Цена твоего дыхания

Она остановилась у противоположного конца стола, не садясь. Ее пальцы слегка сжали спинку стула, но она тут же отдернула их, словно прикосновение к моей мебели было осквернением.

— Садись, Айрис, — негромко произнес я, разрезая сочный кусок прожаренного мяса на своей тарелке, — Мы празднуем твое выздоровление.

— Это мерзко, — ее голос прозвучал удивительно ровно, без единой дрожащей ноты. В нем звенела сталь, — Вы нашли это фото в вещах моей матери. Вы заставили меня надеть копию ее любимого платья. Вы думаете, что это сделает меня покорной? Что я испугаюсь этого маскарада?

Я отложил нож и вилку, оперся подбородком на сцепленные пальцы и посмотрел на нее.

— Твоя мать была соучастницей, Айрис. Она носила бриллианты, купленные на деньги, которые мой отец должен был выплатить рабочим после пожара. Этот шелк пахнет гарью и пеплом, даже если твои дорогие духи пытаются это скрыть. Садись и ешь. Это не просьба.

Айрис сделала шаг вперед. Свет свечи выхватил ее лицо, ее губы были плотно сжаты, а в глазах стояли слезы ярости, которые она упрямо отказывалась проливать.

— Я не сяду за один стол с чудовищем, — отчетливо произнесла она, — И я не прикоснусь к вашей еде.

— Ты забываешь правила этого дома, Хант. Ты делаешь только то, что я разрешаю. И сейчас я разрешаю тебе сесть.

Вместо ответа она резко протянула руку, схватила стоявшую перед ней фарфоровую тарелку с горячим ужином и со всей силы швырнула ее в стену за моей спиной. Фарфор с глухим треском разлетелся на куски, соус и куски мяса поползли по дорогим обоям, оставляя сальные следы.

Маркус, стоявший у двери, инстинктивно дернулся вперед, но я поднял левую руку, останавливая его.

Айрис тяжело дышала, ее грудь бурно вздымалась под изумрудным шелком. Она не отступила ни на шаг. Напротив, она подалась вперед, опираясь ладонями о край стола, и посмотрела мне прямо в глаза с такой концентрированной ненавистью, от которой у любого другого человека перехватило бы дыхание.

— Вы трус, Джейс Уэст, — выплюнула она мне прямо в лицо. Каждое слово было как пощечина, — Обыкновенный, жалкий трус. Вы не можете вернуть свое прошлое, вы не смогли отомстить моему отцу, пока он был жив, и теперь вы воюете с запертой девчонкой. Вы держите меня на цепи, морите голодом, лишаете лекарств и думаете, что вы сильный? Вы ничтожество, прячущееся за своими замками и наемниками.

В столовой повисла мертвая, звенящая тишина. Слышно было только, как капли соуса медленно падают со стены на плинтус.

Внутри меня что-то оборвалось. Мое хваленое самообладание, мой ледяной расчет, который я выстраивал годами, всё это испарилось в одну секунду, сожженное ее дерзостью. Никто и никогда не смел называть меня трусом. Никто не смел смотреть на меня так, словно я был грязью под ее босыми ногами.

Я поднялся со стула так резко, что он с грохотом отлетел назад.

Айрис успела лишь испуганно выдохнуть, когда я в три широких шага обогнул стол. Она попыталась броситься наутек, к выходу, но я перехватил ее на полпути. Мои пальцы мертвой хваткой вцепились в ее плечо, ткань изумрудного платья жалобно треснула под моим нажимом. Я рванул ее на себя и с силой прижал спиной к стене, прямо возле разбитой тарелки.

Она ударилась лопатками о твердую поверхность, из ее груди вырвался глухой стон. Но я не дал ей опомниться. Я навалился на нее всем своим весом, полностью лишая ее пространства, блокируя любую возможность дышать или двигаться. Мое тело прижимало ее к стене от бедер до груди.

— Пусти, — закричала она, пытаясь ударить меня свободными руками, но я действовал на инстинктах.

Перехватив обе ее тонкие руки за запястья, я одним жестким, резким движением взметнул их вверх, над ее головой, и намертво прижал к стене своей левой рукой. Бинты на моем правом предплечье натянулись, рана отозвалась острой, стреляющей болью, но это лишь добавило мне ярости.

Между нашими лицами оставались считанные сантиметры. Я чувствовал, как бешено и часто бьется ее сердце о мою грудную клетку. Ее дыхание обжигало мою шею. В ее глазах гордость снова начала смешиваться с первобытным ужасом, но в этот раз ужас был другим. Это был страх женщины перед мужчиной, который полностью контролирует ее тело.

— Повтори, — прорычал я, и мой голос упал до опасного, вибрирующего шепота.

Я сильнее вдавил ее запястья в стену, заставляя ее вытянуться в струну.

— Повтори то, что ты сейчас сказала, Айрис. Ну же. Где твоя смелость?

Она попыталась отвернуться, спрятать лицо, но я не позволил. Моя правая рука поднялась, и я жестко, до боли сжал ее челюсть пальцами, фиксируя ее голову. Мои пальцы надавили на скулы так сильно, что ее губы невольно приоткрылись. Ей стало трудно дышать, она могла делать лишь короткие, судорожные глотки воздуха.

— Ты думаешь, лечебница была адом, Айрис? — каждый мой слог бил ей прямо в лицо, — Нет. Гринвуд был курортом. Ад это когда я решу, что ты мне надоела. Когда я перестану сдерживаться. А пока ты будешь делать то, что я скажу. Каждую. Секунду. Ты будешь носить то, что я прикажу, ты будешь есть то, что я принесу, и ты будешь дышать только тогда, когда я позволю.

Между нами вспыхнуло то самое, вчерашнее, электрическое притяжение, но сейчас оно стало почти осязаемым, удушающим. Это был тактильный террор. Я не бил ее, но близость моих губ к ее губам, жесткое давление моего тела, тепло моей кожи, всё это разрушало ее ментальную защиту быстрее любых слов.

Я медленно, почти омерзительно нежно провел большим пальцем правой руки по контуру ее приоткрытых, дрожащих губ. Мой палец скользил по нежной коже, стирая невидимые капли, пока она задыхалась под моим напором. Это прикосновение было извращенным контрастом к той физической силе, с которой я удерживал ее руки над головой. Палец спустился ниже, очертил линию ее подбородка и остановился на пульсирующей жилке на шее. Она задрожала под моими пальцами, как пойманная птица.

— Ты моя собственность, Хант, — прошептал я ей прямо в губы, чувствуя, как ее ресницы дрожат, касаясь моих щек, — И твоя гордость принадлежит мне. Я сожру ее кусочек за кусочком.

Она ничего не могла ответить, только смотрела на меня огромными, полными слез и шока глазами. В этом взгляде больше не было обвинений в трусости. Она наконец поняла, с кем имеет дело.

Я резко разжал пальцы и отступил на шаг.

Лишившись моей поддержки, Айрис не удержалась на ногах. Ее колени подогнулись, и она с глухим звуком осела на пол, прямо посреди разбросанных осколков фарфора и остатков еды. Ее изумрудный шелк испачкался в соусе, волосы растрепались, руки судорожно прижимались к груди, пытаясь защитить пространство, которое я только что так бесцеремонно нарушил. Она тяжело, со свистом дышала, уставившись в пол, и ее плечи мелко подрагивали.

Интима не произошло. Я не переступил ту грань, за которой начинается обычное насилие, но то, что случилось между нами, было гораздо хуже. Наши тела запомнили этот контакт. Моя кожа до сих пор горела там, где она соприкасалась с ее телом, а воздух в комнате казался наэлектризованным до предела.

Я повернулся к Маркусу, который все это время стоял неподвижно, как статуя.

— Уберите этот свинарник, — ледяным тоном приказал я, — А ее заприте в комнате. Без ужина. Раз она не умеет ценить гостеприимство, пусть посидит на воде.

Я развернулся и быстрыми, резкими шагами вышел из столовой, не оглядываясь.

Вернувшись в свой кабинет, я с силой захлопнул дверь и подошел к окну, уперевшись ладонями в подоконник.

Мое дыхание было сбито. Сердце колотилось в груди так, словно я только что пробежал марафон или вышел из тяжелого ножевого боя. Пальцы правой руки, они до сих пор горели. Я чувствовал на них мягкость ее губ, тепло ее кожи и ту судорожную пульсацию ее вен под моим нажимом.

Я посмотрел на свои руки. Они слегка подрагивали. Не от страха. От избытка адреналина и чего-то еще, чему я не мог и не хотел давать название.

Эта девчонка, она ломала мои алгоритмы. Мой план мести был идеальным, математически просчитанным. Но каждый раз, когда я приближался к ней, этот план летел к чертям, уступая место первобытным, неконтролируемым эмоциям. Она будила во мне зверя, которого я хоронил десять лет.

Я сжал кулаки так, что костяшки побелели, а скобы на предплечье снова напомнили о себе резкой болью.

— Она яд, — отчетливо подумал я, глядя на темные кроны сосен за стеклом, — Опасный, медленный яд, который проникает под кожу через порезы, через взгляды, через эти извращенные прикосновения. И если я не верну себе абсолютный, холодный контроль над собственным разумом, этот яд убьет меня раньше, чем я успею уничтожить наследие Ханта.

На следующее утро я заставил себя вернуться к привычной рутине, стремясь вытравить из мыслей любые воспоминания о вчерашнем вечере. Документы, графики, звонки юристам, всё должно было идти по плану. Но тишина, исходившая из комнаты на втором этаже, казалась слишком плотной, почти осязаемой. Айрис Хант больше не бунтовала, не кричала и не звала на помощь. Она замолчала.

К полудню я поймал себя на том, что слишком долго изучаю один и тот же лист финансового отчета. Злость на самого себя обожгла изнутри. Я поднялся, резким движением застегнул пиджак и направился к ее комнате. Мне нужно было убедиться, что вчерашний урок усвоен. Что она сломлена.

Когда тяжелый засов щелкнул, и я переступил порог, комната встретила меня идеальным, мертвым порядком. Осколки вазы давно убрали, ковер был вычищен, а изумрудное шелковое платье, ставшее причиной вчерашней вспышки, аккуратным, почти издевательским узлом лежало на стуле у двери.

Айрис сидела на постели, прижав колени к груди. На ней снова была простая, серая больничная рубашка, ее личный манифест, ее отказ принимать мои правила игры. Она выглядела бледной, изможденной голодом и бессонницей, но в ее позе больше не было той жалкой покорности, которую я видел в клинике. Когда я вошел, она даже не вздрогнула. Ее глаза, обрамленные темными кругами, медленно поднялись и встретились с моими.

В этом взгляде не было страха. Там была глухая, ледяная автономия человека, который принял свое положение, но отказался сдаться внутренне.

— Ты не прикоснулась к воде, которую тебе принесли утром, — сказал я, останавливаясь в нескольких шагах от кровати. Я держал руки за спиной, не желая, чтобы она видела свежие повязки на моем предплечье.

— Вы сказали, что я должна просить разрешения на каждый вздох, — ее голос прозвучал тихо, но удивительно отчетливо, — Я решила сэкономить ваше время. Если для того, чтобы выжить здесь, мне нужно ползать перед вами на коленях, я лучше посмотрю, как быстро ваше идеальное оружие превратится в труп из-за истощения живого товара. Вам ведь нужны мои подписи, верно?

Она попала в точку. Тонко, расчетливо, прямо по моему уязвимому месту. Она поняла, что ее жизнь это моя разменная монета в войне против наследия ее отца.

Я сделал шаг вперед, и тень от моей фигуры снова накрыла ее, но в этот раз Айрис не сжалась. Она лишь сильнее выпрямила спину, глядя на меня снизу вверх с тем самым выражением, которое я так ненавидел в ее отце, выражением абсолютного, врожденного превосходства.

— Ты думаешь, что разгадала мою стратегию, Айрис? — я наклонился, упираясь ладонью в матрас рядом с ее бедром.

Мое лицо оказалось в опасной близости от ее лица, и я снова почувствовал этот едва уловимый, электрический ток, который вчера едва не лишил меня рассудка.

— Думаешь, смерть от голода это твой выход? Я могу ввести тебе глюкозу внутривенно. Могу привязать тебя к этой кровати и держать на искусственном вскармливании месяцами. Твое тело будет функционировать, рука будет держать ручку, а вот твоя гордость, от нее не останется даже пепла.

Ее губы дрогнули. Всего на секунду, но я заметил эту крупицу страха, которую она попыталась скрыть за частым дыханием. Моя близость по-прежнему действовала на нее ошеломляюще.

— Зачем вы это делаете? — вдруг спросила она, и в ее голосе вместо злости прозвучала глубокая, искренняя усталость, — Если мой отец действительно виноват перед вами, почему вы не пошли в суд? Зачем этот театр? Зачем ломать меня?

— Суд? — я изрыгнул короткий, циничный смешок, — Суд покупается и продается. Твой отец купил судей, полицию и экспертов. Он стер мою семью из истории, словно нас никогда не существовало. Справедливость не рождается в залах заседаний, Айрис. Она создается руками тех, кого лишили всего. Я не просто заберу твои деньги. Я заберу у тебя ту иллюзию праведности, в которой ты жила всю свою жизнь.

Я выпрямился, разрывая эту удушающую близость, от которой мои пальцы снова начали требовать тактильного контакта.

— Маркус, — позвал я.

Дверь открылась мгновенно.

— Принеси обед. И если мисс Хант откажется есть сама, подготовь фиксаторы для медицинского стола. Мы начнем принудительное кормление прямо сейчас.

Айрис перевела взгляд с меня на Маркуса, а затем обратно. Ее пальцы судорожно сжали одеяло. Она поняла, что я не блефую. Для меня не было барьеров, если речь шла о достижении цели.

— Не надо, — выдохнула она, прежде чем Маркус успел выйти, — Я буду есть.

— С разрешения, Айрис. Помни о правилах.

Она сглотнула, ее изящная шея дернулась, а на щеках выступили пунцовые пятна унижения.

— Разрешите мне поесть, господин Уэст.

— Разрешаю, — ответил я, чувствуя, как внутри разливается холодное, триумфальное удовлетворение, смешанное с опасным, тягучим чувством власти над этой женщиной, — Маркус, неси поднос. И оставь нас. Сегодня я лично прослежу, чтобы наша гостья восстановила силы.

Я сел в кресло напротив кровати, скрестив ноги и наблюдая, как Айрис Хант медленно, с трудом преодолевая внутреннее сопротивление, делает свой первый шаг к полному, безоговорочному подчинению. Наша дуэль продолжалась, но теперь я точно знал, что этот яд проник не только в мои вены. Он медленно отравлял и ее.

Глава 6.

Джейс

Слабость имеет запах. Это запах дешевого парфюма, пота, страха и той удушающей, липкой близости, которую я допустил вчера в столовой.

Всю ночь я не спал. Я мерил шагами свой кабинет, и каждый шаг отзывался в ушах глухими ударами похоронного колокола. Моя правая рука, стянутая медицинскими скобами, горела, но эта боль больше не приносила очищения. Она напоминала о позоре. О том, как я, человек, который десять лет выстраивал безупречную архитектуру своего возмездия стоял, прижав дочь Дэмиана Ханта к стене, и дышал с ней одним воздухом. О том, как мой палец очерчивал контур ее губ.

Это было предательством. Самым настоящим, грязным предательством памяти моих родителей.

Перед глазами стояло лицо отца. Я помнил сырость подвала, в котором мы с матерью прятались, пока Хант делил наши заводы с продажными чиновниками. Отец погиб, чтобы я стал его карающим мечом. Не мужчиной, который исходит похотливым азартом от близости к дочери врага, а палачом. Холодным. Бесстрастным. Неотвратимым.

Вчерашнее минутное помутнение было системным сбоем. Вирусом, который проник под мою кожу вместе с каплями ее крови. И этот вирус нужно было выжечь. Лоботомией, радиацией, абсолютным презрением, мне было плевать на методы, главным был результат. Чтобы доказать самому себе, что Айрис Хант для меня ничто, просто кусок биологического мусора, оставшийся от империи врага, я должен был уничтожить в ней даже намек на человеческое достоинство.

В шесть утра я вызвал Маркуса. Он вошел, как всегда, беззвучно, но я видел по его глазам, что он замечает перемену во мне. Мой голос звенел от той слепой, ледяной ярости, которую я больше не собирался сдерживать. Она требовала выхода, и я знал, на кого обрушу этот шторм.

— Усилить охрану периметра второго этажа, — отрывисто приказал я, не глядя на него, — Поставить двух человек у ее двери круглосуточно. Смена каждые четыре часа. Никаких разговоров. Никаких ответов на ее вопросы. Если она попросит воды, давать ровно столько, чтобы не наступило обезвоживание. Окно в ее комнате заколотить снаружи глухими щитами. Свет включать только по моему приказу.

— Джейс, — Маркус чуть нахмурился, — Полная изоляция в темноте может спровоцировать повторный психоз. Без препаратов ее мозг.

— Мне плевать на ее мозг, Маркус, — я резко развернулся, и мой кулак с глухим стуком опустился на дубовый стол. Скобы на предплечье натянулись, но я даже не поморщился, — С этой секунды режим максимальной изоляции. Лишить ее всех привилегий. Блокнот, ручку, которые я оставил забрать. Постельное белье заменить на жесткий брезент. Она должна понять, где находится. Она не гостья. Она заключенная номер один.

Маркус коротко кивнул.

— И еще, — я остановил его у самой двери, — Зайди на склад. Принеси мне стандартную робу, которую мы закупаем для чернорабочих на дальних объектах. Серую, из грубой мешковины. Безразмерную.

— Будет сделано.

Когда дверь закрылась, я подошел к зеркалу. Из него на меня смотрел чужак. Глаза сузились, превратившись в две ледяные щели, челюсти были сжаты до скрежета зубов. Это был правильный вид. Тот самый, с которым нужно выходить на охоту. Вчерашняя искра, вспыхнувшая между нами, должна была сдохнуть в этой темноте. Я заставлю Айрис Хант ползать в грязи, чтобы самому очиститься от того липкого позора, который осквернил мои мысли.

В ее комнату я вошел без предупреждения. В руке я держал плотный сверток из грубой, колючей серой ткани.

В помещении уже царил полумрак, за окном рабочие как раз заканчивали прибивать тяжелые деревянные щиты, и последние лучи дневного света испуганно проскальзывали сквозь узкие щели. Комната погружалась в глухой, душный склеп.

Айрис сидела на краю постели. Услышав стук засова, она вскинула голову. На ее лице на долю секунды промелькнуло ожидание, возможно, она думала, что увидит вчерашнего Джейса, ведомого диким азартом и опасным притяжением. Но то, что она увидела сегодня, заставило ее замереть.

В моих глазах не было и следа страсти. Никакого огня, никакой извращенной нежности. Только абсолютное, глухое, брезгливое презрение. Я смотрел на нее так, словно передо мной лежала куча дорожной грязи, которую случайно занесло в мой чистый дом.

Я сделал два шага вперед и с силой швырнул серый сверток прямо ей в лицо. Грубая мешковина развернулась в воздухе и ударила ее по щеке, упав на колени.

— Снимай это, — мой голос был тихим, но в нем крылась такая тектоническая ярость, от которой воздух в комнате казался морозным, — Живо. Ты больше никогда не будешь выглядеть передо мной как человек.

Айрис опустила взгляд на серую тюремную робу, лежащую на ее коленях. Ткань была настолько жесткой, что колола пальцы даже сквозь ее рубашки.

— Что это? — спросила она, пытаясь придать голосу твердость, но я видел, как дрожат ее плечи.

— Это твоя новая кожа, Хант. Твой отец превратил мою жизнь в лагерную пыль. Ты повторишь этот путь.

— Я не стану это надевать, — она сбросила робу на пол, и ее подбородок упрямо вздернулся, — Вы не имеете права.

В ту же секунду я сократил расстояние. Моя левая рука железными тисками перехватила ее затылок, заставляя запрокинуть голову так, что ее шея натянулась до предела. Мои пальцы безжалостно впились в ее волосы, ломая аккуратную прическу.

— У тебя больше нет прав, ничтожество, — прошипел я ей прямо в лицо, — Ты думала, вчерашний вечер что-то изменил? Думала, ты нащупала мою слабость? Ты для меня пустое место. Грязь, которую я вытру об этот паркет, как только получу твои подписи.

Ее глаза расширились от шока. Она искала в моем взгляде хотя бы крупицу вчерашнего тепла или того безумного влечения, которое испугало ее в столовой, но там был только арктический лед. Я полностью стер любую близость. Я смотрел на нее как на неодушевленный предмет, как на деталь механизма, которую нужно подогнать под нужный размер.

— Если ты не наденешь эту робу через минуту сама, — я сжал ее волосы сильнее, заставляя ее пискнуть от боли, — Сюда войдут мои охранники. И они сорвут с тебя эту больничную тряпку. Им плевать на твою скромность, Айрис. Им плевать на то, чья ты дочь. Выбирай.

Я резко оттолкнул ее от себя. Она упала на брезентовую подушку, судорожно хватая ртом воздух и прижимая ладонь к пострадавшему затылку. По ее щеке наконец покатилась слеза сокрушительного бессилия. Ее гордость, которую она так бережно собирала по кусочкам после отмены препаратов, снова трещала по швам под моим ледяным прессом.

Я развернулся спиной, давая ей эту минуту, но не выходя из комнаты.

— У тебя сорок секунд, Хант, — бросил я, глядя на заколоченное окно, из щелей которого теперь пробивались лишь серые полосы полумрака, — Время пошло.

За моей спиной раздался шуршащий, надрывный звук, она стягивала через голову серую сорочку, избавляясь от последнего привычного лоскута ткани. Каждый этот звук был для меня маленькой победой, каплей кислоты, которая смывала мой собственный вчерашний позор.

Затем послышался тяжелый вздох и шорох грубой, колючей мешковины.

— Я все, — тихо, почти безжизненно произнесла она.

Я повернулся.

Перед прикроватным столиком стояло существо. На ней висела огромная, серая, бесформенная роба, которая скрывала все изгибы ее тела, делая ее похожей на бродяжку или узницу концентрационного лагеря. Грубый ворот натер ее нежную кожу на шее, оставив красные полосы. Длинные рукава полностью закрывали кисти, а подол волочился по полу, открывая лишь ее босые, изрезанные ступни.

Она стояла, опустив голову, и ее темные волосы падали на лицо, скрывая глаза.

— Идеально, — выплюнул я, и в моем голосе послышалось мерзкое, торжествующее удовлетворение, — Теперь ты выглядишь именно так, как заслуживаешь. Как дочь вора и поджигателя.

Я подошел к ней, взял за подбородок и заставил посмотреть на меня. Ее лицо было мокрым от слез, но в глубине ее зрачков, где-то на самом дне, затаилась такая глухая, страшная ненависть, от которой веяло могильным холодом.

Отлично. Пусть ненавидит. Ненависть это чистая, сухая эмоция. Она не оставляет места для похоти. Она держит на расстоянии лучше любого забора.

— Ты будешь сидеть здесь, в этой темноте, пока я не решу, что ты готова подписывать документы, — сказал я, отпуская ее лицо с таким видом, будто испачкал пальцы, — Никаких книг. Никаких прогулок. Только ты и твои воспоминания о том, как твой отец убивал мою семью.

Я развернулся и пошел к выходу. Мои шаги чеканили ровный, военный ритм по паркету.

— Джейс, — вдруг крикнула она мне в спину.

Это был не крик о помощи, это был сдавленный, яростный хрип.

— Вы можете забрать мою одежду. Можете заколотить окна. Можете держать меня в темноте. Но вы никогда, слышите, никогда не сотрете то, что произошло вчера. Вы испугались меня, Уэст. Вы испугались того, что вы обычный человек, который может чувствовать. И эта серая тряпка не поможет вам забыть, как горели ваши пальцы, когда вы трогали мои губы.

Я замер у самой двери. Каждое ее слово попало точно в цель, разрывая едва затянувшиеся швы на моей совести. Моя челюсть сжалась так, что в ушах зашумело. Моя слепая ярость, направленная на самого себя, едва не заставила меня вернуться и задушить ее прямо на этой брезентовой постели.

Но я переборол себя. Я не подарил ей этой фракции внимания.

Я вышел из комнаты, с силой захлопнул дубовую дверь и трижды повернул тяжелый засов. Металл скрежетал так громко, словно хоронил ее заживо.

Я шел по коридору, и мое дыхание было сбито, а пальцы правой руки, те самые, которыми я только что держал ее за подбородок, снова горели. Но в этот раз это был ожог от чистой, неразбавленной ненависти.

Она была права. Яд проник слишком глубоко. И эта серая роба действительно не могла стереть мою память. Но она могла стать моим щитом. Я превращу ее жизнь в такое пепелище, что у нее просто не останется сил напоминать мне о моей слабости.

— Маркус, — бросил я проходящему мимо помощнику, даже не останавливаясь, — Выключить свет на втором этаже. Полностью. Пусть сидит в абсолютной темноте.

Война перешла на новый уровень. И в этой войне я не собирался оставлять пленных.

Тьма, накрывшая крыло второго этажа, была осязаемой. Она просачивалась под двери кабинетов, заполняла пустые коридоры и душила любые звуки, кроме монотонного шага часовых у ее порога. Я сидел внизу, в полумраке гостиной, уставившись на пламя в камине. Огонь пожирал поленья со сухим, яростным треском, но его тепла мне не хватало. Внутри все еще циркулировала та самая арктическая стужа, которую я принес из ее камеры.