкнул изакатал рукава выше локтей. Я замерла на секунду, разглядывая его предплечья —сильные, с четко прорисованными венами и кожей, под которой перекатываласьуверенная мощь. Это были руки человека, который привык держать за горло целыекорпорации, но сейчас они были по локоть в муке. Это зрелище было странно...домашним. И пугающе притягательным. Я почувствовала, как по комнате разливается то самое «запретное»электричество.

— Знаешь, — произнесон, вминая ладонями упругое тесто, — я не готовил ничего сложнее кофе последниедесять лет. Моя жизнь — это графики, перелеты и отели, где еду приносят насеребряном подносе.

— И каково это? — ябросила лук на сковородку, и он зашипел, наполняя кухню уютным звуком. — Жить вмире, где всё всегда «безупречно»?

— Скучно, — короткобросил он, и в его голосе проскользнула та самая честность, которую он обычнопрятал за иронией. — Отели сливаются в один бесконечный коридор. Иногда япросыпаюсь и не сразу понимаю, в каком часовом поясе нахожусь. Пока не приехалаты с твоими штангами, кроссовками и детьми, которые считают, что мой дом — этоигровая площадка... я и не замечал, насколько здесь тихо. Слишком тихо. Стерильно, как в склепе с хорошим ремонтом.

Я обернулась, держалопатку как щит. На его скуле, прямо под левым глазом, красовалось вызывающеебелое пятно от муки. Оно делало его — железного Артема Северского — уязвимым.Почти человечным.

Не раздумывая — этовообще была плохая ночь для раздумий, — я потянулась и стерла пятно кончикомпальца. Кожа под моими пальцами была горячей и слегка влажной.

Артем замер. Время вкухне остановилось, как сломанный механизм. Его взгляд мгновенно потяжелел,сфокусировавшись на моих губах с такой интенсивностью, что я забыла, какдышать. Шум шкварчащего лука отошел на задний план, уступая место гулкому стукумоего собственного сердца.

— Алина, — его голосстал на октаву ниже, превратившись в вибрирующий рокот, от которого у меняподкосились колени. — В контракте был пункт о дистанции. Помнишь?

— Пункт 1.4, —прошептала я, не в силах отвести взгляд. — «Никаких чувств».

— Именно, — онмедленно сократил последние сантиметры между нами. Его руки, всё ещеиспачканные в муке, зависли в воздухе, не решаясь коснуться моего светлогосвитшота, но его тело уже почти прижимало меня к горячей плите. — Но проблема втом, что мука плохо сочетается с юридическими терминами. А ты... ты пахнешьдомом и опасностью.

Гравитация, о котороймы столько шутили, снова сделала свое дело — пространство между нами сжалось донескольких сантиметров. В его глазах уже не было «сухого прагматика». Там былмужчина, который только что осознал, что его жизнь в витрине дала трещину, исквозь неё пахнет домом, жареным луком и этой невыносимо настоящей женщиной.

— У тебя мука... была,— прошептала я, не в силах отвести взгляд.

Мой внутренний голос впанике подсказывал, что сейчас самое время пошутить про сальмонеллу илистоимость его химчистки, но слова застряли в горле. — «Никаких чувств».Полная... эмоциональная... изоляция.

Он наклонился такблизко, что кончик его носа коснулся моего. Это не был поцелуй, это была пыткаблизостью. Воздух между нами буквально трещал.

— У тебя лук горит, —выдохнул он мне прямо в губы, но не двинулся с места.

— Плевать на лук, —ответила я, чувствуя, как мир сужается до этой точки соприкосновения нашихвзглядов. — Мы назовем это «карамелизацией». Или «авторской прожаркойСеверского».

Артём едва заметноулыбнулся — не той холодной улыбкой акулы бизнеса, а по-настоящему. Он непоцеловал меня, но его взгляд сделал это за него, проникая глубже, чем любыекасания. Мне стало невыносимо.

— Если мы завтра провалимся с этим пирогом, Елизавета Дмитриевна решит,что наша «любовь» такая же сырая, как это тесто, —я попыталась перевестидыхание, глядя на Артема снизу вверх. Мой голос звучал на удивление тонко вэтой огромной, пахнущей мукой кухне.

Артем не ответил сразу. Его взгляд, тяжелый и опасно темный,скользнул по моим губам, задерживаясь там ровно на секунду дольше, чем позволялздравый смысл.

— Мы не провалимся, Алина. Я не проигрываю партии, в которые инвестируюстолько... усилий, — его голос стал еще октаву ниже, превратившись ввибрирующий рокот.

— Ведь ты сейчас пойдешь добавлять в него секретный ингредиент —прошептал он, медленно отступая, словно с трудом разрывая невидимые цепи,которые только что стянули нас в одно целое. — Пока я не решил, что пирог — этоне самое интересное, чем мы можем заняться на этой кухне в три часа ночи.

— Капусту? — усмехнуласья, пытаясь восстановить самообладание.

— Нет. Твою веру в то,что мы сможем обхитрить бабушку.

Я смотрела, как он возвращается к тесту, работая с такой яростью, будтооно было виновато во всех его грехах, накопленных за годы холодного одиночествав этом стеклянном замке. Мой пульс всё ещё отбивал чечётку, а в животе порхалибабочки, которые явно не входили в ингредиенты семейного рецепта. ГравитацияАртема Северского была официально признана зоной стихийного бедствия, и у меняне было ни единого шанса на эвакуацию.

Мы проработали дочетырех утра. Пирог, румяный и ароматный, наконец остывал на решетке. Мы сиделина полу в пустой, залитой лунным светом кухне, прислонившись спинами кхолодному мрамору острова.

— Артем? — позвала я,чувствуя, как сонливость смешивается с каким-то странным теплом в груди.

— М-м?

— Почему ты на самомделе выбрал меня? Только честно. Бабушка ведь права — в Москве полно женщин,которые сыграли бы эту роль безупречно.

Он долго молчал, глядяна тени от сосен на полу.— Потому что ты не играешь, Алина. Ты сражаешься. За детей, за свою тишину, заэтот чертов пирог. А мне... мне давно хотелось быть на чьей-то стороне внастоящем бою, а не в корпоративной песочнице.

Я закрыла глаза,чувствуя, как его плечо касается моего. Завтра будет Елизавета Дмитриевна. Носейчас, в этой мучной тишине, я впервые подумала, что два месяца — это,возможно, слишком мало.

Она быстро отогнала от себя мысли об этом.Заводить новые отношения в ближайшее время в её планы не входило — ей быловполне комфортно в текущем статусе. Главное, что она не была готова сновавпускать в свою жизнь боль, которую неизбежно приносит близость.

— Иди спать, Алина, —негромко произнес он, глядя не на меня, а на таймер духовки. — Тебе нужно хотябы пару часов покоя перед тем, как начнется наше главное шоу.

Я медленно встала,чувствуя, как усталость наваливается на плечи.— А ты?

— А я посижу ещё немного.Проверю пирог... и приму ледяной душ. — Он наконец поднял на меня глаза, и вних была такая честная, неприкрытая жажда, что я почти забыла, как дышать. —Очень холодный душ.

Я медленно попятиласьк выходу, чувствуя, как кожа на шее всё еще горит от его дыхания.

— Доброй ночи, Артем,— выдохнула я у самой двери.

— Иди, Алина, — бросилон, не оборачиваясь. — И, ради всего святого, не возвращайся за водой.

Я почти бежала покоридору, а за моей спиной Артем остался один на один с остывающей духовкой инеобходимостью принять очень, очень холодный душ.

***

Артем стоялнеподвижно, пока звук ее торопливых шагов не затих на втором этаже. Толькотогда он позволил себе выдохнуть — тяжело, рвано, словно все это время в еголегких не хватало кислорода.

Он рухнул на высокийстул, тот самый, на котором сидела она, и уставился на свои руки. Они все ещебыли в белой пыли, но он видел не муку — он чувствовал фантомное тепло ее кожитам, где она коснулась его щеки. Всего одно движение пальца, а эффект был такой,что его безупречно настроенный мир полетел к чертям,закоротив систему так, что в ушах до сих пор звенело.

«Идиот», — мысленновыругался он, сжимая кулаки так, что костяшки побелели.

В его мире все имелоцену, срок окупаемости и четкий график выхода. Алина в этот график невписывалась. Она ворвалась в его стерильное пространство со своим смехом,подгоревшим луком и этой невыносимой, «вызывающей искренностью», которая лишалаего привычной брони. Он планировал купить ее время, а в итоге, кажется, сам попалв долговую яму, из которой не было выхода.

Взгляд упал на пирог.Тот источал аромат, который Артем раньше считал атрибутом сентиментальнойлитературы для домохозяек. Теперь этот запах казался ему самым честным, чтобыло в этом доме за последние десять лет.

Он резко вскочил. Оставаться здесь, в этой тишине, пропитанной ееароматом и вкусом неслучившегося поцелуя, было самоубийством для егосамообладания.

Артем не пошел наверх — он знал, что если столкнется с ней в коридоре,то просто прижмет ее к стене и наплюет на все пункты контракта. Вместо этого он направился к небольшому гостевому санузлу рядом сгостиной.

В тесном пространстве,отделанном темным сланцем, было душно. Он рывком скинул футболку, испачканнуюмукой — белое на черном, как какфлаг его капитуляции. Он выкрутил кран до упора. Ледяная вода ударила по плечам, заставляямышцы окаменеть. Артем уперся руками в холодный кафель, подставив голову подпоток, который должен был заморозить мысли о том, как ее губы дрожали в сантиметреот его собственных.

Он пытался вспомнитьпункты контракта, котировки акций, расписание завтрашнего дня — любые цифры,любую логику. Но перед глазами стояло только пятно на ее свитшоте и то, как оназакусила губу, когда он подошел слишком близко. Его тело горело, и ни один арктический поток не могпотушить этот пожар.

«Это просто двамесяца, — убеждал он себя, чувствуя, как холод пробирает до костей. — Простобизнес. Просто Барселона для мальчишки».

Но ледяная вода непомогала. Потому что в глубине души он уже знал: завтра самой трудной частьюспектакля будет не имитация любви, а попытка скрыть, насколько сильно этаимитация стала для него необходимой.

Выключив воду, ондолго стоял в темноте душа, слушая, как капли разбиваются о поддон. В его жизнивсегда был порядок. Но этой ночью он окончательно понял: порядок мертв. Даздравствует хаос по имени Алина.

Глава 9. Рецептвыживания и скелеты в шкафу

Стол был накрыт с тойпугающей симметрией, которая бывает только в домах, где хаос считаетсягосударственным преступлением. В центре, на старинном серебряном блюде,покоился наш пирог. Он выглядел вызывающе домашним в окружениитонкого фарфора, словно парень в кедах на балу у регента.

— Запах… сносный, —Елизавета Дмитриевна отрезала крошечный кусочек и отправила его в рот с видомдегустатора ядов. — Тесто тонкое. Но секрет не в муке, Алина. Секрет в том, чтоженщина, которая умеет так обращаться с начинкой, обычно скрывает за этим оченьмного острых углов.

Я почувствовала, каквнутри всё сжалось. Мой внутренний голос, подозрительно похожий на сарказм,шепнул: «Ну вот, сейчас начнется вскрытие».

— Скажи мне, дорогая,— бабушка отложила вилку, и её взгляд стал острым, как бритва, — твой бывшиймуж, этот… Алексей. Он ведь был художником? Или поэтом? Кем-то из тех, ктопутает «свободу самовыражения» с неумением платить по счетам?

Артем, сидевшийнапротив, замер. Его бокал застыл в сантиметре от губ. В столовой воцариласьтишина, в которой было слышно, как Дима в соседней комнате спорит с Аней оправилах офсайда.

Воздух в столовоймгновенно загустел, превратившись в невидимый кисель, через который было труднодаже дышать. Я почувствовала себя героиней фильма, у которой внезапно отключилизвук, оставив наедине с тиканьем антикварных часов, бьющих прямо по вискам.

Атмосфера в домеАртема всегда была прохладной, но сейчас она стала арктической. Свет от тяжелойлюстры дробился в гранях хрусталя, рассыпаясь по скатерти острыми ледянымиискрами. За панорамным окном сосны замерли, словно тоже боялись пропуститьвердикт Елизаветы Дмитриевны. Это было то самое «дорогое» напряжение —когда за фарфоровыми чашками и вежливыми полуулыбками скрывается готовностьнанести удар в самое слабое место.

Запах мясного пирога,который еще пять минут назад казался уютным и спасительным, вдруг сталнеуместным, почти вульгарным. Он кричал о моей «обычности», о пятиэтажке вспальном районе и о жизни, в которой счета оплачиваются кровью и потом, а нещелчком пальцев.

Артем поставил бокална стол. Звук соприкосновения тонкого стекла с деревом прозвучал как выстрел. Вего глазах вспыхнуло то самое темное электричество, которое я видела ночью накухне. Он не просто сидел рядом — он превратился в натянутую струну, готовуюлопнуть и разнести эту столовую в щепки, если бабушка переступит черту.

— Он был искателемприключений, — ответила я, стараясь, чтобы мой голос не дрогнул. — Просто егоглавным приключением стал поиск выхода из ответственности.

— Артемий сказал, чтоон оставил тебя с двумя детьми и долгами, — продолжала Елизавета Дмитриевна,прищурившись. — Довольно банальная история. Как ты это пережила? Плакала вподушку или сразу пошла в спортзал, чтобы выжать из себя эту слабость вместе спотом?

Внутри меня вскипеластарая, горькая волна. Перед глазами на мгновение всплыла та пустая квартира и егослова: «Прости, я не вывожу». Я почувствовала, как пальцы под столом сжались вкулаки. Еще одну боль я не вынесу, — напомнила я себе. — Никакойблизости. Только контракт.

Артем посмотрел наменя. В его глазах я увидела не просто сочувствие — это было что-то среднеемежду яростным желанием меня защитить и тихим восхищением. Он знал, что этобольно. Он видел мои мозоли. И сейчас он смотрел на меня так, будто готов былперевернуть этот чертов стол, лишь бы избавить меня от этого допроса.

— Бабушка, — начал оннизким, предупреждающим голосом, но я незаметно коснулась его ноги своей подстолом. Нет. Я сама.

— Я не плакала вподушку, Елизавета Дмитриевна, — я подняла голову, встречая её взгляд. — У меняне было на это времени. Когда у тебя на руках двое детей, подушка — это место,где ты отключаешься на четыре часа, чтобы завтра снова быть и щитом, и мечом.Мой бывший муж научил меня одной важной вещи: нельзя строить дом на человеке,который сам — песок. Поэтому я построила его на себе. И Артем… Артем - это бетон и арматура. Он фундамент. Не потому,что я слабая, а потому, что даже самому прочному кремню нужно на чем-то стоять,чтобы не уйти в землю

Артем сделал глубокийвдох. Я видела, как его челюсть расслабилась, а в глубине зрачков вспыхнулочто-то по-настоящему теплое. Он восхищался. Не моей физической силой, а тем,как я выстояла под этим психологическим прессом, не теряя достоинства.

Бабушка молчала долго.Она медленно доела кусочек пирога и промокнула губы салфеткой.

— Слишком много перца,Алина, — сухо произнесла она, но в её голосе уже не было льда. — В твоих словахслишком много перца. Но… пирог действительно хорош. Пожалуй, Артемий прав. Тыне ваза. Ты — кремень. А кремень — это то, что высекает искру.

Она кивнула своиммыслям и вдруг улыбнулась — впервые по-настоящему.— Налейте мне еще вина. И расскажите, как этот «кремень» умудрился не прибитьмоего внука при первой встрече.

Глава 9 Рецепт выживания и скелеты в шкафу (продолжение)

Я выдохнула. Подстолом нога Артема всё еще прижималась к моей, и на этот раз я не стала еёубирать. Нам нужно было это тепло. Хотя бы на время этого обеда.

Когда Елизавета Дмитриевнаскрылась в недрах правого крыла дома, чтобы «предаться послеобеденноймеланхолии», в столовой повисла тишина, тяжелая, как невыплаченный кредит. Явсе еще сжимала в руках салфетку, чувствуя, как адреналин медленно вытекает извен, оставляя после себя ледяную пустоту.

Артем не ушел. Онстоял у окна, заложив руки в карманы брюк, и его широкая спина казаласьединственной неподвижной точкой в этом шатком мире.

— Ты была...великолепна, — произнес он, не оборачиваясь. Его голос звучал глухо, с какой-тостранной трещиной. — Бабушка не просто проверяла тебя. Она пыталась найтитрещину в броне. А ты выдала ей манифест выживания.

Я горько усмехнулась,вставая из-за стола.— Манифест? Артем, я просто сказала то, что говорю себе каждое утро передзеркалом. Что я — это кремень. Это мой код безопасности.

Артем медленноповернулся. В его глазах не было привычной ироничной дистанции. Там было тосамое восхищение, смешанное с сочувствием, которое я видела за обедом, нотеперь оно стало концентрированным. Он сделал шаг ко мне, сокращая расстояние,которое я так старательно охраняла. Завтра бабушка хочет поехать на твою тренировку в зал, — произнес он, и вего голосе промелькнула та самая сухая сталь. — Она хочет увидеть твой«кремень» в действии.

Я замерла, чувствуя,как ладони мгновенно стали влажными.— Зачем ей это? — спросила я, стараясь, чтобы мой шепот не дрожал. — Развепирога и идеальной легенды недостаточно? Зачем устраивать этот гладиаторскийосмотр?

Артем подался вперед,сокращая дистанцию до той отметки, где воздух начинает искрить.— Потому что она не верит словам, Алина. Она верит усилиям. Она хочет увидеть,как ты справляешься с весом, который кажется непосильным. Для неё это проверкана то, сможешь ли ты выстоять рядом со мной, когда наш мир начнет трещать пошвам. Ей нужно знать, что ты не сломаешься под давлением.

Он сделал паузу, и еговзгляд потяжелел, становясь почти осязаемым.— И постарайся не уронить штангу, Алина. Потому что я всё равно буду стоятьтам, за твоей спиной, чтобы её подхватить. Не потому, что я не верю в тебя. Апотому, что в этом спектакле я больше не могу позволить тебе падать в одиночку.

Это прозвучало какклятва, замаскированная под инструктаж. Мой внутренний голос ехидно заметил,что страховать меня будет мужчина в костюме стоимостью в мою квартиру, и это,пожалуй, самая странная форма романтики, которую я когда-либо встречала.

Спортзал в семь утрапри Елизавете Дмитриевне напоминал не тренировочную базу, а ложу в Большомтеатре, куда по ошибке занесли штанги. Бабушка восседала на скамье для жима,выпрямив спину так, будто под её жемчужным серым жакетом был скрыт титановыйкорсет. Её трость с набалдашником из слоновой кости покоилась рядом, а взглядсканировал пространство с эффективностью тепловизора.

— Железо не лжет,Алина, — произнесла она, когда я подошла к силовой раме. — В бизнесе можноподделать отчеты, в любви — стоны. Но гравитацию обмануть нельзя. Покажи мне,на чем держится твой «кремень».

Я чувствовала себягладиатором на арене. На мне были мои привычные черные леггинсы имайка-борцовка, открывающая плечи. Обычно в зале я растворяюсь в процессе, носегодня под прицелом бабушки и Артема, который стоял чуть поодаль, натягиваяперчатки для кроссфита, каждое мое движение казалось манифестом.

Артем подошел к раме.В его движениях не было вчерашней «стеклянной» отстраненности. Он выглядел...фундаментально. Серые спортивные брюки, футболка, облегающая мощную грудь, ивзгляд, в котором читался не вызов, а обещание.

— Давай вместе, — негромкосказал он. — Работа в паре. Я страхую, ты ведешь.

— Я справлюсь сама,Артем. Я всегда справляюсь сама, — я начала навешивать блины на гриф. 20, 10,еще по 10. Металл холодил пальцы, возвращая мне чувство реальности.

— В этом твоя главнаяошибка, — он встал за моей спиной. — Ты путаешь автономность с прочностью.

Я вошла под штангу.Гриф лег на трапеции как родной. Вдох. Глубокий, до самого живота. Я сняла вессо стоек и почувствовала, как мир сузился до этой стальной палки и моих стоп,врастающих в пол.

— Глубже, Алина.Контролируй таз, — голос Артема звучал прямо над моим ухом, низкий ивибрирующий.

Я ушла вниз. Насередине подъема, там, где мышцы начинают кричать «хватит», я почувствовала,что инерция подводит. Секунда сомнения — та самая точка, где штанга обычнопобеждает. И в этот миг я ощутила его руки.

Он не перехватил вес.Он лишь коснулся моих ребер своими ладонями, создавая ту самую «армированную»поддержку, о которой говорил вчера. Это не было помощью слабому. Это былоусиление сильного. Его тепло прошило меня насквозь, и я вытолкнула вес вверх стакой легкостью, будто за спиной выросли крылья.

— Видишь? — выдохнулон, когда я вернула штангу на стойки. — Фундамент не заменяет здание. Он простоне дает ему рухнуть под внешним давлением.

Я обернулась, тяжелодыша. Наши лица были в нескольких сантиметрах друг от друга. Пот блестел на еголбу, а в глазах было столько нескрываемого восхищения, что мой внутренний забориз «комфортного одиночества» затрещал по швам. Ему было интересно со мной. Емубыло важно, чтобы я выстояла. И что греха таить — его близость в этомпропитанном тестостероном и упорством зале выбивала из меня весь мойпрагматизм.

— Довольнопасторально, — раздался сухой голос Елизаветы Дмитриевны. Она поднялась,опираясь на трость. — Артемий, ты всегда ненавидел командные виды спорта,предпочитая шахматы и одиночные заплывы. А сейчас ты выглядишь как человек,который нашел свою идеальную опору.

Она подошла ко мне икоснулась моего плеча своей сухой, унизанной кольцами рукой.— Кремень высек искру, Алина. Но берегись — от таких искр иногда сгорают дажесамые надежные фундаменты.

Она развернулась инаправилась к выходу, оставляя нас в тишине пустого зала. Артем продолжалсмотреть на меня, и я поняла, что Барселона — это уже давно не главная проблеманашего контракта. Главная проблема была в том, что мне больше не хотелосьделать следующий подход одной.

—Ты ведь понимаешь,что она всё видит? — тихо спросила я, стараясь не смотреть на его руки. — Онане просто «проверяет на прочность», Артем. Она ищет брешь в твоем «фундаменте».И, боюсь, она её нашла в ту секунду, когда ты коснулся моих ребер.

Артем медленно поднялголову. Там было что-то опасно-человеческое.

— Пусть ищет, —отрезал он, и его голос вибрировал у меня в груди. — Моя бабушка — великийстратег, Алина. Но она забыла одну вещь: иногда стратегия летит к чертям, когдав игру вступает чистая физика. Сопротивление материалов, помнишь? Я непланировал страховать тебя так, чтобы чувствовать каждый твой выдох. Я вообщене планировал ничего, кроме двух месяцев тишины.

Он сделал шаг ко мне.Я не отступила. Гравитация этого зала, которая обычно тянула штангу вниз,теперь тянула нас друг к другу.

— Алина, — он произнесмое имя так, будто это было самое важное слово в его финансовом отчете. — Я завсю жизнь никого не страховал так, как тебя сейчас. И дело не в техникебезопасности. Дело в том, что я впервые в жизни испугался... по-настоящемуиспугался, что ты не вывезешь. Не потому, что ты слабая. А потому, что яфизически почувствовал, как тебе чертовски тяжело тащить это всё одной.