Цена твоего дыхания

Айрис Хант ломало.

Она лежала на спине, вцепившись тонкими, побелевшими пальцами в железные прутья изголовья. Её серая больничная рубашка промокла от пота и облепила тело, очерчивая острые ключицы и ребра. В свои двадцать пять лет она выглядела пугающе хрупкой, почти прозрачной, бледная кожа, синева под глазами, искусанные в кровь губы. Её лихорадило. Каждые несколько минут её тело прошибала крупная, неудержимая дрожь, заставляя выгибаться дугой.

Экран монитора на моем столе транслировал звук из её комнаты. Тихое, прерывистое хрипение, переходящее в свистящий шепот. Мозг Айрис, лишенный искусственного торможения, сейчас бомбардировал её сознание накопленным ужасом. Начались галлюцинации.

— Нет. Марта, не надо, — шептала она, пытаясь забиться под подушку, — Пожалуйста, не надо шприц. Я послушная. Я буду.

Она отмахивалась от невидимых теней, её глаза были широко распахнуты, но зрачки огромные, на всю радужку, не фокусировались на предметах. Она видела свой собственный ад. Видела стены Гринвуда, доктора Корна, санитаров.

В дверь моего кабинета тихо постучали. Маркус, мой начальник службы безопасности и личный помощник, вошел без шума, как всегда.

— Джейс, — он бросил короткий взгляд на монитор, — Вызвать нашего врача? Симптоматика тяжелая. Судорожный синдром может усилиться. Если у нее остановится сердце или начнется отек мозга, вся комбинация с наследством Ханта пойдет прахом.

Я не повернул головы. Мои пальцы медленно перебирали листы из архивного дела тридцатилетней давности, оригиналы отчетов о пожаре, которые мне удалось выкупить у продажного копа.

— Никаких врачей, Маркус. Она должна пройти через это сама.

— Она может умереть.

— Не умрет. Дозы, которые ей колол Корн, были рассчитаны на подавление воли, а не на физическое уничтожение. Её организм молод. Пусть очищается. Мне не нужен послушный овощ, который будет подписывать бумаги слюнявым ртом. Мне нужна Айрис в трезвом уме, способная осознать каждую строчку своей вины.

Маркус молча кивнул и вышел. Он слишком давно работал на меня, чтобы спорить.

Я поднялся, поправил манжеты белоснежной рубашки и взял со стола поднос с простым завтраком: стакан чистой воды и кусок подсушенного хлеба. Пора было переходить ко второму этапу. Физическая ломка лишь подготовка почвы. Психологическое давление дает результат только тогда, когда человек полностью теряет опору под ногами. Она должна была понять, что старый мир уничтожен, а правила нового пишу я.

Когда я вошел в её спальню, тяжелый засов на двери щелкнул с тем самым звуком, который она, без сомнения, успела возненавидеть.

В комнате пахло кислым потом, страхом и лихорадочным теплом. Айрис сидела на полу, забившись в угол между шкафом и заблокированным окном. Услышав шаги, она резко вскинула голову. Её взгляд был диким, блуждающим. В её глазах отражался не я, а какой-то очередной монстр из её химического кошмара.

— Уходи, уходи, Ричард... — прохрипела она, прижимая колени к груди, — Ты ничего не получишь. Мамины вещи, они мои.

Я поставил поднос на привинченный к полу стол и подошел к ней. Моя тень упала на её лицо, полностью перекрывая слабый дневной свет, пробивавшийся сквозь сосновые ветви.

— Я не Ричард, Айрис, — произнес я. Мой голос звучал ровно, ледяным метрономом, разбивающим её слуховые галлюцинации,— Посмотри на меня. Живо.

Она вздрогнула, словно от удара бичом. Мой голос заставил её зрачки сузиться, возвращая крупицу осознанности. Она с трудом сфокусировалась на моем лице, переводя дыхание рваными, болезненными глотками.

— Джейс, — выдохнула она, и в этом звуке смешались первобытный ужас и странное облегчение. Для нее я был палачом, но я был реален. Я был осязаем в отличие от призраков Гринвуда.

— Встань, — приказал я.

Она попыталась опереться о стену, но её руки задрожали, колени подогнулись, и она с глухим стуком повалилась обратно на паркет, тяжело дыша.

— Я не могу, — прошептала она, и по её искусанной щеке покатилась одинокая слеза, — Пожалуйста... дайте мне таблетку. Одну. У доктора Корна были розовые. Пожалуйста. Голова, она сейчас взорвется.

Я наклонился, сокращая расстояние между нами. От нее исходил жар, как от растопленной печи.

— Таблеток больше нет, Айрис. Я вылил их в слив, помнишь? Теперь твое лекарство это дисциплина. Хочешь пить?

Ее взгляд инстинктивно метнулся к стакану воды на столе. Пересохшие, потрескавшиеся губы судорожно сжались. Она кивнула.

— Тогда запоминай первое правило этого дома, — я выпрямился, глядя на нее сверху вниз, — Ты ничего не делаешь без моего разрешения. Ты не встаешь с постели, не притрагиваешься к еде и не открываешь рот, пока я не позволю. Повтори.

Она молчала, только шумно дышала, уставившись на мои начищенные туфли. Воспитанная в роскоши дочь Дэмиана Ханта, привыкшая, что мир вращается вокруг ее капризов, всё еще пыталась сохранить остатки гордости. Даже после полугода в психушке ее эго сопротивлялось.

— Повтори, Айрис. Или стакан останется полным, а ты продолжишь гнить в этом углу.

— Я ничего не делаю без вашего разрешения, — ее голос сорвался на хрип. Каждое слово давалось ей с явным физическим трудом, преодолевая внутреннее сопротивление.

— Хорошо. Теперь попроси воды. Правильно попроси.

Она сглотнула, ее горло судорожно дернулось.

— Пожалуйста, господин Уэст разрешите мне выпить воды.

Я подошел к столу, взял стакан и вернулся к ней. Присев на одно колено, я протянул стеклянную емкость. Она протянула обе руки, пальцы ходили ходуном, стакан застучал о ее зубы, когда она жадно, проливая капли на серую ткань рубашки, начала пить. Я держал стакан, контролируя каждый глоток, не позволяя ей выпить всё сразу. Когда осталась половина, я резко отнял руку.

— Достаточно для первого раза. Остальное, когда научишься держать себя в руках.

Ее взгляд на секунду вспыхнул такой яростной, чистой ненавистью, что я почти улыбнулся. Отлично. Синдром отмены выжигал из нее покорность, обнажая настоящую Айрис Хант. Не ту испуганную овечку, которую она пыталась разыграть в первую ночь, а дочь своего отца, упрямую, опасную, способную на скрытый удар.

Я поднялся и направился к выходу.

— Отдыхай, заключенная, — бросил я через плечо, — Вечером я принесу ужин. Если заслужишь.

К полуночи шторм внутри нее достиг своего пика. Гул ветра за окном смешивался с ее приглушенными криками. Я сидел в кабинете, наблюдая за экраном. Она больше не лежала. Лихорадка выгнала ее с кровати, заставляя метаться по комнате, как пойманный в капкан зверь. Она искала выход, царапала деревянные панели стен, дергала заблокированную ручку окна, пока ногти не начали кровоточить.

Ее мозг окончательно потерял связь с реальностью. Ей казалось, что стены сжимаются, что комната заполняется дымом, иронично, учитывая историю моей семьи.

Я понял, что нужно вмешаться, когда она начала слишком сильно биться головой о дубовую дверь. Живой товар не должен портить свой фасад до того, как сделка будет закрыта.

Я вошел в комнату без подноса. В полумраке спальни горело только одно настенное бра, отбрасывая длинные, изломанные тени.

Айрис стояла посреди комнаты. Ее волосы были растрепаны, лицо покрывали пятна лихорадочного румянца, а дыхание было настолько частым, что казалось, ее легкие вот-вот разорвутся. Когда дверь открылась, она не сжалась, как обычно. Паника и токсины лишили ее остатков страха перед физическим превосходством. Она видела во мне не Джейса Уэста. Она видела саму смерть.

— Пожар, — прошептала она, отступая на шаг.

Ее глаза метались по комнате.

— Всё горит. Папа, где ты? Здесь дым, мне тяжело дышать.

— Здесь нет дыма, Айрис. Успокойся, — я сделал шаг вперед.

— Нет. Ты врешь. Вы все врете, — вдруг пронзительно закричала она. Это был крик сорвавшегося с цепи безумия, — Вы хотите сжечь меня. Как тогда.

В одно мгновение ее сковал чистый, дикий ужас. Инстинкт самосохранения сработал в искаженной реальности. Нужно бежать, любой ценой, сквозь пламя, сквозь врагов. Она резко метнулась в сторону привинченного стола. На нем стояла тяжелая фарфоровая ваза, единственный декоративный элемент, который остался от прежнего интерьера этой комнаты.

Прежде чем я успел среагировать, Айрис схватила вазу обеими руками и с силой швырнула ее на пол. Фарфор разлетелся с оглушительным звонком, засыпав паркет белыми острыми осколками.

Она не остановилась. Рухнув на колени прямо на эти осколки, не обращая внимания на то, как фарфор режет ее кожу на ногах, она выхватила самый крупный, изломанный кусок с рваным, как бритва, краем.

— Назад, — взвизгнула она, поднимаясь на ноги.

Осколок в ее руке подрагивал, на белую керамику уже капала ее собственная кровь из порезанной ладони.

— Я не вернусь в подвал. Я не буду гореть.

— Положи осколок, Айрис, — я продолжал идти на нее, медленно, сокращая дистанцию.

Мое лицо оставалось непроницаемым, но внутри все струны натянулись до предела. Это было уже не изучение медицинского случая. Это была прямая угроза.

— Не подходи, — она сделала выпад.

Она была быстра. Безумие дает телу неестественную, взрывную скорость. Я ожидал, что она попытается ударить меня в грудь или лицо, и уже приготовил блок, но в последний момент ее траектория изменилась. Она попыталась прорваться мимо меня к открытой двери.

Ее рваное движение застало меня врасплох. Осколок фарфора прошел по касательной, но с пугающей точностью. Острый край с сухим, отчетливым звуком распорол ткань моего дорогого пиджака на правом предплечье, пробил белоснежную рубашку и глубоко вошел в плоть.

Я почувствовал резкую, обжигающую боль. Горячая кровь мгновенно толкнулась из раны, пропитывая рукав.

Айрис тяжело дышала, остановившись у самого порога, тяжело переводя взгляд с моей окровавленной руки на дверной проем. Она думала, что победила. Думала, что этот удар остановит меня, заставит отступить, согнуться от боли, как сгибались те жалкие ничтожества, с которыми она имела дело до сих пор.

Но вместо ярости, вместо желания задушить ее прямо здесь, я почувствовал нечто совершенно иное.

Внутри меня, где-то в самых темных, заблокированных глубинах сознания, крутанулся ржавый механизм. Горячая волна чистейшего, дикого азарта ударила в голову, заставив сердце забиться в глухом, мощном ритме. Эта девчонка, эта истощенная, полубезумная дочь Дэмиана Ханта только что пустила мне кровь. Она не сломалась под химией, она не сдалась под моим давлением. Она огрызнулась. Как настоящий, дикий хищник, загнанный в угол.

На моих губах сама собой появилась жесткая, хищная усмешка.

— Опрометчиво, Айрис, — тихо произнес я.

Она успела сделать лишь один шаг к коридору, когда я настиг ее. Боль в раненой руке полностью растворилась в адреналиновом тумане. Моя левая рука мертвой хваткой вцепилась в ее плечо, разворачивая к себе. Она попыталась снова полоснуть меня осколком, но в этот раз я действовал жестко, без поправок на ее хрупкость.

Я перехватил ее тонкое запястье, сжал его так, что кости хрустнули, вынуждая ее разжать пальцы. Окровавленный фарфор с тихим стуком упал на пол.

Одним мощным, слитным движением я толкнул ее обратно вглубь комнаты. Она не удержалась, ее ноги подкосились, и она повалилась на паркет. Я навалился сверху, прижимая ее тело к полу своим весом, полностью блокируя любые попытки к сопротивлению.

Мое колено жестко зафиксировало ее бедра, левая ладонь намертво прижала ее пораненные руки над головой, а правая, та, с которой на ее серую рубашку крупными каплями валилась моя теплая, густая кровь, легла ей на горло. Не сжимая, но давая почувствовать каждый килограмм моей силы.

Айрис оказалась полностью распластана подо мной. Наше дыхание смешалось, рваное, горячее, злое.

— Пусти, пусти меня, монстр, — хрипела она, пытаясь вывернуться, но мое физическое превосходство было абсолютным.

Она была всего лишь хрупкой женщиной, истощенной лекарствами, против мужчины, который превратил свое тело в идеальное оружие.

— Смотри на меня, — прорычал я ей прямо в губы, — Смотри, что ты сделала.

Ее дикий, панический взгляд наконец сфокусировался. Она увидела мою окровавленную руку, увидела капли своей и моей крови, смешавшиеся на ее груди. И, главное, она увидела мое лицо. В нем не было привычного льда. В нем горело что-то пугающее, первобытное, извращенное.

Я наклонился еще ближе, так что кончик моего носа коснулся ее виска. Я чувствовал, как бешено колотится жилка на ее шее под моими пальцами. Каждое ее движение, каждый судорожный вдох отзывался в моем теле электрическим разрядом. Это была не жалость, не похоть в ее примитивном понимании. Это был экстаз абсолютного доминирования над врагом, который посмел сопротивляться.

— Твой отец сжег мою жизнь, Айрис, — прошептал я, и мой голос вибрировал от сдерживаемого напряжения, — А ты только что скрепила наш контракт этой кровью. Ты думала, я убью тебя за это? Нет. Ты слишком ценная игрушка. Теперь ты будешь платить мне каждый день. Своим страхом. Своим подчинением. Всем своим существом.

Между нами, в этом грязном, кровавом полумраке, среди осколков разбитого фарфора, вспыхнула извращенная, яростная искра. Это была искра взаимной ненависти, смешанной с пугающим, непреодолимым физическим притяжением двух сломанных душ. Она смотрела на меня, и в ее глазах паника медленно уступала место глубокому, шоковому осознанию. Она связана со мной намертво. И этот ад только начинается.

Я медленно ослабил хватку на ее горле, но не поднялся, продолжая удерживать ее под собой, наслаждаясь ее бессильной, дрожащей яростью.

— Твое время вышло, Айрис, — тихо закончил я, глядя в ее темные, бездонные глаза, — Добро пожаловать в реальный мир.

Я не сдвинулся ни на сантиметр, пока не убедился, что ее сопротивление окончательно выгорело, оставив после себя лишь тяжелую, изнурительную дрожь. Айрис затихла, но ее взгляд продолжал впиваться в меня. В нем больше не было той стеклянной пустоты, с которой она бредила. Острая боль от порезов и животный страх перед удушьем сотворили то, чего не могли добиться никакие лекарства. Они вернули ее сознание в настоящий момент. Ко мне.

Моя кровь, смешиваясь с ее потом и каплями на рубашке, казалась неестественно горячей на ее бледной коже.

— Маркус, — не оборачиваясь, негромко позвал я.

Шаги за дверью раздались мгновенно. Мой безопасник замер на пороге, оценивая картину. Я чувствовал, как Айрис под моим весом едва заметно сжалась, когда увидела еще одну фигуру, но я жестко зафиксировал ее запястья, не давая шевельнуться.

— Уберите осколки, — приказал я, по-прежнему глядя только на нее, — И принесите аптечку.

— Понял, Джейс.

Маркус действовал как автомат, быстро, без лишних вопросов и без тени эмоций. Шуршание фарфоровых обломков по паркету звучало в тишине комнаты как сухой скрежет зубов. Айрис проводила его движения диким взглядом загнанного зверька, а затем снова перевела глаза на меня.

— Ты чудовище, — ее голос был едва различимым шепотом, сорванным из-за сухости в горле и моей ладони, которая все еще тяжело покоилась на ее ключицах.

— Я реальность, Айрис, — я медленно перенес вес тела и поднялся на ноги, но тут же перехватил ее за локоть, заставляя сесть.

Без моей поддержки ее тело тут же качнуло в сторону, она опёрлась ладонью о пол, тяжело дыша.

— Твой отец создал для тебя хрустальный купол на чужих костях. Я просто разбил его. Привыкай к звуку бьющегося стекла.

Маркус вернулся через минуту, поставил на стол металлический кейс аптечки и так же молча исчез, закрыв за собой тяжелую дверь. Засов снова щелкнул. Этот звук отозвался в теле Айрис судорожным вздохом.

Я сел на край привинченного стола, прямо напротив нее. Правый рукав моего пиджака был полностью испорчен, ткань пропиталась багровым. Сняв пиджак, я небрежно бросил его на пол. Белая рубашка на предплечье была разорвана, обнажая рваную рану. Кровь продолжала лениво течь, пачкая пальцы.

Айрис сидела на полу, подтянув колени к груди. Ее лихорадило с новой силой, синдром отмены не отступил, он лишь временно затаился под воздействием всплеска адреналина. Теперь, когда первый шок прошел, ее зубы начали мелко стучать, а порезанные осколками ноги оставляли на паркете слабые мазки. Она смотрела на мою рану с какой-то извращенной, болезненной завороженностью.

— Больно? — вдруг спросила она.

В ее голосе проскользнула странная, почти детская интонация, смешанная с лихорадочным бредом.

— Физическая боль это просто электрический сигнал в мозг, — я открыл аптечку, достал антисептик и чистые бинты, — Ей можно управлять. Как и страхом. Но тебя этому не учили. Тебя учили глотать розовые капсулы, как только мир вокруг становился чуть менее комфортным.

Я плеснул антисептик прямо на рану. Мышцы предплечья судорожно дернулись, но мое лицо не изменило выражения. Я привык к гораздо более серьезным повреждениям.

Айрис зажмурилась, словно это ей наживую выжигали плоть. Она обхватила голову руками, пряча лицо в коленях.

— Хватит говорить обо мне так, будто вы меня знаете. Вы ничего не знаете. Ричард, он сказал, что у меня паранойя. Что я все придумала. Что пожара не было.

— Он лживый подонок, который продал тебя мне за списание своих карточных долгов и долю в строительном тендере, — отрезал я, туго забинтовывая руку зубами и левой ладонью, — Он использовал твою нестабильность, чтобы прибрать к рукам остатки активов твоего отца. Но в одном он был прав, ты больна. Только твоя болезнь называется не паранойей, а слепотой.

Я поднялся, подошел к ней и, схватив за шиворот мокрой рубашки, безжалостно рванул вверх, заставляя подняться на ноги. Она вскрикнула от неожиданности, ее раненые ступни коснулись пола, и она едва не рухнула, но я удержал ее за талию, прижимая к своему боку.

— Отпустите, мне холодно, пожалуйста, мне холодно, — ее начало крупно трясти, лоб покрылся ледяной испариной, а зрачки снова начали расширяться, теряя фокус. Вторая волна галлюцинаций накатывала с головой.

— Ты пойдешь в ванную, Хант, — я потащил ее к смежной двери, игнорируя ее слабое, вялое сопротивление, — Я отмою тебя от этой клиники, от твоих иллюзий и от своей крови.

В ванной комнате было светло и стерильно. Я включил ледяную воду в раковине, взял махровое полотенце и, удерживая Айрис за затылок, заставил ее посмотреть в зеркало над раковиной.

— Смотри, — приказал я, — Это ты. Без фильтров доктора Корна. Без опеки отца. Посмотри, во что они тебя превратили.

Из зеркала на нас смотрело привидение. Ввалившиеся щеки, безумный блеск огромных глаз, искусанные, синие губы. Рядом с ней я выглядел как палач, пришедший за ее душой.

Она всхлипнула, попыталась отвернуться, но мои пальцы в ее волосах сжались крепче.

— Нет это не я, это не могу быть я.

— Это ты, Айрис. И ты пройдешь эту ломку до конца. Каждую секунду. Каждую судорогу.

Я намочил полотенце ледяной водой и безжалостно прижал к ее лицу, стирая следы пота, грязи и лихорадочного румянца. Она дернулась, задыхаясь от холода, ее руки вцепились в мои запястья, пытаясь оттолкнуть, но этот жест был уже не агрессией хищника, а мольбой о пощаде.

Когда я убрал полотенце, ее дыхание немного выровнялось. Ледяная вода сбила пик жара, вернув ей остатки связности мышления.

— За что? — прошептала она, глядя на мое отражение в зеркале.

Ее пальцы все еще судорожно сжимали рукав моей порванной рубашки.

— Если мой отец виноват почему я? Почему я должна платить?

Я наклонился к ее уху, чувствуя, как ее тело снова начинает бить крупная дрожь, теперь уже от холода и истощения.

— Потому что ты всё, что от него осталось, Айрис, — тихо, почти ласково произнес я, — Он сжег мою семью дотла. Он отнял у меня право на нормальную жизнь. И справедливость заключается в том, что его любимая дочь вернет мне этот долг. До последнего цента. До последнего вздоха.

Я развернул ее к себе, подхватил под бедра и, несмотря на раненую руку, перенес обратно в спальню, швырнув на кровать. Она упала на простыни, как тряпичная кукла, мгновенно свернувшись калачиком и подтянув раненые ноги к животу. Ее силы были полностью исчерпаны. Организм, перенесший колоссальный стресс, требовал отключения.

Я подошел к шкафу, достал чистое, сухое одеяло и набросил на нее сверху, полностью скрывая ее хрупкую фигуру.

— Спать, Айрис, — сказал я, останавливаясь у изножья кровати, — Завтра начнется твое обучение. И если ты снова посмеешь взять в руки что-то острее ложки, я сделаю так, что условия в Гринвуде покажутся тебе раем.

Она ничего не ответила. Ее веки тяжело закрылись, дыхание стало глубоким и неровным, она проваливалась в тяжелый, безбилетный сон, где ее ждали новые призраки отмены.

Я повернулся и пошел к выходу. Моя раненая рука пульсировала тупой, ритмичной болью, но этот дикий, первобытный азарт, вспыхнувший во мне во время ее нападения, все еще слабо тлел в груди. Девчонка оказалась куда интереснее, чем я думал.

Щелкнул замок. Я вышел в темный коридор, зная, что эта ночь изменила все правила нашей игры.

Глава 5.

Джейс

Утро пятого дня началось со звонка Маркуса. Кровь в моих жилах после вчерашнего инцидента словно двигалась быстрее, а рана на предплечье, стянутая плотными медицинскими скобами, тупо и ритмично пульсировала под свежей повязкой. Это была хорошая боль.

— Она пришла в себя, Джейс, — доложил Маркус по селектору, — Лихорадка спала около четырех утра. Сейчас показатели в норме. Организм полностью очистился от токсинов. Она сидит на постели. Не мечется. Не кричит.

— Изменения в поведении? — спросил я, застегивая запонку на левом манжете. Правый рукав пришлось слегка ослабить из-за бинтов.

— Она больше не выглядит испуганной. Скорее затаившейся. В ней проснулась порода. Та самая, спесивая гордость Дэмиана Ханта, когда он смотрел на рабочих своих заводов сверху вниз.

Я усмехнулся, глядя на свое отражение в зеркале. Гордость. Самый ценный материал для того, чтобы разбить его на мелкие осколки. Гордость Айрис Хант держалась на иллюзиях о благородстве ее семьи. Значит, пришло время ударить туда, где броня тоньше всего. По ее святыням.

Час спустя я спустился в подземный архив особняка. Среди сотен папок, содержащих компромат на строительные компании города и финансовые отчеты, лежал небольшой кожаный коробок с личными вещами семьи Хант, которые мои люди изъяли из их загородного дома до того, как банк пустил имущество с молотка. Там были фотографии. На одной из них, датированной девятнадцатым годом, стояла Дейзи Хант, мать Айрис. Женщина с такой же хрупкой линией плеч и ледяным, аристократическим разрезом глаз. На ней было закрытое платье из тяжелого темно-изумрудного шелка с высокой горловиной и характерным асимметричным вырезом на левой ключице. Фасон, который шился на заказ у французского кутюрье. Любимый образ покойной миссис Хант, в котором она блистала на благотворительных вечерах, пока ее муж поджигал чужие судьбы.

Я вытащил снимок и передал его Маркусу.

— Найди точно такое же. У тебя есть шесть часов. Ткань, цвет, крой, всё должно совпадать до последнего стежка. К семи вечера платье должно лежать в ее комнате.

— Она поймет намек? — спросил Маркус, принимая фото.

— Она не просто поймет. Это сломает ее внутренний стержень быстрее, чем любая физическая пытка.

В 19:15 я сидел во главе длинного обеденного стола в малой столовой. Горели только свечи, отбрасывая длинные тени на дубовые панели стен. Напротив меня стояли два прибора. Тяжелое серебро, тонкий фарфор, всё то, к чему Айрис Хант привыкла с детства. Но в этом доме роскошь служила лишь декорацией к казни.

Дверь открылась, и Маркус пропустил ее вперед.

Она вошла медленно, высоко подняв голову. Изумрудный шелк мягко шуршал при каждом шаге, идеально облегая ее похудевшую, но теперь прямую фигуру. Темные волосы были аккуратно собраны на затылке, открывая ту самую асимметричную линию ключицы. Но на ее ногах не было туфель, она шла босиком, и порезы, оставшиеся от вчерашних осколков вазы, были скрыты длинным подолом, хотя я знал, что каждый шаг дается ей через силу.

Ее лицо было бледным, но взгляд. Взгляд Айрис Хант изменился. Из него исчез туман нейролептиков, исчез безумный страх. Теперь в нем горела холодная, звенящая гордость оскорбленной до глубины души женщины.