Научи меня падать

- -
- 100%
- +

Пролог
Балетная пачка пахнет нафталином и старыми духами «Красная Москва».
Я нашла её на антресолях, когда мне было двенадцать, — засунутую в чёрный мусорный пакет, как будто кто-то хотел выбросить, но в последний момент передумал. Пачка пожелтела по краям, атлас потрескался, но на внутренней стороне пояса ещё можно было разобрать вышитые инициалы: О. Т.(Ольга Третьякова — девичья фамилия моей мамы).
Мне было восемь, когда всё случилось. Я помню её другой. Помню, как она заплетала мне волосы перед школой и напевала что-то из «Щелкунчика». У неё был тихий, немного дребезжащий голос, но абсолютный слух. Она никогда не фальшивила. Её руки пахли ванилью и сливочным маслом — она пекла печенье по субботам, даже когда денег почти не оставалось. «Кристинка, смотри, у этого человечка будет шоколадная улыбка»,— говорила она и выдавливала глазурь из пакетика.
Я помню, как она смеялась — запрокидывая голову, прикрывая рот ладонью, будто стесняясь собственной радости.
А потом случилась авария. Папа был за рулём. Мама была на шестом месяце беременности. Брата должны были назвать Мишей.
Миша не родился. Мама выжила. Но та Ольга, которая пекла печенье и напевала Чайковского, осталась в той машине — на переднем сиденье, в луже крови и осколков лобового стекла. Домой вернулась другая женщина. С маминым лицом, мамиными руками, но с чужими, пустыми глазами.
Сначала она просто молчала. Сидела на кухне, подперев щёку ладонью, и смотрела в одну точку на обоях. Папа говорил: «Кристинка, не трогай маму, ей надо отдохнуть, она поправится». Я верила и ждала.
Потом появилась валерьянка. За ней — корвалол, и бутылки водки, которые папа прятал за стиральной машиной, а она всё равно находила. Она больше не пекла печенье. Она больше не пела. Иногда, в самые плохие дни, она разговаривала с тем, кого нет.
— Его бы звали Мишей, — сказала она однажды, глядя сквозь меня в тёмный угол кухни. — У него были бы твои глаза. И Пашины руки. Паша... Паша его убил.
Мне было десять. Я стояла босиком на холодном линолеуме и не знала, куда деть руки. В школе на уроках ритмики нас учили держать спину: «Девочки, вы будущие лебеди, а не утки, подбородок выше, ямочку на шее покажи, ямочку!»
Я показала ямочку. Мать этого не заметила. Она вообще меня теперь редко замечала — я была живым напоминанием о том, что она потеряла, и одновременно доказательством того, что она не справилась.
Теперь мне девятнадцать. Я учусь в лучшей танцевальной академии города. Моя спина прямая, как лезвие. Моя шея — лебединая. Мои пальцы на ногах стёрты в кровь, но я улыбаюсь, когда педагоги хвалят мою технику.
«Нестерова — ты статуя. Безупречная, но статуя».
Они не знают, что каждое утро я выхожу из квартиры, где в раковине лежит немытая сковородка с пригоревшей яичницей, а в коридоре стоит стойкий запах перегара и валерьянки. Они не знают, что мой отец, Павел Алексеевич Нестеров, мастер сборочного цеха, каждую ночь моет полы в холе бизнес-центра, чтобы оплатить мои пуанты. Они не знают, что моя мать когда-то тоже стояла у станка — в этой самой пачке, которую я храню под кроватью в коробке из-под обуви.
Я никому не рассказываю о своей семье. В Академии я — Кристина Нестерова из хорошей семьи. Папа — инженер в строительной компании (неправда). Мама — домохозяйка, занимается благотворительностью (ложь). Мы живём в тихом районе, у нас лабрадор и воскресные обеды с бабушкиным фарфором (чушь, которую я придумала в четырнадцать и повторяю так часто, что почти сама в неё поверила).
В Академии меня зовут Снежной Королевой. Я не против. Снег — белый, чистый, безупречный.
Никто не догадывается, что под снегом — грязь.
И сегодня меня поставят в пару с человеком, который, кажется, умеет чуять грязь за версту.
Его зовут Евгений Земцов. Он танцует свой уличный стрит так, будто ломает себе кости заново, и собирает в другом порядке. Он громкий, наглый, вечно жуёт жвачку и смотрит на меня как на музейный экспонат — с ленивым любопытством и без капли почтения. Говорят, он из богатой семьи, но съехал от родителей и живёт сам. Говорят, он пишет курсовые за мажоров и зарабатывает больше, чем наши педагоги. Говорят, он лучший в своём стиле, но классику ненавидит.
Я ему не верю. Я вообще никому не верю.
Но когда Аркадий Львович объявил наши фамилии в паре и велел выйти в центр зала, у меня внутри что-то оборвалось, как струна, которую перетянули на полтона выше, чем нужно.
Он вышел первым, встал напротив и ухмыльнулся.
— Ну что, Снежная Королева, — сказал он тихо, так, чтобы слышала только я. — Покажешь, что у тебя под короной?
Я подняла подбородок выше.
— А ты уверен, что выдержишь?
Где-то в глубине зала Аркадий Львович хлопнул в ладоши. Начался отсчёт.
Глава 1
Кристина
Будильник зазвонил в пять сорок пять.
Я проснулась за минуту до него. Этому не учат в балетных классах — просыпаться раньше звонка, чтобы успеть натянуть лицо до того, как мир начнёт на тебя смотреть. Тело само помнило: сначала пальцы ног, медленно, проверить, не свело ли судорогой после вчерашней растяжки. Потом колени. Потом спина — осторожно, позвонок за позвонком, как бусины на нитке.
Будильник затрясся на тумбочке. Я накрыла его ладонью и сжала, пока он не затих.
За стеной было тихо. Это хорошо. Тишина означала, что мать ещё спит. Плохие дни начинались со звуков — звон стакана о край стола, шарканье тапок в коридор, неразборчивое бормотание, похожее на молитву или проклятие, никогда не угадаешь. Сегодня был хороший день. Пока.
Я встала и первым делом застелила кровать. Не потому, что люблю порядок. Потому что, если в комнате идеально, можно хотя бы на пять минут поверить, что и в остальной жизни тоже. Подушка — по центру. Одеяло — без единой складки. Старый плюшевый заяц, которого я не выбрасываю с восьми лет, — под подушку, с глаз долой. Единственная слабость, которую я себе позволяю.
Квартира Нестеровых — это двушка в хрущёвке на окраине. Кухня пять метров, ванная совмещённая, обои в коридоре отклеиваются по швам, и папа каждый месяц подклеивает их обойным клеем, купленным по акции в строительном. В гостиной стоит сервант с хрусталём, который мать собирала ещё до аварии, — шесть бокалов для шампанского, вазочка для варенья, сахарница с отбитой ручкой. Хрусталь никто не трогает. На нём пыль. Мать говорит, что это «парадное», хотя к нам никто не приходит в гости уже десять лет.
Я прошла на кухню. Отец уже ушёл — его смена на заводе начинается в шесть, но он всегда встаёт в четыре, чтобы приготовить мне завтрак. На плите, накрытая полотенцем, стояла тарелка с овсянкой. Рядом — термос с чаем и записка, написанная крупным, немного детским почерком: «Кристинка, хорошего дня. Я сегодня в ночную на мойку, вечером не жди. Папа».
Я перечитала записку дважды. «На мойку» означало, что он снова будет мыть полы в бизнес-центре после основной смены. Он никогда не жалуется. Он вообще почти не говорит о себе. Только иногда, когда думает, что я не слышу, он заходит в комнату к матери и говорит ей в темноту: «Оль, ты только поправляйся, Оль. Я всё вывезу. Ты главное поправляйся».
Она не отвечает.
Я съела овсянку стоя, глядя в окно на серый двор. В соседнем доме горело всего три окна. В одном из них кто-то делал зарядку — мелькали руки, вскинутые вверх. Я машинально выпрямила спину. Лопатки свела. Подбородок выше. Ямочку на шее.
В Академии это въелось в кровь. Я уже не могла сутулиться, даже когда никто не смотрит. Даже во сне, кажется, лежу с идеальной осанкой. Мать когда-то смеялась над этим: «Ты у меня как струнка, Кристинка. Спинку держишь — женихи падать будут».Это было до. До аварии. До Миши. До того, как она перестала замечать, держу я спину или нет.
Я помыла тарелку, вытерла её насухо и поставила в сушилку. Проверила, закрыт ли кран. Мать иногда встаёт ночью и открывает воду — просто так, течёт и течёт, а она стоит и смотрит. Папа потом платит по счётчикам.
В ванной я умылась ледяной водой. Отёков нет — я не ем после шести, даже если очень хочется. В балете лишний вес — это приговор. Не то чтобы меня собирались взвешивать перед входом, как в некоторых училищах старой школы, но я сама себе надзиратель. Килограмм вверх — и поддержка становится тяжелее, партнёр чувствует, педагог видит, все замечают. Нельзя давать им повод.
Волосы — в тугой пучок. Никаких торчащих прядей. Лицо — чистое, без косметики, только бальзам для губ без цвета и запаха. Одежда: чёрные леггинсы, серая футболка, толстовка Академии с логотипом. Сумка через плечо. В сумке: пуанты, запасные ленты, бутылка воды, яблоко на случай голодного обморока, телефон и старая мамина пудреница, которую я ношу как талисман. Внутри пудреницы зеркальце треснуло ещё до моего рождения, но мать говорила, что это «на счастье». Я не верю в счастье, но пудреницу не выбрасываю.
Перед выходом я заглянула в комнату матери. Она спала, отвернувшись к стене. Одеяло сползло на пол, и я поправила его, стараясь не разбудить. На тумбочке стояла фотография — мама в той самой пачке, молодая, смеющаяся, с букетом ромашек. Папа ставит эту фотографию каждое утро, когда уходит на работу. Я не знаю, зачем. Может, чтобы она, проснувшись, вспомнила, кем была. Может, чтобы самому не забыть.
Я закрыла дверь. Выдохнула. Надела на лицо улыбку номер три — вежливую, нейтральную, подходящую для общественного транспорта.
И вышла в мир, где Кристина Нестерова — безупречная студентка элитной Академии танца, дочь инженера и домохозяйки, девочка без прошлого и без трещин.
Дорога до Академии занимала сорок минут. Метро, потом автобус, потом десять минут пешком через парк. Я люблю это время. В метро можно спрятаться в наушниках и притвориться, что ты — никто, просто тело в вагоне, такое же, как все. В автобусе хуже — там иногда встречаются знакомые, и приходится поддерживать разговор. Сегодня повезло: никого.
Академия выросла передо мной ровно в восемь пятнадцать. Стеклянный фасад, четыре этажа, вывеска с золотыми буквами: «Академия Современного и Классического Танца». Студенты между собой зовут её «Башня» или «Стекляшка». Говорят, архитектор специально спроектировал здание так, чтобы оно отражало небо — символ полёта, стремления вверх. По-моему, просто понты. Но красиво, не отнять.
Я прошла через турникет, поздоровалась с охранником дядей Толей (он единственный, кто знает, что я прихожу первой и ухожу последней, и никогда не задаёт вопросов). В раздевалке переоделась в тренировочное трико и балетки. Проверила ленты на пуантах — не перетёрлись ли. Всё в порядке.
Зал номер три. Мой любимый. Самый старый в Академии, с деревянным полом и огромными окнами во всю стену. Здесь пахнет канифолью, пылью и потом — запах, который я люблю больше любых духов. Здесь я становлюсь собой. Той версией себя, которая не врёт.
Я встала к станку. Первая позиция. Плие.
Движение потекло само. Тело помнило всё, чему его учили с пяти лет — сначала в районном ДК, где папа платилл копейки за абонемент, потом здесь, на гранте, выгрызенном зубами. Батман тандю. Гран батман. Арабеск. Я не думала. Я просто дышала в такт музыке, которую слышала только я.
В зеркале отражалась высокая худая девушка с острыми плечами и застывшим лицом. Она двигалась безупречно. Ни одной ошибки. Ни одной лишней эмоции.
Я смотрела на неё и не узнавала.
Когда-то, очень давно, я танцевала по-другому. Дома, перед мамой, я кружилась по комнате и падала на диван, хохоча. Мама хлопала в ладоши и кричала: «Браво, балерина! Бис!»Я не помню, когда перестала хохотать. Наверное, в тот день, когда мама перестала хлопать.
— Нестерова.
Я вздрогнула. В зеркале позади меня стоял Аркадий Львович — руководитель курса, сухой старик с палочкой, которую он никогда не использует для опоры, только для того, чтобы стучать по полу, привлекая внимание.
— Доброе утро, Аркадий Львович.
— Утро добрым бывает у тех, кто спит до полудня, — отрезал он. — Ты опять первая. Это похвально, но попахивает одержимостью. Танцовщик должен уметь отдыхать, иначе он сгорит.
— Я отдыхаю, — соврала я.
Он хмыкнул и постучал палочкой по моему плечу — легонько, поправляя осанку.
— Завтра в двенадцать общий сбор в зале номер один. Буду объявлять пары на Гала-концерт. Не опаздывай.
— Да, Аркадий Львович.
Он развернулся и пошёл к выходу, но у двери остановился.
— И да, Нестерова... Партнёр у тебя будет непростой. Морально готовься.
Дверь закрылась. Я осталась одна в пустом зале, глядя на своё отражение.
Непростой партнёр.
Я перебрала в уме всех, с кем могла бы встать в дуэт. Петр Воронцов — высокий, надёжный, из балетной династии, руки как стальные тросы. С ним я танцевала классику весь прошлый семестр. С ним спокойно. С ним я знаю, чего ожидать. Марк Соболев — тоже вариант, техничный, но с ленцой. Лев Корнеев — нет, он на полголовы ниже меня, неудобно в поддержках.
Больше вариантов не было. Классических парней на курсе всего трое. Остальные — современники, стрит-денсеры, экспериментаторы. С ними меня никогда не ставили. Аркадий Львович берёг «чистоту стиля».
Или перестал беречь?
Я тряхнула головой. Неважно. Кого бы ни поставили — я справлюсь. Я всегда справляюсь. Потому что, если я не справлюсь, всё развалится. Грант. Академия. Будущее.
Я не могу развалиться. Я — статуя. Статуи не падают.
Я вернулась к станку. Плие. Глубже. Ещё глубже. До жжения в мышцах. До дрожи в коленях.
В коридоре послышались шаги и смех. Кто-то громко, нараспев, протянул:
— Зем-цов! Же-ня! Ты опять опоздал, Львович тебя прибьёт!
— Переживёт, — донеслось в ответ. Голос был ленивый, с хрипотцой, как будто его обладатель только что проснулся и ещё не решил, стоит ли этот день его усилий.
Я не обернулась. Я смотрела в зеркало. В его дальнем углу мелькнула фигура — высокий парень в мешковатой толстовке с капюшоном, спортивных штанах и кроссовках, которые выглядели так, будто их жевали собаки. Темные волосы торчали во все стороны. В ухе — один маленький серебряный гвоздик.
Евгений Земцов.
Я видела его раньше, конечно. В Академии трудно кого-то не видеть — мы все варимся в одном котле. Но наши орбиты никогда не пересекались. Он — стрит-денс, я — классика. Он — шумная компания в столовой, я — одинокий столик у окна. Он — тот, кто может опоздать на разминку и не получить выговор, потому что Львович смотрит на него с каким-то странным, почти отеческим раздражением. Я — та, кто приходит первой и уходит последней, и Львович меня почти не замечает.
В зеркале наши взгляды встретились на долю секунды. Он смотрел на меня из-под капюшона — не нагло, не оценивающе, а как-то... изучающе. Будто прикидывал что-то в уме. Потом уголок его рта дёрнулся вверх, он кивнул мне — коротко, почти незаметно — и исчез из отражения.
Я выдохнула.
Плие. Глубже.
Весь день прошёл как в тумане. Классический станок, растяжка, репетиция кордебалетного номера, который мы готовили. Я двигалась механически, правильно. Педагог по классике, Маргарита Сергеевна, даже сделала мне замечание: «Нестерова, ты сегодня где-то не здесь. Соберись».
Я собралась. Внешне.
Внутри крутилось: «Непростой партнёр». Почему Львович сказал это так, будто предупреждал о стихийном бедствии?
К вечеру, когда я переодевалась в раздевалке, зазвонил телефон. Папа.
— Кристинка, привет. Ты как?
— Нормально, пап. А ты?
— Я... — он замолчал на секунду. На заднем плане я услышала женский плач и звон стекла. — Я это... Кристинка, мама сегодня... в общем, день не очень. Ты не приезжай сразу домой, ладно? Погуляй где-нибудь. Я тут уберусь, и она успокоится. Хорошо?
У меня внутри всё сжалось в тугой балетный узел.
— Хорошо, пап.
— Умница. Я люблю тебя.
— И я тебя.
Он повесил трубку. Я стояла в пустой раздевалке, прижимая телефон к уху, в котором уже звучали короткие гудки. В зеркале напротив отражалась девушка с идеальной осанкой и абсолютно пустыми глазами.
Я убрала телефон в сумку. Надела толстовку. Вышла в коридор.
В Академии было уже почти пусто — только охранник на первом этаже да пара студентов из современного отделения, репетировавших в зале номер пять. Я пошла не к выходу, а в обратную сторону — к залу номер один. Тому самому, где завтра объявят пары.
Дверь была приоткрыта. Я заглянула внутрь.
На полу, скрестив ноги, сидел Земцов. Перед ним стоял ноутбук, в ушах — наушники. Он что-то печатал, быстро, не глядя на клавиши, и при этом едва заметно двигал головой в такт музыке, которую слышал только он. На экране ноутбука я разглядела открытый документ с заголовком «Курсовая работа. Экономическая эффективность...»— дальше было не прочитать.
Он почувствовал взгляд. Поднял голову. Вытащил один наушник.
— Заблудилась, Снежная Королева?
Я вздрогнула от прозвища.
— Нет. Просто проходила мимо.
— Проходила мимо зала номер один за час до закрытия, хотя твой зал — третий, в другом крыле? — он ухмыльнулся. — Убедительно.
Я не нашлась что ответить. Он смотрел на меня всё с тем же изучающим выражением, что и утром в зеркале. Потом неожиданно захлопнул ноутбук и встал.
— Знаешь, что я думаю, Нестерова?
— Мне неинтересно.
— А я всё равно скажу. Ты ходишь по этой Академии как по минному полю. Боишься ошибиться, боишься расслабиться, боишься, что кто-то увидит, какая ты на самом деле.
Кровь прилила к щекам. Я сжала лямку сумки так, что побелели костяшки.
— Ты меня не знаешь.
— Не знаю, — легко согласился он. — Но у меня нюх на таких, как ты. На тех, кто строит из себя идеальных.
Он подошёл ближе. Остановился в паре шагов. От него пахло кофе и чем-то сладким — жвачка, наверное.
— Завтра Львович объявит пары, — сказал он тише. — Я слышал, он хочет поставить эксперимент. Классика и стрит. Угадай, кто в списке?
Внутри у меня всё замерло.
— Этого не будет, — сказала я, но голос прозвучал неуверенно.
— Будет, Нестерова. И знаешь, что?
Он наклонился чуть ближе. Теперь я видела его глаза — светло-карие, почти золотые в свете коридорных ламп, с ленивым прищуром и искрами смеха где-то на дне.
— Я не твой идеальный Петр Воронцов. Я не буду держать тебя так, чтобы тебе было удобно. Я буду держать тебя так, чтобы тебе было страшно. А потом — так, чтобы ты перестала бояться. Это разные вещи.
Он выпрямился, закинул ноутбук в рюкзак и пошёл к выходу. У двери обернулся.
— До завтра, Снежная Королева. Выспись. Тебе понадобятся силы.
Дверь закрылась. Я осталась одна в пустом зале номер один. В зеркальной сте
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.



