Цена твоего дыхания

Я лезу в карман пиджака и достаю тяжелый золотой портсигар, вещь, которая когда-то принадлежала моему отцу и чудом уцелела в конфискации. Достаю сигарету, но не прикуриваю. Просто кручу её между пальцами, глядя на то, как неоновый свет приборной панели скользит по лицу Айрис Хант.

Она молода. Ей всего двадцать пять. Чуть больше, сколько было мне, когда я закрыл свой первый крупный контракт и впервые за долгие годы смог наесться досыта. Но у нее, в отличие от меня, было всё. Лучшие частные школы, дорогие курорты, будущее, расписанное на десятилетия вперед, и состояние, выстроенное на чужих костях. На костях моей семьи.

Интересно, рассказывал ли ей Дэмиан Хант, откуда взялись деньги на её первый автомобиль? Рассказывал ли, как в октябре двухтысячного года горел склад Уэстов и как его бывший партнер, задыхаясь от кашля, умолял судей выслушать правду? Нет, конечно. Для нее он был любящим, святым отцом. Тем более забавно, что теперь за его грехи её расплачивается её собственный отчим, сдавший девчонку мне, как ненужный балласт.

Машина плавно притормаживает. Перед глазами вырастают массивные железные ворота. Два коротких гудка, и створки медленно, со скрипом расходятся в стороны. Водитель направляет автомобиль по длинной, обсаженной дубами аллее прямо к трехэтажному особняку из темного кирпича. В окнах горит тусклый, дежурный свет. Здесь нет лишней прислуги, нет суеты. Только старый Маркус, который управлял этим домом еще при моем отце, и пара проверенных людей из охраны. Никаких лишних глаз.

— Приехали, мистер Уэст, — раздается из динамика тихий голос водителя.

Перегородка опускается. Я открываю дверь и выхожу в прохладную ночную сырость. Воздух пахнет дождем и палой листвой.

— Маркус, — бросаю я подошедшему к машине пожилому мужчине в строгом костюме, — Подготовь комнату на третьем этаже. В левом крыле. Ту, где окна выходят на внутренний двор.

Старик бросает короткий, профессионально равнодушный взгляд на заднее сиденье, где всё еще неподвижно лежит Айрис, и слегка наклоняет голову.

— Всё уже готово, сэр. Как вы и приказывали. Решетки на окнах проверены, замок на двери исправен. Лекарства из списка, который прислали адвокаты, закуплены.

— Лекарства выброси, — отрезаю я, расстегивая пуговицу пиджака, — Нам не нужен овощ. Пусть её организм очищается. Мне нужно, чтобы она понимала, где находится и кто перед ней стоит, когда откроет глаза.

Маркус заметно вздрагивает, но не задает вопросов. Он слишком хорошо знает историю моей семьи и слишком предан памяти моего отца, чтобы сочувствовать той, чья фамилия Хант.

Я наклоняюсь в салон автомобиля, подхватываю Айрис на руки и выпрямляюсь. Она оказывается на удивление легкой, почти невесомой, словно я несу не взрослую девушку, а тряпичную куклу. Её голова бессильно падает мне на плечо, и длинные, запутавшиеся пряди темных волос касаются моей шеи. От нее пахнет этой удушливой больничной стерильностью, сыростью и едва уловимым, горьковатым ароматом каких-то дешевых успокоительных капель. Этот запах вызывает у меня мгновенный приступ глухого раздражения.

Шаг за шагом я поднимаюсь по каменной лестнице особняка. Мои туфли гулко стучат по мраморному полу холла, а затем звук становится глуше, когда мы ступаем на ковровую дорожку лестницы, ведущей на третий этаж.

Левое крыло дома всегда пустовало. Здесь толстые стены, тяжелые дубовые двери и полная изоляция от остальной части здания. Идеальное место для того, чтобы спрятать кого-то от всего мира. Или для того, чтобы запереть врага.

Я толкаю ногой дверь в конце коридора. Комната встречает нас полумраком и прохладой. Обстановка спартанская. Широкая кровать с железным изголовьем, привинченный к полу небольшой стол, один стул и пустой шкаф. Никаких острых предметов, никаких зеркал, никаких тяжелых портьер, которые можно было бы использовать не по назначению. Окно закрыто массивной декоративной решеткой, снаружи она выглядит как элемент викторианской архитектуры, но изнутри превращает комнату в самую настоящую камеру.

Я аккуратно, но без лишней нежности опускаю Айрис на жесткий матрас. Она едва слышно стонет, когда её спина касается простыней, и её брови на мгновение сдвигаются к переносице, словно сквозь сон она чувствует перемену обстановки.

Я стою над ней, засунув руки в карманы брюк, и смотрю сверху вниз.

Её бледное лицо в полумраке кажется почти святым, если бы не искусанные в кровь губы и синяки на тонких запястьях, которые теперь отчетливо видны в тусклом свете настенного бра. Ричард Ройс и его доктора постарались на славу. Они думали, что уничтожают её разум ради денег. Они даже не догадывались, что лишь подготавливают её для моей мести. Облегчали мне задачу.

Но они ошиблись в одном, я не собираюсь её ломать физически. Больничные ремни и психотропные препараты это оружие трусов вроде Ройса. Мое оружие это реальность. Я заставлю её по кусочкам собрать правду о своем отце. Я покажу ей каждую страницу уголовного дела моего папы, каждый отчет о пожаре, каждую квитанцию о переводах Дэмиана Ханта на счета подкупленных судей. Я заставлю её прочесть это. А потом я заберу у неё всё, что её отец отнял у меня.

— Добро пожаловать домой, Айрис Хант, — негромко произношу я, разворачиваясь к выходу, — Твой отдых окончен. Завтра начнется твой настоящий кошмар.

Я выхожу из комнаты и плотно прикрываю за собой тяжелую дверь. Щелчок врезного замка звучит в пустом коридоре третье этажа как ружейный выстрел, ставя окончательную точку в её прошлой жизни. Назад дороги нет. Ни для нее, ни для меня. Месть, которую я вынашивал двадцать лет, наконец обрела плоть и кровь. И я не остановлюсь, пока не выжгу эту фамилию до самого основания.

Глава 3.

Айрис

Пробуждение наступает не так, как в Гринвуде. Там оно всегда было резким, болезненным, сопровождающимся скрипом железных дверей и ледяным голосом Марты. Сейчас я всплываю из темноты медленно, словно пробиваюсь сквозь толщу тяжелой, черной воды.

Первое, что возвращается ко мне это осязание. Под моими пальцами не жесткая, пропахшая хлоркой больничная простыня, а гладкая, прохладная ткань.

Второе запахи. Больше нет удушливого аромата нейролептиков и дешевой дезинфекции. Воздух вокруг чистый, с легким оттенком дорогого дерева, старой бумаги и чего-то едва уловимо горького, похожего на табачный дым.

Я с трудом открываю веки. Глаза режет от непривычного полумрака. Какое-то время я просто лежу неподвижно, боясь пошевелиться, боясь спугнуть это странное ощущение. Неужели мне это снится? Неужели туман в моей голове наконец победил, и я окончательно погрузилась в мир собственных иллюзий? В мои двадцать пять лет я уже успела повидать достаточно дерьма, чтобы разучиться верить в чудеса.

Я медленно поворачиваю голову.

Это не палата. Я лежу на огромной, широкой кровати с высоким железным изголовьем. Комната вокруг меня огромная, мрачная, выполненная в темных тонах. Потолок уходит высоко вверх, теряясь в тени. Стены обшиты темными деревянными панелями, которые словно сжимают пространство, делая его тяжелым, почти осязаемым. В углу стоит массивный пустой шкаф, чуть дальше привинченный к полу стол и единственный стул. Минимализм, граничащий с тюремной камерой, но завернутый в обертку старинной роскоши.

Я резко сажусь на постели. В висках тут же взрывается острая, пульсирующая боль, остаточный эффект того коктейля, которым меня накачали перед отъездом. Память возвращается урывистыми, рваными вспышками. Свидание с Ричардом. Его змеиный шепот о маминых вещах. Мое решение бежать. А потом меня скрутили санитары. Доктор Корн с огромным шприцем в руке. И темнота.

Где я?

Я сбрасываю одеяло и опускаю ноги на пол. На мне всё та же серая больничная одежда, ставшая уже второй кожей. Переборов слабость и головокружение, я практически на четвереньках добираюсь до огромного окна. За стеклом глухая, непроглядная ночь и верхушки вековых сосен, качающиеся от ветра.

Я хватаюсь за тяжелую латунную ручку и тяну её на себя. Ничего. Я давлю сильнее, упираясь ногами в подоконник, дергаю изо всех сил, пока пальцы не начинает сводить от напряжения. Ручка не поддается ни на миллиметр. Окно заблокировано. Намертво. Изнутри нет никаких видимых замков или решеток, но само стекло кажется невероятно толстым, почти бронированным. Это не спальня. Это золотая клетка. Новая, куда более изысканная форма изоляции.

— Пытаться открыть его бесполезно. Стекло выдержит выстрел из крупного калибра.

От неожиданности я вскрикиваю и резко оборачиваюсь, прижимаясь спиной к холодному подоконнику. Мое сердце испуганно заходится в бешеном ритме.

В дверях, наполовину скрытый тенями коридора, стоит мужчина. Он медленно делает шаг вперед, переступая порог комнаты, и свет настенного бра наконец падает на его лицо. Безупречно скроенный дорогой костюм, белоснежная рубашка с расстегнутым воротом, темные волосы, зачесанные назад. Но самое страшное в нем это глаза. Холодные, серо-стальные, абсолютно пустые, словно высеченные из ледника. В них нет ни капли тепла, ни грамма человеческого сочувствия. Только леденящее, расчетливое высокомерие.

Я инстинктивно сжимаюсь, пытаясь стать как можно меньше. Я помню его. Сквозь пелену химического сна, когда меня везли сюда, я помню эти руки, которые несли меня, и этот тихий, зловещий шепот у самого уха.

В голове мгновенно выстраивается логическая цепочка, грязная и до боли очевидная. Ричарду нужны были деньги, чтобы скрыть свои махинации с маминым наследством. А этому человеку, судя по всему, нужна была послушная, бесправная игрушка. Недееспособная по документам, запертая в загородном особняке, о существовании которой никто и никогда не вспомнит. Для мужчины с его статусом и возможностями я просто трофей, экзотическая вещь, которую можно использовать для любых, самых изощренных плотских утех, не опасаясь последствий. В Гринвуде я слышала истории о таких девушках. Их списывали по медицинским картам, а потом они бесследно исчезали в закрытых поместьях богатых извращенцев.

Ужас ледяной волной прокатывается по телу, но вместе с ним включается инстинкт выживания, натренированный за полгода в психушке. В Гринвуде я поняла одно важное правило, если ты хочешь выжить, ты должна играть ту роль, которую от тебя ждут. Будешь кричать и бросаться на стены получишь дозу галоперидола. Будешь покорной получишь шанс дождаться момента для удара.

Я заставляю свои дрожащие губы растянуться в бледной, жалкой подобии улыбки. Я медленно отхожу от окна, делая шаг навстречу своему новому хозяину. Опускаю голову, пряча взгляд, и сознательно ссутуливаю плечи, демонстрируя полную, абсолютную покорность.

— Я всё понимаю, — мой голос звучит тихо, с придыханием, как у испуганной, сломленной птицы, — Ричард отдал меня вам, верно? Я не буду создавать проблем. Правда. Я буду делать всё, что вы прикажете. Всё, что вам нужно. Только, пожалуйста, не отсылайте меня обратно в Гринвуд. Не нужно побоев. Я буду послушной.

Я делаю еще один шаг, сокращая расстояние между нами, и протягиваю руку, намереваясь коснуться рукава его дорогого пиджака. Пальцы мелко дрожат. Я внутренне сжимаюсь, ожидая, что сейчас он грубо схватит меня, прижмет к себе или начнет диктовать свои условия. Я готова терпеть. Я вытерплю всё, лишь бы выгадать время, изучить этот дом и найти способ сбежать.

Он просто смотрит на мою протянутую руку так, словно к нему приближается грязное, ядовитое насекомое.

Когда мои пальцы оказываются в паре сантиметров от его костюма, он делает молниеносное, жесткое движение. Его ладонь перехватывает мое запястье. Но вместо того, чтобы притянуть меня к себе для поцелуя или объятий, он с силой толкает меня обратно.

Я не удерживаюсь на ногах и отлетаю назад, больно ударившись бедром о край стола. Колени подкашиваются, и я практически сползаю на пол, тяжело дыша и непонимающе глядя на него снизу вверх.

— Избавь меня от этого дешевого спектакля, Айрис, — его голос звучит так, словно он зачитывает смертный приговор. Ровный, ледяной, лишенный каких-либо эмоций, — Твоя покорность вызывает у меня только тошноту. Ты думаешь, я купил тебя для постели? Думаешь, мне нужно твое жалкое, истощенное тело? Ты слишком высокого мнения о себе.

Он подходит ближе, и его огромная фигура полностью перекрывает мне свет от бра, погружая меня в его личную, осязаемую тьму. Он наклоняется, хватая меня за ворот серой больничной рубашки, и одним рывком заставляет подняться на ноги. Мое лицо оказывается в нескольких сантиметрах от его. Я вижу каждую черточку его порочного, красивого лица, вижу, как сужаются его зрачки.

— Слушай меня внимательно и запоминай с первого раза, — цедит он сквозь зубы, — Ты не гостья в этом доме. Ты не содержанка. Отныне ты моя личная заключенная. И останешься ей до тех пор, пока я не решу, что твоя плата внесена полностью.

Я чувствую, как у меня перехватывает дыхание. Паника, настоящая, первобытная паника начинает затапливать мой разум.

— О какой плате вы говорите? — шепчу я, пытаясь вырваться из его мертвой хватки, — Я вас даже не знаю. Я никогда вас не видела. Мой отчим, он украл мои деньги, он.

— Твой отчим ничтожество, мелкий воришка, который получил свои тридцать сребреников и сбежал, — он резко разжимает пальцы, и я снова качаюсь, едва удерживая равновесие.

Он разворачивается и подходит к столу, на котором лежит моя медицинская карта и несколько пластиковых флаконов с лекарствами, теми самыми, что доктор Корн заботливо передал вместе со мной. Он берет один из флаконов, крутит его в руках, а затем неторопливо направляется к небольшой раковине, расположенной в углу спальни.

С сухим щелчком он срывает крышку.

— Что вы делаете? — вскрикиваю я, делая шаг вперед.

Несмотря на мою ненависть к таблеткам, внутри меня срабатывает заложенный врачами страх, синдром отмены, резкий отказ от препаратов может свести с ума, так мне всегда говорила Марта.

Он игнорирует мой крик. Он переворачивает флакон, и в раковину с тихим шорохом посыпались десятки розовых и желтых таблеток. Затем он включает ледяную воду. Поток смывает ядовитые крупицы в сливное отверстие, растворяя их без остатка. То же самое он проделывает со вторым и третьим флаконом. Белые, жидкие капли седативных препаратов смешиваются с водой и исчезают.

— Мне не нужен овощ, Айрис, — произносит он, выключая кран и аккуратно вытирая руки носовым платком.

Он поворачивается ко мне, и в его глазах вспыхивает что-то настолько жуткое, что у меня подкашиваются ноги.

— Мне нужна ты в трезвом уме. Твой разум должен быть абсолютно чист. Ты должна каждую секунду своего пребывания здесь отчетливо понимать, где ты находишься. И, главное, ты должна отчетливо понимать, за чьи грехи ты будешь страдать.

Его слова бьют меня наотмашь. Я застываю посреди комнаты, чувствуя, как холодный пот прошибает спину. Хватка безумия, которой я так боялась в Гринвуде, сейчас кажется мне детской сказкой по сравнению с тем, что происходит в этой мрачной спальне.

— За чьи грехи? — мой голос срывается на хрип.

Я прижимаю ладони к груди, чувствуя, как под пальцами бешено колотится сердце.

— О чем вы говорите? Я ничего не сделала. Я полгода провела в лечебнице, меня заперли там ни за что. Моя мама умерла, мой отчим.

— Твой мать получила то, что заслужила, — жестоко обрывает меня он, и на его скулах проступают желваки, — А ты ответишь за своего отца. За Дэмиана Ханта.

Дэмиан Хант. Мой папа.

Внутри меня словно что-то обрывается. Мой отец умер несколько лет назад. Он был добрым, мягким человеком, который обожал меня, который строил компанию, который. Что этот безумец может знать о моем отце?

— Мой отец был честным человеком, — выкрикиваю я, забыв о всякой осторожности, о роли покорной овечки, обо всем на свете.

Обида и злость за память родителей на миг перевешивают страх.

— Он ни в чем не виноват. Вы сумасшедший. Вы такой же монстр, как и Ричард, вы просто.

Он делает один стремительный шаг, сокращая расстояние между нами. Он не бьет меня, но его аура, его ледяная ярость давят с такой силой, что я невольно отступаю назад, пока снова не упираюсь спиной в заблокированное окно. Выхода нет.

— Я просто Джейс Уэст, а твой отец был тварью, Айрис, — его голос падает до опасного, свистящего шепота.

Он наклоняется так близко, что я чувствую тепло его дыхания на своих губах, но это тепло пропитано смертью.

— Он уничтожил мою семью. Он сжег дотла дело жизни моего отца, обвинил его в поджоге и отправил гнить в тюрьму, где тот повесился. Твой отец пил шампанское на наши деньги, пока мы с матерью подыхали в нищете в сыром подвале. Ты росла в роскоши, Айрис. Все твои двадцать пять лет были обеспечены кровью моего отца. Ты носила дорогие платья, купленные на его украденную жизнь. И ты думаешь, что ты ни при чем?

Я смотрю в его серо-стальные глаза и вижу в них бездонную, выжженную пустыню. В его словах столько концентрированной, многолетней ненависти, что она физически давит на меня, не давая дышать.

Пожар? Тюрьма? Нищета?

Мой разум отказывается принимать эту информацию. Этого не может быть. Мой папа не мог так поступить. Он не мог уничтожить чужую жизнь. Это какая-то ошибка, чудовищная, бредовая ошибка. Он перепутал меня с кем-то другим, или его собственное безумие извратило реальность.

— Это неправда, — шепчу я, и из моих глаз против воли начинают катиться слезы, оставляя горячие дорожки на бледных, искусанных щеках, — Мой папа, он бы никогда. Вы ошибаетесь. Пожалуйста, послушайте меня.

— Я не ошибаюсь, — отрезает он, и его лицо снова превращается в непроницаемую маску из льда.

Хватка его ярости исчезает, оставляя после себя лишь мертвенное равнодушие. Он выпрямляется, презрительно глядя на мои слезы.

— Скоро ты сама во всем убедишься. Я заставлю тебя изучить каждый документ, каждую строчку дела. Ты будешь знать правду, Айрис. И эта правда уничтожит тебя изнутри.

Он разворачивается и идет к двери. У самого порога он останавливается, не оборачиваясь.

— Завтра начнется твоя новая жизнь. Советую выспаться. В этом доме слезы тебе не помогут.

Дверь закрывается с глухим, тяжелым стуком. Засов снаружи щелкает, отрезая меня от мира.

Я остаюсь одна в огромной, мрачной комнате. Силы окончательно покидают меня, и я медленно сползаю по стеклу окна на пол, обнимая колени руками. Меня бьет крупная, неудержимая дрожь.

В Гринвуде я боролась за то, чтобы просто выжить, чтобы не забыть свое имя и лицо мамы. Я думала, что хуже того ада ничего быть не может. Но сейчас, глядя на пустую раковину, где только что исчезли мои лекарства, и слушая вой ветра за бронированным стеклом, я понимаю, Гринвуд был лишь преддверием.

Я попала в руки к человеку, который ненавидит меня самой лютой, экзистенциальной ненавистью. Человеку, для которого имя Дэмиана Ханта это синоним проклятия. И самое страшное, я понятия не имею, о каком преступлении моего отца он говорит.

Я зажмуриваюсь, пытаясь вызвать в памяти образ папы, но туман в голове и пережитый ужас размывают его, оставляя лишь холодный, пугающий шепот Джейса Уэста.

Теперь я заберу твою жизнь.

Тьма за окном кажется бесконечной, и впервые за долгое время мне становится по-настоящему, смертельно страшно.

Часы на стене отсчитывали бы секунды моего падения в бездну. Но времени здесь словно не существовало, только холодный лунный свет, медленно ползущий по паркету, да монотонный гул ветра в кронах сосен за бронированным стеклом.

Я не знаю, сколько часов провела на полу, прижимаясь к ледяному подоконнику. Колени затекли, тело била мелкая дрожь, но разум, парадоксальным образом лишенный привычной химической пелены, работал пугающе четко.

Джейс вылил мои таблетки. В Гринвуде нас приучали дрожать перед пропуском хотя бы одного приема.

— Ваш мозг без них как оголенный провод, Айрис, — любил повторять доктор Корн, мягко улыбаясь и поправляя очки.

Но сейчас, вместо ожидаемого хаоса и галлюцинаций, внутри меня зрела странная, звенящая пустота. Страх никуда не делся, он просто трансформировался в глухое, инстинктивное упорство.

Я заставила себя подняться. Ноги слушались плохо, но я упрямо дошагала до раковины. На белом фаянсе не осталось и следа от растворившихся седативных препаратов. Вода смыла их, как Джейс Уэст планировал смыть мою прошлую жизнь.

— Дэмиан Хант, — мысленно произнесла я имя отца.

В моем воспоминании он всегда оставался человеком в мягком кашемировом свитере, от которого пахло корицей и дорогим одеколоном. Он читал мне сказки, когда я была маленькой, и терпеливо учил водить машину, когда мне исполнилось восемнадцать. Человек, который не мог обидеть и ребенка.

— Он сжег дотла дело жизни моего отца,— ледяной голос Джейса снова прозвучал в ушах.

Если Уэст не сумасшедший, а он им явно не выглядел, слишком расчетливым, слишком собранным был каждый его жест, значит, существовала другая сторона жизни моего отца. Сторона, о которой мне, единственной дочери, никогда не рассказывали. Роскошь, в которой я росла, платья, закрытые школы. Неужели всё это действительно было построено на чьем-то пепле?

Я подошла к тяжелому деревянному столу. На нем, сиротливо поблескивая в полумраке, лежала моя тонкая медицинская карта из клиники, единственное, что связывало меня с прежней Айрис. Я протянула руку и открыла ее. Страницы были испещрены сухими медицинскими терминами, диагнозами, которые Ричард состряпал вместе с Корном, чтобы упрятать меня подальше. Паранойяльный синдром, прогрессирующая эмоциональная лабильность. Грязная ложь от первого до последнего слова.

Но под картой лежал еще один предмет, которого я не заметила сначала. Маленький, обтянутый темной кожей блокнот и простая шариковая ручка.

Я открыла первую страницу. Она была пуста.

Это был вызов. Уэст не оставил мне книг, не оставил телефона, не оставил ничего, что могло бы отвлечь мой ум. Только чистые листы. Он хотел, чтобы я задокументировала свое собственное разрушение? Или ждал, что я начну писать признания за грехи, о которых ничего не знаю?

Я взяла ручку. Пальцы до сих пор немного дрожали, но когда стержень коснулся бумаги, я вывела ровную, четкую строчку.

Я Айрис Хант. Мне двадцать пять лет. Моего отца звали Дэмиан Хант. Я нахожусь в доме Джейса Уэста. Я не сошла с ума.

Это был мой первый якорь. Мой тайный манифест против ледяного замка, в котором меня заперли. Что бы ни принес завтрашний день, какие бы документы Уэст ни заставил меня читать, я должна была помнить, кто я есть.

Я закрыла блокнот и спрятала его под матрас огромной кровати. Затем я легла, не раздеваясь, прямо поверх прохладного покрывала, и уставилась в темный потолок. Сон не шел, но страх постепенно уступал место чему-то новому, глухой, яростной решимости узнать правду. Если мой отец действительно совершил то, в чем его обвиняют, я должна это увидеть. А если Уэст лжет, я найду способ превратить его идеальный капкан в его собственную ловушку.

Глава 4.

Джейс

Слабость это первое, что убивает человека. Не пуля, не нож под ребро и не банкротство. Именно готовность пойти на компромисс со своей минутной уязвимостью превращает жизнеспособный организм в падаль.

Мой отец совершил эту ошибку лишь однажды, когда доверился Дэмиану Ханту, своему лучшему другу и партнеру. Он проявил слабость, позволив семейной привязанности затуманить холодный рассудок. Итог оказался закономерен, пепелище на месте завода, позорное клеймо поджигателя, сырой подвал для нас с матерью и ржавая пружина тюремного матраса, на которой отец затянул свою петлю. Десять лет я вытравливал из себя любые проявления жалости, как выжигают заразу раскаленным железом. И теперь, глядя через стекло скрытой камеры на корчащуюся на кровати девчонку, я не чувствовал ничего, кроме холодного, исследовательского интереса.

Прошло ровно тридцать шесть часов с тех пор, как седативный коктейль доктора Корна перестал поступать в её кровь. Химия предсказуемая штука. Когда ты полгода держишь мозг человека на искусственном поводке из тяжелых нейролептиков, а потом в один день обрываешь этот трос, система неизбежно идет вразнос. Это называется синдромом отмены. Врачи в клиниках называют это острым психотическим рикошетом. Я называл это возвращением к реальности.