Вина весит девять

Глава 3. Уборщица

Носитель не трогает клиента.

Ни до, ни после. Не подаёт руку, не поправляет одежду, не придерживает за плечо, когда человека ведёт после процедуры. Если клиент падает — можно поймать, это допускается. Всё остальное нет.

Правило четвёртое. Его объясняют в первый же день, и объясняют честно, без методички: прикосновение открывает канал. Кристалл, который ты только что вынул, ещё тёплый и ещё ищет, куда деться. Держи руки при себе, и он уйдёт в контейнер. Не удержишь — уйдёт в тебя.

За восемь лет я нарушил это правило один раз.

Вчера.

Сегодня его нарушили со мной.

Три адреса.

Первый — мужчина сорока лет, развод, четыре ровно.

Он открыл дверь в спортивных штанах и с полотенцем на шее, провёл меня на кухню и всё время, пока я раскладывал инструмент, объяснял, что вообще-то ему это не нужно, что он справляется, что просто друг посоветовал и он решил попробовать.

Подписал размашисто, не читая. Такие потом звонят в Бюро через месяц и спрашивают, можно ли вернуть.

Нельзя. Кристалл уходит в сектор по весу, а из сектора выдают только по решению комиссии, а комиссия собирается по заявлению, а заявление подаёт тот, кто может доказать, что ему стало хуже. Доказать это невозможно, потому что человек уже не помнит, как было раньше.

Я знаю эту цепочку наизусть. Я не рассказываю её клиентам. Это не входит в услугу.

Второй — женщина, кристалл на три и восемь, что-то про мать.

Пока я раскладывал инструмент, она успела рассказать, где училась, кем работала и почему не сложилось с сестрой. Я не задавал вопросов.

Люди говорят сами — это самое частое, чего не понимают снаружи. Считают, что мы вытягиваем. Ничего не надо вытягивать. Человек, который решился, говорит без остановки, потому что через сорок минут этого разговора уже не будет ни с кем.

Руки у неё двигались всё время, пока она говорила. Она собирала со скатерти невидимые крошки, складывала их в горсть, потом раскрывала ладонь и снова начинала собирать. Скатерть была чистая. Я смотрел на эти руки и думал, что она проделывает это движение не первый месяц и, наверное, даже не первый год.

Когда я поднёс сканер, руки остановились.

Так всегда. Тело замолкает первым.

Кристалл вышел чистый, ровный, три и восемь. Я уложил его в контейнер, закрыл, расписался.

— И что теперь? — спросила она.

— Ничего. Отдыхайте.

— Я про то, что теперь будет. Я буду её помнить?

— Будете.

— А что тогда ушло?

Мы не обсуждаем себя с клиентами, но про кристаллы объяснять можно, это входит в услугу.

— Помнить будете, — сказал я. — Только вспоминать перестанет быть больно.

Она посмотрела на свои руки. Они лежали спокойно, впервые за сорок минут.

— А это одно и то же?

— Нет.

Она подумала.

— А как я узнаю, что любила её, если больше не болит?

Я сложил бланк вчетверо и убрал в кейс.

В методичке на этот вопрос есть ответ, он на странице шестьдесят два, и звучит так: «эмоциональная привязанность сохраняется в полном объёме, изменяется только интенсивность негативной реакции при обращении к воспоминанию». Я произносил эту фразу вслух раз двести. Она работает: люди слышат длинные слова и успокаиваются.

В тот день я её не произнёс.

— Не знаю, — сказал я.

Она кивнула, будто именно этого и ждала.

Третий сорвался.

Клиент открыл дверь, посмотрел на кейс и сказал, что передумал. Я собрался и ушёл. Двести штрафа.

Он стоял в дверях, пока я спускался, и я слышал, что он не закрывает. Он закрыл, только когда я дошёл до второго этажа.

Такие мне нравятся больше всех. Они единственные, кто в этой цепочке сказал «нет» вслух.

К шести я закрыл смену.

Тысяча девятьсот девять.

Тысяча девятьсот семь был вчера, и его я не довёз.

Хранилище стоит на северной окраине, там, где кончаются жилые дома и начинается промзона. Здание длинное, в два этажа, без вывески. Окна только на первом, и те закрашены изнутри белым.

Сдача до двадцати двух ноль-ноль. Приезжаешь, снимаешь кейс с плеча, кладёшь на стойку, тебя сканируют вместе с кейсом. Потом контейнеры идут по ленте вглубь, а ты идёшь домой.

Работа несложная. Тяжёлое достаётся тем, кто внутри.

Я пришёл в половине девятого. В зале сдачи было пусто, лампа над стойкой мигала, приёмщик читал что-то в телефоне и не поднял головы.

— Два.

— Вижу.

Он провёл сканером. Лента дёрнулась и поехала.

Я смотрел, как два серых контейнера уходят в проём с резиновыми лентами. Первый — развод, четыре ровно. Второй — мать, три и восемь. За проёмом лента поворачивает и уходит вниз, к сортировке, и что происходит дальше, не видел ни один носитель в этом городе.

Нам это и не положено. Мы возим от двери до ленты.

— По четвёртому есть кто? — спросил я.

Четвёртый — это сектор глухих. Всё, что тяжелее девяти.

— Есть. Но тебе туда не надо, у тебя ничего нет.

— У меня вчера было.

Он наконец посмотрел на меня.

— Слышал. — Он вернулся к телефону. — Не парься, тебе ничего не будет. Тебе никогда ничего не бывает.

Второй раз за два дня мне говорят одно и то же.

Я всё равно пошёл к четвёртому.

Не знаю зачем. Вчерашний кристалл никуда не поехал, он остался в теле, которое к этому времени уже увезли. Смотреть было не на что.

Четвёртый сектор — это дверь в конце технического коридора и окно рядом с ней, узкое, в две ладони, с проволочной сеткой внутри стекла. Дальше идёт помещение, которого я никогда не видел целиком. Видно только начало стеллажа и часть прохода.

Я подошёл к окну.

Кристаллы стоят в ячейках, каждый в своём гнезде, каждый прикрыт колпаком. Свет там дежурный, синеватый. Ряды уходят в темноту, и сколько их — отсюда не понять.

Всё это выглядит как склад. Аккуратный, скучный склад.

Я привёз сюда за восемь лет девяносто одну штуку. Цифру я не считал специально, она просто есть, как есть тысяча девятьсот девять. Девяносто одна вина за чужую смерть, доставленная от двери до ленты человеком, который ни разу не спросил имени.

Я простоял у окна минуту.

За это время внутри ничего не изменилось. Ничего не двигалось, ничего не мигало, ничего не издавало звуков — стекло толстое, оттуда вообще не проходит звук.

Но у меня заложило уши.

Так бывает в лифте, когда быстро едешь вниз: давление меняется, и ты слышишь собственную кровь.

Я стоял в пустом коридоре и слышал ровный низкий гул, у которого не было источника.

Гул был не в ушах. Я проверил: зажал уши ладонями — он остался. Ровный, где-то между висками, чуть ниже, ближе к горлу. Так гудит провод под напряжением, если встать под ним в тишине.

Только провода надо мной не было. Был коридор, дежурный синеватый свет за стеклом и ряды колпаков, под каждым из которых лежало то, что когда-то было чьей-то невыносимой памятью.

Я отошёл от окна на три шага, и гул кончился.

Подошёл — начался.

Отошёл на два — гул был, слабее. На три — не было. Я проделал это четыре раза, стоя один в служебном коридоре государственного учреждения, как проделывают опыт, в котором заранее знают ответ и всё равно проверяют.

Граница проходила ровно между вторым и третьим шагом.

В методичке этого нет. В методичке написано, что кристаллы инертны и не взаимодействуют между собой при соблюдении расстояния в гнёздах. Страница девятнадцать.

Про носителя, который слышит их через стекло, там нет ни строки.

Я отошёл и больше не подходил.

Второй раз за два дня мне хотелось, чтобы кто-нибудь просто объяснил, что происходит.

Я пошёл через боковой коридор, чтобы не выходить под дождь с парадного.

Коридор длинный, освещён через одну лампу, вдоль стены тянутся трубы. Здесь всегда пахнет хлоркой и мокрым бетоном, и от этого запаха у меня всегда пересыхает в горле.

Я услышал их раньше, чем увидел.

Спицы.

Тихий, ровный, очень быстрый стук.

Она сидела на перевёрнутом ведре у стены, под лампой, которая не горела. Ведро было жёлтое, швабра лежала рядом на полу. Девятнадцать лет, может, двадцать. Форменный синий халат уборщицы, рукава закатаны.

Руки не останавливались ни на секунду.

Спица входила, петля сходила, спица возвращалась. Из-под её пальцев свисало полотно — серое, вязаное, длинное. Оно лежало на коленях и уходило вниз, на пол, кольцами.

Я стою в коридоре и смотрю на человека.

За восемь лет я научился не видеть людей, пока их руки неподвижны. Айна просидела в кресле сорок одну минуту, и я прошёл мимо неё четыре раза.

А эту я увидел с восьми метров.

Потому что её руки не останавливались.

— Здесь холодно, — сказал я.

Она не подняла головы.

— Мне не холодно.

Голос был очень тихий. Не робкий — просто тихий, как будто она давно выяснила, какая громкость нужна, чтобы её услышали, и больше не тратила лишнего.

Я подошёл ближе.

Шарф был длинный. Метра три, может, больше. Он лежал на полу неаккуратными кольцами, и нижний край уже посерел от бетонной пыли.

— Кому вяжете?

— Никому.

— Тогда зачем?

Спицы шли ровно.

— Хочу закончить, — сказала она.

Я ждал продолжения. Продолжения не было.

— И когда закончите?

— Не знаю. Когда закончится.

Телефон в кармане завибрировал.

Айна. Адрес, время — завтра, одиннадцать. И одна строчка: «Придёте — увидите сами. Не придёте — я больше не пишу».

Я стоял в коридоре с телефоном в руке, и это было первое за два дня, что не требовало от меня ответа прямо сейчас.

— У вас всё ещё звенит, — сказала девушка.

Я убрал телефон.

— Что звенит?

— Внутри.

Спицы не остановились.

Я посмотрел на неё внимательнее.

Она не смотрела на меня. Ни разу за весь разговор — ни когда я подошёл, ни когда заговорил. Взгляд шёл в петлю, в спицу, в узел. Так смотрят люди, которым чужое лицо мешает думать.

Я такой же, только наоборот.

— Вы здесь работаете? — спросил я.

— Убираю.

— Долго?

— Одиннадцать месяцев.

— Нравится?

Она не ответила. Спица вошла, петля сошла.

— В четвёртом секторе тоже убираете?

Спицы встали.

Впервые за всё время.

— Туда я не хожу, — сказала она.

— Почему?

— Там громко.

Я стоял и молчал.

Я только что четыре раза отмерил шагами границу, за которой начинается звук, которого нет. Я сделал это тайком, в пустом коридоре, и собирался никому об этом не говорить, потому что человек, который слышит склад, идёт не домой, а на медкомиссию.

А девятнадцатилетняя уборщица сказала это вслух, между делом, объясняя, почему не берёт швабру в дальний конец здания.

— Громко — это как? — спросил я.

— Как громко, — сказала она. — Вы же слышали.

Она не подняла головы и не сделала паузы. Она не спрашивала. Она констатировала, как констатируют, что на улице дождь.

Она отложила вязание на колени и начала подниматься. Ведро качнулось.

Я сделал то, что делает любой человек, когда рядом с ним падает ведро.

Я протянул руку.

Она взялась.

Пальцы у неё были тонкие и очень тёплые. Теплее, чем должно быть в этом коридоре. Она держалась за мою ладонь ровно столько, сколько нужно, чтобы встать, — секунду, может, полторы.

Потом её пальцы сжались.

Не как держатся. Как хватаются.

Правило четвёртое: не трогай клиента, прикосновение открывает канал.

Она не была моим клиентом. Я ничего у неё не вынимал, между нами не было ни экстрактора, ни кристалла — только её ладонь в моей.

Но что-то пошло. Я отметил это кожей: не тепло, а как будто ладонь стала тоньше, и через неё в обе стороны потянуло, как тянет в приоткрытую дверь между тёплой и холодной комнатой.

— Отпустите, — сказал я.

Она не отпустила.

Её лицо изменилось. Не испугалось — я знаю, как выглядит испуг, я видел его тысячу девятьсот девять раз. Изменилось иначе. Стало пустым, как будто из-под кожи вынули опору.

Губы шевельнулись.

— Сколько же их у тебя, — сказала она.

Она смотрела не на меня.

Она смотрела мне куда-то под ключицу, правее середины, и смотрела так, как смотрят в окно.

— Отпустите руку.

— Она кричит.

— Кто?

— Внутри. Она кричит всё время. Как вы спите?

И вот тут я поднял глаза.

У неё были светлые глаза, серо-зелёные, с рыжей крапинкой у зрачка.

И в них стояла вода.

Не слёзы. Вода.

Тёмная, спокойная, чуть рябая у края, какая бывает в закрытых водоёмах в конце августа, когда лето уже кончилось, а никто ещё не признал. Я видел её так же ясно, как вижу сейчас эту страницу. Видел линию дальнего берега. Видел, что вода стоит высоко, почти вровень с мостками.

Я знаю эту воду.

Я не был там двадцать восемь лет.

Пальцы девушки разжались, и она пошла вниз.

Я поймал её раньше, чем понял, что двигаюсь.

Она была лёгкая, как та, вчерашняя, и это меня, наверное, и разбудило. Я опустил её на пол, подложил под голову свёрнутый халат и отодвинул ведро.

Дыхание было. Пульс был. Зрачки среагировали на свет от телефона.

Обычный обморок.

Так пишут в протоколе, когда не хотят разбираться.

Она открыла глаза через сорок секунд.

Я знаю точно, потому что считал. Второй день подряд в этом городе все считают.

— Что вы делаете, — сказала она.

Не вопрос. Она смотрела в потолок.

— Вы упали.

— Я знаю.

Она села. Медленно, придерживаясь за стену. Подобрала спицы, проверила петли — ни одна не спустилась — и положила вязание на колени.

Руки снова пошли.

— Такое часто? — спросил я.

— Когда трогаю.

— Кого?

— Кого-нибудь.

Она вязала, глядя в петли.

— Обычно тихо, — сказала она. — У людей внутри одна, две. Их почти не слышно. У вас…

Она сбилась. Петля соскочила, она подцепила её и вернула.

— У вас там очень много. И они не лежат.

— Что значит не лежат?

— Ходят.

Я стоял над ней, в коридоре, где пахло хлоркой, и слушал, как девятнадцатилетняя уборщица объясняет мне, что у меня внутри.

Там ничего нет. Это профессиональное требование. Носитель должен быть пустым — иначе чужое найдёт, за что зацепиться, и не отпустит. Меня проверяли при выдаче лицензии и проверяют раз в год. Последняя проверка была в марте: сканер, две минуты, подпись врача. Ноль.

Я всё это знал, стоя там.

И всё равно поднял руку и потрогал место под правой ключицей, через куртку, через рубашку, — то самое, куда она смотрела.

Под пальцами был шрам. Старый, восьмилетний, аккуратный.

Я не думал о нём, наверное, лет пять.

— Сколько вы их слышите? — спросил я.

— Не считаю.

— Примерно.

Спицы шли ровно.

— Как в столовой, — сказала она. — Когда все говорят.

— Одновременно?

— Да.

— И слов не разобрать?

Она остановилась.

Подняла одну петлю, посмотрела на неё близко, будто там был дефект, и опустила обратно.

— Одно разобрала, — сказала она.

— Какое?

— Имя.

Я стоял и ждал.

— Женское, — сказала она. — Короткое. Я не запоминаю имена, они у меня не держатся.

— Постарайтесь.

— Не надо.

Она сказала это громче, чем всё остальное. Не намного. Но громче.

— Почему?

— Потому что, когда вы услышите, оно станет ваше. — Спицы пошли снова. — Сейчас оно ничьё. Пусть лежит.

Я не стал настаивать.

Не потому что послушался. Потому что стоял в служебном коридоре, слушал стук спиц и понимал, что готов сесть на пол рядом с этим ведром и просидеть здесь столько, сколько понадобится, лишь бы она вспомнила.

Вот это было хуже всего.

За восемь лет я ни разу не задержался нигде дольше положенного. Сорок минут в квартире, десять минут сопровождения, до двадцати двух на сдаче. Я всегда уходил вовремя и всегда с облегчением.

А тут стоял и не уходил.

— Вам туда не надо, — сказала девушка.

— Куда?

— Куда вы завтра пойдёте.

Спицы шли ровно.

— С чего вы взяли, что я куда-то пойду?

— Вы посмотрели в телефон и перестали дышать, — сказала она. — Все так делают перед тем, как пойти.

Я дошёл до конца коридора и обернулся один раз.

Она сидела под погашенной лампой на жёлтом ведре и вязала. Шарф лежал на полу кольцами и уходил в темноту, и не было видно, где он кончается.

— Как вас зовут? — спросил я.

Второй раз за два дня я спрашиваю чужое имя. За восемь лет до этого — ни разу.

— Зоя.

— Зоя, а зачем шарф, если он никому?

Она пожала плечами. Спицы не сбились.

— Хочу посмотреть, как выглядит законченное, — сказала она.

Я вышел на улицу.

Дождь перестал. Асфальт блестел, от труб на крыше поднимался пар, и город стоял вокруг, серый и обыкновенный.

Я шёл к остановке и думал не о ней.

Я думал о том, что она не испугалась.

Человек, который держит меня за руку и говорит, что внутри у меня кто-то кричит, должен испугаться меня. Она не испугалась. Она села обратно на ведро и продолжила вязать, потому что ей надо было закончить.

Испугался я.

Не за неё — она дышала ровно, зрачки реагировали, всё в порядке.

За себя.

Потому что вода в её глазах стояла высоко, почти вровень с мостками, и я знаю только один водоём, где вода стоит так.

И я двадцать восемь лет был уверен, что не помню, как он выглядит.

Глава 4. Пираньи

Носитель не хранит дома ничего.

Ни кристаллов, ни контейнеров, ни расходников. Кейс сдаётся на смену и принимается со смены, инструмент числится за Бюро, и раз в год приходит человек с описью. Обнаружение кристалла в жилом помещении — статья первая, часть вторая. Отзыв лицензии без срока и уголовное.

Восемь лет я не нарушал этого правила.

Восемь лет у меня в квартире лежит кристалл.

Это не противоречие. Я просто никогда не считал его кристаллом.

Аквариум достался мне вместе с квартирой.

Прежний жилец уехал в спешке, оставил мебель, оставил рыб и оставил записку с режимом кормления. Я собирался пристроить их в первую же неделю. Потом выяснилось, что пираньи — это не то, что берут.

Их четыре. Две крупные, две помельче. Они висят в воде почти неподвижно, поворачиваются всем телом, и глаза у них не двигаются вообще. Кормлю через день, мороженым кормом, из пинцета.

Хорошая скотина. Не подходит к стеклу, когда возвращаешься. Не скучает. Ничего от тебя не хочет, кроме еды, и не притворяется, что хочет.

За восемь лет я к ним привык.

Грунт в аквариуме крупный, тёмный, слоем в три пальца. Под корягой, в левом дальнем углу, лежит стеклянный флакон из-под глазных капель. Внутри кристалл.

Он маленький. Меньше вчерашних, меньше любого, что я возил. Мутный, серый, без движения внутри. Я не знаю, сколько он весит, потому что ни разу его не сканировал.

Он появился восемь лет назад. Я проснулся дома, на своей кровати, одетый. На тумбочке лежал он, а под правой ключицей был шов, аккуратный, профессиональный, ещё не заживший.

Я не помню, кто его наложил.

Я вообще не помню ту неделю. Мне сказали, что я болел.

В то утро я кормил рыб.

День был кормовой — через день, я не сбиваюсь. Достал брикет из морозилки, отколол угол, взял пинцет.

Первая берёт корм на середине падения. Вторая ждёт у дна. Две мелкие подбирают то, что упустили. Порядок у них не меняется восемь лет.

Пока они ели, я смотрел на левый дальний угол.

Коряга. Грунт. Ничего.